2. Факты не врут, фактами врут

2. Факты не врут, фактами врут

Историческая оценка места и роли личностей такого масштаба, как Сталин, в особенности его политической деятельности, — дело исключительно сложное, хотя, на первый взгляд, кажется, что все уже и так ясно и давно определено. Мол, история вынесла свой, не подлежащий пересмотру, вердикт. Однако сразу же возникает законный вопрос: кто вынес этот безапелляционный вердикт — историки или история? Думается, что пока мы вправе вести речь не о приговоре истории, а, скорее, историков, взявших на себя миссию беспристрастной Фемиды. Но Фемида — не собственность того или иного историка или исторической школы, ее нельзя приватизировать, как это делается в нашей стране по отношению ко всему.

Истинные масштабы великих людей определяет история, а не историки. Если историки часто ошибаются в своих оценках, то история не ошибается никогда. К сожалению, так повелось издавна в нашей стране, что историки взяли на себя ту функцию, которую призвана выполнять история. Она беспристрастна, над ней не довлеет груз политических симпатий и антипатий, она не подвластна конъюнктуре, наконец, она неподкупна. А именно всех этих качеств так не хватает многим историкам и вообще людям, пишущим на исторические темы.

Я уже подчеркивал, что историческое место той или иной крупной политической фигуры высвечивается лишь с течением времени. Нужна солидная временная дистанция, чтобы иметь возможность вынести более или менее объективное суждение о той роли, которую сыграла та или иная личность. Некоторые ученые-историки считали, что такой временной дистанцией являются не десятилетия, а столетия. Полвека, минувших со времени смерти Сталина, — отнюдь не достаточный срок, чтобы в полной мере и с должной объективностью оценить как всю его политическую деятельность, так и некоторые важнейшие вехи его жизни как государственного и политического деятеля. Бремя прошлого слишком довлеет над настоящим, не говоря уже о диктате политической конъюнктуры, чтобы вести речь о взвешенной и исторически справедливой оценке фигуры Сталина. Оценке значения его деятельности для нашей страны, да и мировой истории в целом.

То, что Сталин был крупнейшей политической фигурой минувшего столетия, сомнений не вызывает практически ни у кого. С этим согласны как его почитатели, так и сколько-нибудь объективные критики и противники. Данное утверждение можно подтвердить многочисленными фактами и аргументами. Я приведу лишь один: если бы Сталин не был фигурой исторического масштаба, то имя его и дела не были бы предметом столь пристального внимания, изучения, ожесточенных споров через пять десятков лет после его смерти. Временные рамки споров вокруг Сталина и его деятельности можно даже значительно раздвинуть: фактически они начались с тех пор, как его фигура взошла на политическом небосводе Советской России как фигура первой величины.

Споры вокруг Сталина, окрашенные порой яростью и другими не менее сильными эмоциями, не только не утихают, но становятся все более жаркими. Одни его ненавидят, другие восхищаются им. Одни считают его чуть ли не самым зловещим персонажем российской истории, другие же ставят ему в заслугу превращение Советского Союза в одну из ведущих мировых держав, авторитетный голос которой стал одним из решающих в определении судеб не только Европы, но и всего мира на протяжении довольно длительного исторического отрезка времени. Где же та поистине невидимая грань, которая разделяет эти полярно противоположные точки зрения?

Колоссальные потрясения, ареной которых стал Советский Союз после смерти Сталина, приведшие в конце концов к развалу страны, реставрация капитализма, причем в его наиболее уродливой форме — в виде сращивания криминальных и властных структур, — делают необходимым новое прочтение исторической роли Сталина. Речь идет о такой переоценке, которая под углом зрения исторической ретроспективы давала бы возможность вынести более или менее объективное суждение о многих сторонах его политической деятельности, в особенности в части, касающейся теории строительства социализма, опасности реставрации старого строя и обострения классовой борьбы по мере достижения успехов в утверждении нового общественного уклада. В научно-политической литературе, не говоря уже о массовой пропаганде, на протяжении десятков лет в нашей стране прочно утвердились в качестве незыблемых, чуть ли не абсолютных истин, положения, мягко говоря, не соответствующие элементарным критериям историчности. Их несостоятельность не могла быть прежде опровергнута доводами чисто научного порядка, хотя эти положения вызывали у мыслящих людей серьезные сомнения и раньше. Только лишь практика, опыт общественного развития с очевидностью раскрыли легковесность, а зачастую и прямую злонамеренность многих «истин», утвердившихся в прошлом. Биография Сталина как политического деятеля нуждается в новом прочтении, новом видении отнюдь не только по той причине, что стали известны многие новые факты и обстоятельства, недоступные прежде. Если говорить по большому счету, то они не внесли и не могли внести что-либо принципиально важного для радикальной переоценки его исторической роли. Новые факты и обстоятельства лишь дорисовывают уже известный портрет, наносят дополнительные штрихи на его облик.

Опыт общественного развития в мире, и в нашей стране в первую очередь, на протяжении полустолетия, минувшего со дня смерти Сталина, дает огромный материал для размышлений. Это касается не только упомянутых выше проблем, но и в целом подхода к пониманию некоторых закономерностей исторического развития. Принимая в качестве достаточно убедительного тезис о поступательном характере исторического процесса, необходимо вместе с тем подчеркнуть, что в этом процессе случаются и колоссальные движения вспять. Эти регрессивные моменты могут кардинально повлиять на судьбы не только отдельных стран, но и на общественные системы в целом. История последнего десятилетия XX века, когда с исторической сцены исчезли Советский Союз и многие социалистические страны, бывшие союзники СССР, ставит много вопросов. И простых ответов на эти вопросы нет и не может быть. В какой-то степени изучение политической биографии Сталина, его теоретических воззрений и практического опыта в строительстве социализма в СССР, внимательный анализ некоторых его предостережений и опасений, касающихся перспектив развития социализма в нашей стране, позволяют лучше понять тот грандиозный поворот в историческом развитии, который произошел на изломе столетий. Осмысление опыта сталинского периода в развитии Советского Союза несомненно поможет понять истоки и причины того, что произошло в конце 80-х — начале 90-х годов в России и в мире.

Надо оттенить еще один важный момент. Смерть политического деятеля такого крупного масштаба, как Сталин, не ставит последнюю точку в его политической биографии. Как показывает исторический опыт, в особенности современной России, да не только ее, но и других стран, вокруг столь сложных исторических фигур после окончания их земного пути начинается настоящая битва, приобретающая не столько научно-исторический характер, но по большей части сугубо политическое содержание. Можно утверждать, что в каком-то смысле их политическая биография после их физической смерти как бы начинается заново. Это касается не только фундаментальной оценки их места в истории своей страны и в мировой истории в целом, но и объяснения важнейших вех в их политической жизни и судьбе. Удивительные метаморфозы выпадают на историческую долю таких людей: часто из гениев они превращаются в заурядных деятелей, из политиков мирового уровня в мелких политиканов, все прижизненные устремления которых, в особенности их достижения, были продиктованы прежде всего ненасытной жаждой власти и упоением самой этой властью.

В этой связи вспоминается мысль известного советского историка М.Н. Покровского, которого в 30-е годы подвергали уничтожающей критике, в частности, за то, что он утверждал, что история — это политика, опрокинутая в прошлое. Конечно, вся злая ирония состоит в том, что по отношению к посмертной оценке роли Сталина М.Н. Покровский оказался на сто процентов прав. Разумеется, его правота в данном отдельном случае не говорит в пользу того, что сама его мысль о политической обусловленности и даже предопределенности исторических оценок и выводов верна с точки зрения критериев науки. В строго научном плане история не должна и не может быть служанкой политики, исполнять роль, которую диктуют политическая конъюнктура и потребности политической борьбы. В таком случае она действительно утрачивает право считаться наукой и превращается в политику, опрокинутую в прошлое. При этом не имеет никакого значения, идет ли речь о событиях давно минувших дней или же о временах не столь отдаленных. Критерии подлинной научности одинаково обязательны для оценки любых событий прошлого.

Вместе с тем, следует подчеркнуть, что историческая наука — это не свод раз и навсегда установленных истин, которые не допускают переоценки сущности того или иного события, характеристики того или иного деятеля. Объем источниковедческих данных по той или иной проблематике может расширяться, дополняться и уточняться, и в соответствии с этим определенные оценки могут пересматриваться, корректироваться и уточняться. Это вполне естественный процесс, отражающий ход исторического познания. Однако он не имеет ничего общего с политической конъюнктурщиной, в основе которой лежат совершенно иные мотивы.

Писать объективно о Сталине — это не значит пытаться найти какие-то оправдания его реальных преступлений или серьезных просчетов в осуществлении политики возглавляемого им государства. Вместе с тем это не значит, что каждое его действие нужно рассматривать под углом зрения того, что оно было задумано злодеем и осуществлялось злодейскими методами. Многие разоблачители Сталина и сталинизма совершенно не учитывают, не понимают или же, хуже того, сознательно игнорируют исторические условия, в которых осуществлялись те или иные действия, предпринимались те или иные шаги. Более того, они часто свои собственные представления навязывают истории, как будто она должна была развиваться в соответствии с их собственными представлениями и понятиями. Не говоря уже о том, что многие вообще имеют более чем смутное представление о том, о чем они берутся писать. При таком подходе исторический материал выпадает из своего реального контекста, и даже будучи порой правильно воспроизведен, он не имеет доказательной силы, поскольку вырван из самой жизненной среды, в которую должен органически вписываться.

Личность Сталина как политического деятеля может быть понята и более или менее объективно оценена лишь в том случае, если мы будем рассматривать его как сложное явление и вместе с тем как определенное единство сущности, причем было бы неправомерно при этом произвольно выделять какое-то одно или сумму качеств его характера и всей его деятельности. Должен использоваться комплексный подход, и вся его деятельность должна рассматриваться именно с таких позиций, позволяющих избежать недопустимой примитивизации.

Ведь совершенно очевидно, даже с точки зрения обыденной человеческой логики, что на протяжении почти тридцати лет управлять таким огромным государством и руководить им в столь сложных исторических условиях не мог деятель, которого его смертельный враг Л. Троцкий называл «самой выдающейся посредственностью»[5]. И тем более странным выглядит тот очевидный факт, что в политической борьбе со Сталиным, этой «выдающейся посредственностью», его блестящие, как они считали себя сами, оппоненты потерпели поражение. Думается, что неприятие сталинизма, самая суровая и беспощадная критика в его адрес с любых позиций не дают оснований подходить к его оценке с заведомо несостоятельными критериями. Для некоторых «историков» Сталин изначально представляется этаким прирожденным злодеем и монстром, и исходя из такого представления, они берутся писать о нем. Уж к ним-то вполне приложимы слова бывшего в свои годы весьма популярным поэта начала XX века С. Черного: «Я исказил все очертанья, лишь в краску тьмы макая кисть?»[6]

Вообще говоря, нет ничего удивительного в том, что на протяжении многих десятилетий как при жизни Сталина, так и в особенности после его смерти, вокруг его имени, его деятельности и его наследия, понимаемого в самом широком смысле, не утихает борьба, происходит столкновение позиций и мнений. Едва ли это имело бы место, если бы мы сталкивались с действительно с заурядной политической личностью, так сказать с «исторической серостью»

Странным кажется то, что именно с деятелем не русского, а грузинского происхождения сопряжены столь ожесточенные и, надо сказать, непримиримые противостояния. Но парадоксы истории часто не поддаются чисто рациональным объяснениям, и пытаться их объяснить, видимо, невозможно. Логически остается предположить, что противостояние в вопросе об отношении к Сталину не имеет национальной окраски и стало выражением гораздо более концентрированным, выходящим за чисто национальные рамки. В каком-то смысле оно обрело мировоззренческий характер, отражая принципиальные различия в подходе к важнейшему этапу истории нашей страны.

Сталин стал органической частью российской истории. И, как однажды заметил патриарх Алексий II, история не имеет лишних страниц. Иными словами, ее надо воспринимать такой, какой она была в действительности, а не приспосабливать к потребностям текущего дня, произвольно вычеркивать из нее то, что было, или же вписывать то, что соответствует чьим-либо интересам. Из истории нельзя произвольно вырывать те страницы, которые кому-то представляются темными или даже позорными. Потомки в состоянии лишь понять прошлое, сделать из него необходимые для себя выводы, дать оценку ему, но они не в силах перечеркнуть то, что уже стало достоянием прошлого. Мы же являемся свидетелями того, как в угоду политическим, экономическим и идеологическим интересам переписывается история, дается однобокая, лишенная даже тени объективности, характеристика не только отдельным личностям, но и целым историческим эпохам. И, как показывает практика, чем меньше масштаб личностей, олицетворяющих собой новую полосу в современном развитии России, тем с большей готовностью они берутся за то, чтобы переписать историю, чтобы найти какие-либо лазейки для проникновения воровским способом на ее страницы. Я уж не говорю о целых легионах «мошенников пера и разбойников печати»[7], которые ныне подвизаются на щедро оплачиваемом поприще фальсификации истории и тотальной дебилизации широких слоев населения, в особенности молодежи.

Фигуры такой исторической величины, как Сталин, никогда не бывают одномерными, ибо они не представляют собой мифологических деятелей, о которых можно с достаточной долей уверенности сказать, что одни творили добро, другие творили зло, и на скрижалях истории эго запечатлено достаточно четко и однозначно. Но даже о личностях, которые в широком общественном мнении представляются в качестве чуть ли не запатентованных исторических преступников, с клеймом, никогда не смываемым, все-таки нужно писать и говорить с должной объективностью. Впрочем, на мой взгляд, серьезные историки далеки от такого примитивного подхода. Зачислить Сталина в разряд наиболее одиозных исторических монстров и на этой базе выносить свои вердикты — это печальный удел тех, кто заинтересован не в подлинном познании истории, а лишь в наклеивании исторических ярлыков.

Писать политическую биографию Сталина, заведомо занимая определенную идеологическую позицию, конечно, можно, но, на мой взгляд, такая работа уже с самого начала обречена на тенденциозность и не будет соответствовать критериям объективности. Речь идет, разумеется, не только о самой концепции работы, но и о подборе и истолковании конкретных фактов, их увязке с реальным историческим контекстом эпохи, в рамках которой протекала его политическая деятельность.

Еще древнеримский историк Тацит писал, что стремится вести рассказ о принципате Тиберия и его преемников «без гнева и пристрастия, причины которых от меня далеки»[8]. Рассматривая политическую деятельность Сталина, конечно, трудно следовать мудрому совету Тацита, тем более, что причины гнева и пристрастия применительно к Сталину от нас совсем не далеки, поскольку они составляют как бы часть современной жизни, и рассчитывать на полную беспристрастность трудно. Однако необходимо стремиться к максимальной объективности, хотя осуществлять это на практике нелегко, если вообще возможно.

С мыслью Тацита перекликается знаменитая фраза из пушкинского «Бориса Годунова»:

«Добру и злу внимая равнодушно,

Не ведая ни жалости, ни гнева».[9]

Описывая «земли родной минувшую судьбу» (а эпоха Сталина и являет собой именно такую минувшую судьбу, которая, однако, отнюдь не во всех своих ипостасях может быть строго отнесена к давно прошедшему времени), волей-неволей каждый занимает определенную позицию. И в этом нет ничего зазорного, поскольку избежать этого — просто выше возможностей человеческого ума и сердца. Важна мера пристрастия, которое довлеет над каждым, кто обращается к столь злободневной теме. Но еще более существенно то, насколько удается подняться над личными пристрастиями и убеждениями, освободить себя от некоего внутреннего голоса, подсказывающего логику мысли и диктующего соответствующие выводы и оценки. В отличие от пушкинского Пимена, следовавшего лишь голосу правды, писать о Сталине и его эпохе «без гнева и пристрастия» в нашу бурную эпоху невозможно. Так что читатель сам должен решать, где автору изменяет чувство объективности, где он не в силу злого умысла, а по вполне естественным причинам не в состоянии преодолеть незримый барьер, отделяющий истину от невольного заблуждения.

История, особенно история современности, всегда, а в наше время в особой степени, была полем и инструментом острейшей политической борьбы, поскольку истолкование тех или иных политических явлений и личностей, отношение к ним превратились в своего рода визитную карточку занимаемой позиции по отношению к современной действительности. В условиях нынешней России, когда она переживает, вполне возможно, самую сложную и самую трагическую эпоху, когда с невиданной доселе обнаженностью выявляются все слабости ее болезненной неспособности извлекать уроки из прошлого, прагматически использовать накопленный опыт, история стала полем противоборства двух принципиально противоположных, не только по своей социальной, но и мировоззренческой сущности, направлений мысли и, соответственно, действий. И, пожалуй, одно из центральных мест в этом противостоянии и противоборстве занимает вопрос о Сталине.

Именно через призму такого отношения к Сталину и сталинизму как чрезвычайно сложному историческому явлению в истории нашей страны необходимо подходить, если мы хотим серьезно разобраться в том, что эти явления представляли собой.

Весьма интересной и своевременной мне представляется малоизвестная или давно забытая мысль из книги бывшего итальянского посла в Советском Союзе Пьетро Куарони, который в разных должностях проработал здесь немало лет. В середине 50-х годов прошлого века он опубликовал «Записки посла» Вот что он писал по интересующему нас вопросу: «Я склоняюсь к мысли, что старые стены Кремля должны были всегда чувствовать, что Сталин как государь всея Руси более соответствовал ее (Руси) настоящей традиции, чем какой-нибудь Николай II. Глупо спорить, был ли Сталин великой исторической личностью. Если один человек против всех с железной волей, с ясной, хотя и бесчеловечной логикой, сумел переделать сверху донизу по всем направлениям такую страну, как Россия — шестую часть земного шара, если один человек, навязывая свою политику, наложил отпечаток, пусть даже в форме реакции и антиреакции, на ход исторического развития мира в течение четверти века, — никто не сможет отрицать, что мы имели дело с одной из тех личностей, которые изредка и лишь в исключительных случаях появляются на мировой арене, и появление которых означает поворот в истории человечества. Может быть, его дело не переживет его, по крайней мере во всей своей логической завершенности, Сталин от этого никак не перестанет быть великой личностью.

Величие добра? Величие зла? Это другой вопрос. Пусть лучше об этом судят моралисты, нежели историки. История скорее регистрирует, чем высказывает свое суждение. Она ограничивается упоминанием на своих страницах имен Аттилы и Карла Великого, Ричарда Львиное сердце и Саладцина[10], Эццелино да Романо[11] и Лоренцо Медичи[12]. И, может быть, в конце концов придут к тому выводу, что в долгой и сложной истории человечества одинаково необходимы добрые и злые, разрушители и созидатели».

Рискуя переборщить по части цитат, все-таки приведу еще одну весьма любопытную и, на мой взгляд, меткую мысль, которую выразил тот же Пьетро Куарони. Он ссылается «на одного старого русского коммуниста-гуманиста», который заметил: «Трагедия России состоит в следующем: Николай Второй был мужественным человеком, одушевленным лучшими намерениями; всю жизнь он искал человека, способного быть хорошим председателем Совета Министров. Если бы он заметил, что нашелся один такой совершенный человек в той социальной группе, где не принято было искать министров, Сталин, возможно, был бы сегодня его светлостью князем Иосифом Джугашвили, кавалером ордена Андрея Первозванного и многих других орденов. Николай Второй, возможно, оставался на троне, и, может быть, люди в России были бы намного более счастливы»

Можно, конечно, расценить данное высказывание как дикую фантазию и недопустимый перехлест. Однако поразмыслить над ним все-таки можно. Хотя, как принято в таких случаях говорить, история не знает сослагательного наклонения.

Цель данной работы предопределяет ее направление, выбор сюжетов, характер используемых материалов, словом, все то, что должно составлять содержание жизни и деятельности Сталина как политической фигуры. Естественно, его политическая биография неотделима от его биографии как личности, его судьба как фигуры исторического масштаба органически переплетена с его личной судьбой. Одной из трудных задач всегда была и остается задача найти всегда существующую, но довольно сложную и отнюдь не прямолинейную, а порой и весьма контрастную связь между особенностями исторической личности и той ролью, которую она сыграла в истории. Внутренняя органическая связь между личными чертами Сталина, особенностями его психологического склада, свойствами характера, жизненным опытом и той политикой, которую он проводил, прослеживается достаточно четко. И на первый взгляд, именно на первый, кажется, что все в этой взаимосвязи ясно, как божий день: одно логически вытекает из другого и объясняется им. Но применительно к личностям столь масштабного плана, каким был Сталин, данная схема взаимосвязи мне представляется чрезвычайно примитивной и мало что объясняющей. По крайней мере, она способна больше запутать картину, нежели ее прояснить.

Действительно, возникает чувство, подобное оторопи, когда начинаешь сопоставлять чисто личные качества и особенности Сталина как просто человека с его исторической ролью. В обычном, чисто человеческом плане, он скорее предстает в весьма скромном виде: ничем, что могло произвести большое, а тем более магнетическое впечатление, он не обладал. Как личность, как просто человек, он несопоставим с тем Сталиным, который вошел в историю. Налицо своеобразная диспропорция между личностью и ролью, которую сыграла эта личность на арене истории. Как личность Сталин довольно зауряден, не наделен демоническими чертами, которыми как бы дышит его политика. Но чем более заурядным с точки зрения возвышенных исторических критериев предстает сама личность Сталина, тем более впечатляющей предстает перед исследователями его политическая деятельность. Какие-то потрясающие внутренние противоречия и диспропорции!

В истории подобные «странности», своего рода аберрации исторической значимости личности, встречались нередко. Но в Сталине они воплотились с какой-то особой силой, зримостью и масштабностью. Могут возразить, что исторические масштабы личности и масштабы деятельности этой личности должны находиться в прямой взаимосвязи и взаимозависимости. По определению это так. Однако общее правило предполагает и исключения, в разряд которых вписывается Сталин.

Я писал не биографию Сталина как человека, а биографию Сталина как политика и государственного деятеля. Само собой разумеется, невозможно было оставить вне поля зрения и личные черты и качества Сталина как человека, общий рисунок его жизни. Но эти моменты всегда находились как бы на втором плане. О них я писал в той мере и тогда, когда и насколько они помогали понять политические действия Сталина, раскрывали его качества как государственного и политического деятеля.

Общей чертой многочисленных книг и статей о Сталине как в нашей стране, так и за ее рубежами, является однобокая, упрощенная и в какой-то степени примитивная трактовка одной из самых важных проблем, касающихся политической биографии Сталина. Я имею в виду вопрос о той роли, которую играла в политической биографии Сталина власть, обладание ею и понимание сущности этой власти. В своем подавляющем большинстве биографы Сталина и вообще люди, пишущие о нем, априори исходят из того, что власть для Сталина всегда была и до последнего его вздоха оставалась главной целью его жизни. Даже не просто главной целью, а точнее сказать, — самоцелью. Именно на этой основе строится зачастую анализ его действий и мотивация его поступков. Отсюда проистекает и все остальное, что как бы автоматически присовокупляется при характеристике его личности как политика. Но ведь известно, что политика — это сфера, в которой поступки важнее, чем личные качества или намерения. Вместе с тем, политика представляет собой прежде всего сферу действий, значимость которых определяется их практическими последствиями.

Иными словами, — и история это убедительно доказала — власть, как правило, не является самоцелью в широко понимаемом историческом процессе. Она по большей части выступает в качестве орудия, инструмента, средства достижения определенных политических и иных целей. Даже самые извращенные люди, добившиеся власти, используют ее отнюдь не только и не столько для удовлетворения своих личных амбиций и своего безграничного тщеславия. В приложении к Сталину, с моей точки зрения, есть более чем достаточно оснований считать, что для него власть была прежде всего и главным образом орудием достижения определенных политических целей. Она не имела в его глазах своей собственной, отделенной от политических и государственных устремлений, ценности. Можно со всей решительностью и пылом осуждать цели, во имя достижения которых Сталин использовал свою власть (это, конечно, зависит от исходной позиции того или иного критика), но, как мне представляется, изображать Сталина в качестве человека, лейтмотивом поведения которого было исключительно стремление к обладанию личной и безграничной властью, — значит серьезно упрощать характер исторического феномена, каким предстает перед лицом не только его современников, но и потомков Сталин.

Именно в данном вопросе мой подход к политической биографии Сталина и отличается от многих других. Я стремился на протяжении всего изложения материала показать, что политические мотивы лежали в основе большинства действий Сталина как во время борьбы его за власть, так и после обретения оной. Если мы на все действия Сталина и на всю его политическую биографию будем смотреть только или преимущественно под углом зрения борьбы за личную власть, то, боюсь, не сможем правильно понять и дать достоверную историческую оценку его политической биографии и вообще его роли в истории нашей страны и всего мира. Подобный подход слишком прост, слишком заманчив своей простотой и внешней убедительностью. Но поэтому он и узок, маломасштабен и во многом примитивен. Он в корне искажает не только фигуру самого Сталина, но и саму историческую эпоху, в которой развертывалась его деятельность.

Признаюсь, что во время работы над книгой на первый план выплывала довольно любопытная задача: не столько убедить потенциального читателя в своем понимании излагаемого материала или описываемого события, сколько самому разобраться в нем и, по возможности, составить объективное суждение. В каком-то смысле в процессе написания книги я сам стремился познать Сталина как политика, понять смысл и логику его действий, которые часто казались и кажутся порой до сих пор не поддающимися логическому объяснению. По крайней мере, они зачастую не укладываются в рамки элементарного здравого смысла.

Еще один момент заслуживает того, чтобы на нем специально остановиться: я имею в виду объективность. Как уже отмечалось выше, быть беспристрастным любой автор, особенно пишущий на острые политические и исторические темы, просто не может. В любом случае, при любых стараниях всегда будут проглядывать его собственные пристрастия, симпатии и антипатии, порой злорадство и даже ненависть. Предвзятость может выражаться не только в тенденциозной оценке фактов, но и в самом их подборе автором, в том, что выгодные для его концептуального подхода материалы он будет охотно использовать, а невыгодные просто игнорировать. Поэтому апеллировать к так называемой объективности в оценке роли Сталина в нашей истории — дело бесперспективное. Но определенные политические или идейные пристрастия не должны вредить достоверности изложения событий и фактов, их оценке в соответствии с исторической реальностью. Путь к истине не загораживают всякого рода чувства, будь то любовь или ненависть, они лишь накладывают на поиски этой истины своеобразную печать. Главное — это достоверность, без которой сам процесс поиска истины превращается в простой фарс или же сознательное надувательство. Такое толкование принципа объективности, возможно, и покажется кому-то странным и недопустимым в таком деле, как написание биографии политического деятеля. Однако я еще раз хочу подчеркнуть, что полной объективности, личной самоустраненности автора от того, что он пишет, не бывает.

Для характеристики Сталина как личности исторического формата использовалось и используется множество эпитетов и метафор. Но все они, даже взятые в своей совокупности, конечно, не могут со всей полнотой отразить масштабы и противоречивость его фигуры. Они лишь оттеняют отдельные черты его характера и деятельности, оставляя как бы в полумраке всю грандиозность этой неординарной личности. Наиболее часто для характеристики Сталина используют такие понятия, как диктатор и тиран. Или же (из противоположного идеологического лагеря) — великий государственник и строитель новой России, продолжатель дела тех, кто посвятил свою жизнь возвеличиванию державы.

В сугубо политическом смысле он, конечно, был диктатором. Наиболее типичные и характерные черты диктатуры были присущи стилю и методам его правления. Однако, на мой взгляд, сталинская диктатура была диктатурой особого рода, отличавшейся от классических диктатур, знакомых нам из истории. Я не склонен присоединяться к мнению тех, кто считает, что власть, стремление обладать всей полнотой власти, что называется, наслаждаться этой властью, были самоцелью его политической философии. Будучи человеком широкого исторического кругозора и вместе с тем личностью чрезвычайно прагматической, Сталин прекрасно понимал, что власть сама по себе не может быть самоцелью. Она всегда была и остается лишь орудием, инструментом достижения определенных целей. В этом смысле диктатура Сталина была социально осмысленна и социально целенаправленна. Он стремился, опираясь на свою необъятную власть, переломить законы исторического развития и построить в стране новый общественный строй, хотя объективных предпосылок, как утверждали ортодоксальные марксисты, для этого не существовало.

Встает вопрос: в какой степени ему удалось добиться реализации своей цели и насколько прочным оказались фундамент и само здание нового общественного строя, созиданию которого он посвятил свою жизнь? Смерть застала его на том этапе развития Советского Союза, когда явственно стали проявляться некоторые, пока еще не совсем явные, но уже достаточно симптоматичные признаки угрожающего свойства. За фасадом бурного экономического и военного роста уже маячили серьезные проблемы экономического, социального и иного характера, которые во весь свой рост проявили себя позднее, уже после его смерти.

Но уже тот факт, что сталинская система, взятая в самом широком смысле, а не только в смысле методов правления, значительно пережила своего создателя, говорит о многом. По крайней мере о том, что она не стояла на глиняных ногах, имела под собой прочную опору. Достижения сталинского периода еще на ряд десятилетий служили своего рода базой для развития страны. Поэтому есть основания сказать, что эта диктатура особого рода была настолько жизнеспособна, что на многие годы смогла пережить своего создателя. В этом одно из коренных отличий сталинской диктатуры от классических диктатур, которые, как правило, исчезают с исторической арены вместе со смертью своего создателя.

Могут возразить: ведь процесс десталинизации в форме разоблачения культа личности Сталина начался чуть ли не вскоре после его кончины. О какой прочности его системы в таком случае можно вести речь? Но дело в том, что процесс разоблачения культа личности Сталина, если говорить обобщенно и до некоторой степени упрощенно, затрагивал прежде всего личность самого вождя, а не системы, созданной им. С этим серьезно спорить трудно, если вообще возможно. В этой связи позволю привести слова упоминавшегося уже выше Р.Пэйна: «Он пришел к власти, когда революция была истощена и предана, и он разрушил ее. На ее руинах он воздвиг монумент самому себе. Это — прочный монумент, и мы бы ошиблись, если бы подумали, что его смерть положила ему конец. Он — один из тех, кто всегда восстает из мертвых. Его дух, его энергия остаются… Этот небольшой, молчаливый, покрытый оспинами человек с укороченной рукой, с почерневшими зубами и желтыми глазами, был величайшим тираном своего времени и, возможно, всех времен»[13].

Я не стану спорить по поводу того, был ли Сталин тираном, а тем более величайшим тираном всех времен и народов. Ответ на этот вопрос читатель даст сам себе, ознакомившись с предлагаемой его вниманию книгой. В конце концов, унаследованное нами из истории древней Греции понятие тирания настолько туманно и порой неопределенно, что под него можно подгонять очень многие исторические явления. Кстати, в самой Греции первоначально тираном считался лишь тот властитель, который захватил власть незаконным путем. Что касается других свойств власти тирании, то они получили свое нынешнее содержание впоследствии. К тому же, на мой взгляд, данное понятие больше тяготеет к классу морально-этических, нежели политических категорий.

Однако бесспорно и неопровержимо одно: Сталин был жестким и жестоким правителем. Соображения гуманизма он трактовал с чисто классовых позиций — насколько это соответствует интересам господствующего в Советской России класса. Волю же и интересы этого класса, как он считал, воплощала его политическая линия. Противников этой линии он рассматривал не только в качестве своих политических оппонентов, но и как личных врагов. Впрочем, в этом он не был историческим уникумом. В истории России и других стран можно найти десятки аналогичных примеров.

Однако в некоторых работах авторы как бы забывают об этом и всецело концентрируются исключительно на проявлениях деспотизма Сталина как явлении уникальном в своем роде. Нисколько не оправдывая Сталина и не стремясь снять с него ответственность за его действительную вину по части террора и репрессий, не следует забывать и о том, что в истории подобное — не столь уж редкое явление. К тому же — и это самое важное — нельзя искусственно абстрагироваться от суровых реалий эпохи, в которую он жил и действовал. На жестоких деяниях Сталина лежит скорее суровая печать суровой эпохи, чем собственно его личности. А точнее говоря, на первом месте стоят прежде всего исторические объективные причины, а потом уже и личные качества самого Сталина. В связи с этим стоит привести оценку, данную личности Сталина влиятельным американским журналом «Life», который на протяжении многих лет определял человека года. Так, человеком 1939 года он назвал Сталина. Примечателен при этом вывод, сделанный журналом: «История может не любить его, но история не может его забыть»[14].

Когда Сталина называют тираном, деспотом, вселенским злодеем, которому абсолютно чужды были понятия добра, гуманизма и т д., естественно, прежде всего в вину ему вменяется полное попрание прав личности и элементарных свобод человека. Вопрос о правах личности, о правах человека сейчас на все лады расписывается как краеугольный камень современного человеческого общества. Я не стану вдаваться в дискуссию о том, что сама постановка вопроса о правах человека нуждается в историческом подходе, что в каждую эпоху она имела свои специфические особенности и качества. Кроме того, права личности ни в коем случае нельзя отрывать, а тем более противопоставлять обязанностям этой самой личности. Поскольку без определенных обязанностей со стороны личности вообще не стоит вести речь о ее правах. Обе стороны этого вопроса неразрывно связаны и неотделимы одно от другого. Но ныне только и слышишь гимны о правах личности. Об обязанностях же личности предпочитают не говорить, как будто эти обязанности нечто малосущественное, своего рода бесплатное, но необязательное приложение к правам личности.

Эта проблема носит глубоко философский смысл, и я затрону ее лишь в одном аспекте: как она приложима к Сталину и его деятельности вообще. Этот, и только этот аспект проблемы нас интересует в данном случае. Сталин еще на заре своей революционной деятельности касался этой проблемы и дал, на мой взгляд, достаточно четкое, ясное и недвусмысленное ее толкование. Принципиальная его позиция сформулирована в работе «Анархизм или социализм», опубликованной в конце 1906 — начале 1907 гг. Вот что он писал: «Краеугольный камень анархизма — личность, освобождение которой, по его мнению, является главным условием освобождения массы, коллектива. По мнению анархизма, освобождение массы невозможно до тех пор, пока не освободится личность, ввиду чего его лозунг: «Всё для личности». Краеугольным же камнем марксизма является масса, освобождение которой, по его мнению, является главным условием освобождения личности. То есть, по мнению марксизма, освобождение личности невозможно до тех пор, пока не освободится масса, ввиду чего его лозунг: «Всё для массы».

Ясно, что здесь мы имеем два принципа, отрицающие друг друга, а не только тактические разногласия»[15].

Из процитированного текста вытекает, что Сталин вовсе не был нигилистом в вопросах прав личности. Более того, он выступает последовательным поборником коренного решения данной проблемы посредством освобождения не отдельной личности, взятой самой по себе, а как части коллектива, как составной части массы людей. Можно спорить о том, насколько такая постановка вопроса универсальна и целесообразна. Но едва ли есть основания считать Сталина принципиальным противником самого принципа прав человека, прав личности. Совершенно очевидно лишь то, что права личности он ставил на второй план по отношению к правам массы.

И это была не просто абстрактная теоретическая установка, а глубокое убеждение. И это убеждение трансформировалось в целостную систему государственных и политических действий в период власти Сталина. Такова, на мой взгляд, сущность его позиции по данному вопросу. Здесь недопустимы упрощения. Можно соглашаться или не соглашаться со сталинской постановкой вопроса о правах личности. Но нельзя голословно отрицать того простого факта, что и его трактовка данной проблемы имеет свои положительные черты.

Думается, что в наше время, когда господствующей идеологией стараются всеми способами сделать воинствующий либерализм с его неизменным приоритетом отдельной личности над коллективом, сталинская постановка вопроса приобретает особую актуальность и даже злободневность.

Но нельзя ограничиться лишь сказанным выше по вопросу о правах личности в сталинском понимании. Могут возразить, что в самой постановке этого вопроса уже содержалась недооценка фундаментальных прав личности. И эта недооценка коренилась в противопоставлении прав отдельной личности правам коллектива. Действительно, известного противоречия здесь отрицать нельзя. Однако корень вопроса все-таки в другом: что ставить во главу угла — права отдельной личности или же права масс населения? Ответ на этот вопрос целиком и полностью зависит от того, на каких позициях стоит человек, отвечающий на него, — на позициях либерализма или на позициях социализма. Я склонен считать, что историческая правда на стороне тех, кто реальный залог реализации прав личности видит в том варианте, который защищал Сталин.

Это, так сказать, вопрос теории. Что же касается практики, то противники Сталина и сталинизма с полным на то основанием утверждают, что практика, реальная жизнь народов в Советском Союзе отмечены массовыми нарушениями прав как отдельно взятой человеческой личности, так и целых народов. Против этого, как говорится, не попрешь!

Но это уже другая плоскость проблемы, требующая своего основательного и конкретного рассмотрения, учета исторических причин и обстановки, государственной и политической мотивации и т. д. Эти вопросы займут свое место в соответствующих главах книги. Здесь мне хотелось лишь обозначить пунктиром саму проблему и высказать самое общее суждение по поводу взглядов Сталина на данный вопрос. Тем более, что он, в сущности, является главным историческим обвинением в адрес Сталина. От него в разной степени отталкиваются все критики политики сталинизма и мой личности вождя.

В этом контексте я считаю уместной привести концентрированную политическую оценку роли Сталина в истории, содержащуюся в таком респектабельном издании, каким всегда была Британская энциклопедия. Можно соглашаться или оспаривать эту характеристику, но игнорировать ее нельзя. Вот эта обобщенная характеристика: «На протяжении четверти столетия, вплоть до своей смерти в 1953 году, советский диктатор Иосиф Сталин обладал, вероятно, большей политической властью, чем какая-либо другая историческая фигура. Сталин осуществил индустриализацию Союза Советских Социалистических Республик, насильственно коллективизировал сельское хозяйство, укрепил свои позиции посредством интенсивного полицейского террора, что помогло победить Германию в 1941–1945 гг., и значительно расширил советский контроль, поставив под него ряд восточноевропейских государств. Он был главным архитектором советского тоталитаризма и прекрасным, но феноменально безжалостным организатором; он уничтожил остатки индивидуальных свобод, но терпел неудачу в обеспечении процветания человеческой личности. И все же он создал мощный военно-промышленный комплекс и ввел Советский Союз в ядерный век»

И далее:

«Не подлежит сомнению то, что Сталин оказал огромное влияние на жизнь большего числа людей, чем какая-либо иная фигура в истории. Но оценка его общих достижений до сих пор, спустя десятилетия со дня его смерти, представляет собой чрезвычайно противоречивую проблему. Историки еще не достигли какого-либо определенного согласия относительно ценности его свершений, и маловероятно, что когда-либо достигнут»[16].

Думаю, что на весах Фемиды трудно взвешивать и сопоставлять как благие деяния, так и злодеяния той или иной исторической личности. Ведь недаром великий итальянский поэт Данте в своей «Божественной комедии» восклицал:

«Чей хуже грех — не взвесишь на весах.»

И дальше:

«Но в том — часть нашей радости, что мзда

Нам по заслугам нашим воздается,

Не меньше и не больше никогда».[17]

Значит, окончательный исторический приговор всегда остается за самой историей.

Я был далек от мысли своей работой вынести какой-либо исторический вердикт о роли Сталина в нашей истории. Это, разумеется, и не в моей власти, и не во власти других историков, какой бы степенью компетентности, объективности и даром исторического жизнеописания они ни обладали. Сама история, как считали древние мудрецы, — это память народов, и эта память не может быть стерта из анналов человеческого бытия. История учит многому, и одним из ее уроков является вывод: лишь великие события создают великих людей. Думаю, что данное положение приложимо к Сталину если не по всем, то по многим параметрам.

* * *

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >