Часть шестая Долгая оборона

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Часть шестая

Долгая оборона

Турецкая пословица гласит: одно несчастье лучше, чем тысяча советов. Шестилетняя война с Россией, начавшаяся в 1768 году, стала таким несчастьем. Она закончилась Кючук-Кайнарджийским договором в 1774 году. Главной стала даже не столько потеря огромных территорий, сколько утрата престижа и средств, возник миф о рухнувшей империи. Черное море было османским озером как минимум с 1453 года, огромную роль в государственных доходах играли налоги с товаров, двигающихся по Дунаю из Центральной Европы или по Днестру и Днепру из России.

Крым с его очень смешанным населением являлся сердцем татарского государства под управлением династии Гиреев. Гиреи претендовала на то, что являются старшими потомками Чингис-хана, и в то же время приняли сюзеренитет османов. Существовали и другие татары, которые приняли сторону России, особенно ногайцы на Северном Кавказе (со временем их начали использовать для полицейских функций, и их длинный хлыст, nagayka, стал ярким образом в революционной иконографии). Теоретически Северный Кавказ был турецким, и горные племена черкесов, жившие в его западной части, являлись (опять же в основном теоретически) мусульманами. На Кавказе турки и их союзники держались довольно упорно, но на Балканах и в дельте Дуная ситуация оказалась плачевной.

Однако плачевнее всего ситуация для османской империи обернулась на море. Русский флот неожиданно появился в Средиземном море, команды для него частично набирались из британских моряков – характерная иллюстрация креативного способа, которым Россия использовала иностранцев. Началось все, конечно, с самой императрицы, которая происходила из правящей династии Ангальта, немецкого княжества размером со скромное поле для гольфа. Она захватила трон в 1762 году, когда ее любовник скамеечкой для ног размозжил голову ее мужу. Несчастный муж, Петр III, унаследовал трон шестью месяцами ранее после смерти своей тети, императрицы Елизаветы, появился на ее похоронах абсолютно пьяным и приказал заменить заупокойную молитву пением «Te Deum».

Но теперь эти северные варвары положили конец османской монополии на Черном море. Их флот, вызвав всеобщее удивление, очутился у берегов османской Греции, где офицеры попытались поднять православных на восстание. Затем русские корабли двинулись к порту Смирна, а в 1770 году разгромили османский флот у Чесмы, возле острова Хиос, продемонстрировав превосходно качества своей артиллерии, так и высокое искусство мореплавания. Характерной особенностью османского мышления оказалось то, что они даже не могли понять, как русские попали сюда: разве река под названием Рейн не течет через всю Европу?

Здесь нам придется обратиться к главному правительственному органу в Константинополе, Баб-и Али, Блистательным Воротам Государства, центральному месту принятия решений – в офранцуженной передаче, которая появилась в ту эпоху, это название стало звучать как «Порта». Когда в 1774 году закончилась война, Порте пришлось смириться с потерей монополии на Черное море. Россия стала доминирующей силой на Северном Кавказе и была на пути к захвату Грузии. Крым получил формальную независимость, правителем его стал один из Гиреев, Шахин – очень красивый молодой человек и, по слухам, один из любовников Екатерины. Другой Гирей влюбился в мисс Паттерсон из Эдинбурга и обратился в шотландский протестантизм, когда ее отец (юрист) заявил, что не позволит своей дочери выйти замуж за восточного человека, даже если это принц. Она все еще жила в своем крымском дворце, когда британская армия высадилась здесь пятьюдесятью годами позднее, а ее отделенный потомок, женившись на фон Герсдорф, устроил последнюю свадьбу в светском обществе в нацистской Германии.

Затем последовала война между крымскими и ногайскими татарами, и в итоге в 1783 году Россия впрямую аннексировала Крым. Единственное, что мог сделать султан – это попросить, чтобы его признали защитником мусульман. Екатерина Великая согласилась, но на условии, что она также будет признана в неопределенном статусе защитника христиан в Османской империи, что долгое время вызывало беспокойство у Европы.

Теперь, когда русские корабли (некоторые из них были греческими, поднявшими выгодный флаг) ходили по Босфору, а татарские и черкесские беженцы заполонили Анатолию, когда были потеряны территории, изначально являвшиеся мусульманскими, для государства наступил кризис. Конечно, умные люди уже давно предупреждали о грядущем наступлении тяжелых времен, но их почти не слушали, потому что система пока еще работала по инерции, и изнутри на нее оказывалось слишком малое давление, чтобы добиться перемен. Даже православная церковь была вполне удовлетворена и действительно не хотела никакого внешнего контроля за своими делами – в это время немецкие путешественники, посетившие гору Афон, обнаружили, что для подпирания дверей, а иногда и для растопки печей здесь используются византийские манускрипты. Многие тысячи янычар вытягивали государственные средства и зачастую продавали свои именные документы армянским спекулянтам.

Султан реально мог управлять только тем, что именовалось Хюдавендигаром – по сути, лишь старым османским районом вокруг Бурсы, включающим теперь и Константинополь (этот регион все еще потребляет две трети турецкого ВВП). В других местах правили местные вожди, не обращавшие особого внимания на султана. Северная Африка давно обрела фактическую независимость и находилась в составе империи лишь формально, хотя происходившее от янычар и местных женщин семейство Кёлоглы все еще обладало здесь некоторой властью и даже влияло на турецкие дела. Египет оставался лишь под внешним контролем, а арабы Сирии и Ирака имели собственные налоговые системы, доившие местное население, подчинявшееся местным вождям от них центральной османской власти поступали лишь ограниченные средства, да и то с сильным запозданием.

В самом худшем виде такое имело место в румынских землях, в Валахии и Молдавии. Там местные династии с некоторой помощью вымерли. Власть и права на налоги каждый год продавались с аукциона среди богатых греков района Фанар в Константинополе. Эти люди жили в красивых домах, группировавшихся вокруг православной патриархии. Один за другим Судзусы, Гикасы (православные албанского происхождения), Маврокордатосы прибывали в валахскую столицу, а затем в Крайову со своими родственниками и охраной из албанцев, тащивших большие пустые сундуки. Затем следовало официальное заявление о вступлении в права нового законного правления, а потом начинался сбор налогов. После этого местное крестьянство исчезало, оставляя свое имущество для конфискации. Затем прибывал другой грек, который мог назвать себя хоть королем Гика XIV, и делал все то же самое. Но со временем формировалось национальное сознание, и в четвертом поколении все эти Гики и Судзусы становились либеральными националистами, ссылавшимися на (утрированное) латинское происхождение румынского языка и относящими себя к кузенам французов.

С чего надо было начинать реформу империи? Что поразило власть предержащих после Кючук-Кайнарджийского договора, так это выдающийся успех русских армий. Поэтому первым шагом стала военная реформа, и тут огромным препятствием стали янычары. Их нельзя было упразднить, и уже не было денег от них откупаться. Султан Абдул-Гамид I (правил с 1774 по 1789 год) забрал власть у дискредитированного Мустафы III и начал тщательное планирование. Требовалось построить совершенно новую армию и научиться военному делу у Запада. Самыми полезными иностранцами были французы, и было известно, что у них хорошая артиллерия.

Раньше в империю тоже приезжали разные западные специалисты, но на практике они не могли ничего добиться из-за религиозного консерватизма, а также просто из-за чувства ревности турок к всезнайкам-иностранцам. Даже когда они переходили в ислам, как сделал лучший из них, Хамбараси Ахмед-паша, им все равно чинили трудности, просто как слишком неудобным людям.

Теперь же, с санкции французов, в Константинополь прибыл артиллерийский специалист, еще один венгр, барон де Тотт – вероятно, словак (Tot в венгерском языке – грубое слово, эквивалентное слову «ниггер»). Он создал новую артиллерийскую службу, хорошо натренировал своих бомбардиров, а затем приступил к решению второстепенных проблем.

Но подготовка артиллеристов заключалась не только в умении стрелять, для артиллерийской службы требовалось знание математики – а улема закрыл школу математики пятьдесят лет тому назад на основании того, что там изучаются секреты, оставленные шайтану. Теперь в это тяжело поверить, поскольку турки, подобно русским, имеют прекрасные математические традиции, в последние годы они совершили по настоящему успешный прыжок в компьютерную цивилизацию. Однако барон де Тотт, со всеми своими четырьмя прекрасно написанными, но, возможно, весьма приукрашенными, томами воспоминаний, имел в активе только свою артиллерийскую службу, и янычарам он не нравился.

В 1787 году, надеясь отвоевать назад Крым, османы снова объявили войну России, ожидая, что шведы, тоже напавшие тогда на Россию, отвлекут значительную часть русских сил. Это ожидание частично оправдалось – русские не смогли собрать все силы против Турции, отчасти из-за шведского натиска, но в основном потому, что они оказались отвлечены событиями в Польше и Французской революцией. На Кавказе туркам удалось даже одержать ряд побед, но они ничего не дали, потому что австрийцы присоединились к своим русским союзникам и снова захватили Белград, хотя из-за давления со стороны Франции вынуждены были отдать его назад.

Эта бессмысленная война тем не менее выделяется одним эпизодом, который демонстрирует проблемы развития. Барон де Тотт создал артиллерийскую службу, но для ее эффективной деятельности отсутствовали нужные ресурсы. Что вы выберете – большую мощную пушку или несколько меньших? Османы выбрали большие пушки и разместили их в крепости Очаков, расположенной в устье Днепра. Но большое ядро не попадало в цель, при этом громадный заряд разрушал пушку. В итоге Очаков пал. Подобные эпизоды вызвали бурные споры в Константинополе – являются ли все иностранцы поголовно предателями или же требуется еще больше иностранных специалистов для более глубоких реформ?

Абдул-Гамид I умер в 1789 году, и его преемником стал энергичный племянник – Селим III (правил с 1789 по 1807 год). Именно при нем началась активная и целенаправленная вестернизация Турции. Новому султану пришлось столкнуться с тем, что позднее стало известно как «Восточный вопрос». Он достаточно прост и остается с нами до сих пор: что будет с Турцией? В этот вопрос вовлечено все: стратегия, экономика, религия. Может ли православная Россия восстановить Византийскую империю, снова завоевав Константинополь? Для этого ей требовался союз с Англией либо с Францией, с каждой из них она могла бы победить и разделить Османскую империю. В 1798 году этот вопрос впервые встал ребром: Наполеон высадился в Египте.

История современной Германии по Томасу Нипперди начинается с фразы: «В начале был Наполеон». Именно он встряхнул старую Священную Римскую империю от верхушки до самого основания и поставил Германию на ее современный курс развития, совершив нечто вроде экспорта туда аналога Тридцатилетней войны. Наполеон произвел подобное же действие и в Испании: Пиренейская война с испанской (а не британской!) точки зрения стала началом долгой гражданской войны, все еще не до конца затихшей.

В Османской империи в это время тоже началось что-то вроде гражданской войны между модернизаторами и консерваторами, и она тоже в некотором роде еще не завершена. Революция 1789 года дала Франции огромную энергию, и к 1797 году она совершила завоевания, которые намного вышли за пределы продвижения старого режима: были созданы зависимые от Франции государства в Германии и Италии, включая старую Венецианскую империю; были захвачены Нидерланды, Бельгия и Голландия.

Новый революционный режим, возглавленный выдающимся генералом Наполеоном, воспринял все цели своего слабого предшественника. Франция потеряла Индию и Америку, уступив их британцам. Почему же не получить взамен гораздо больший приз – Левант или Ближний Восток? Помимо всего прочего – во всяком случае, для мечтателей, крутящих глобус в Париже, – занятие этого региона позволила бы Франции угрожать британцам в Индии, либо двинувшись сухим путем через потенциально союзную Персию, либо даже прорыв от Суэца до Красного моря канал, пригодный для военных кораблей.

В июле 1789 года, Наполеон, тогда 28-летний, вообразив себя фараоном, тайно провел свои корабли мимо британского флота и высадился в Египте. Он обратил в бегство аристократию мамелюков, составлявшую основу верблюжьей кавалерии, самые же умные из них поняли, как из ситуации можно выжать что-то для себя – освобождение от жесткой тирании турок. Около года все шло неплохо, хотя французы оказались заперты в Египте, потому что британцы под командованием другого харизматичного персонажа, Нельсона, наконец-то отыскали французский флот и разнесли его в клочья.

Затем Наполеон двинулся на собственно турецкую территорию, где потерпел несколько неудач и запятнал свою репутацию, приказав вырезать пленных. В 1799 году, поняв, что потерпел поражение в своей авантюре, он тайно вернулся во Францию, где вскоре объявил себя императором. Но он открыл «Восточный вопрос», а также направил Египет курс на вестернизации. Это было сделано совершенно сознательно, с использованием коренных египтян и французских офицеров, оставшихся в Египте. Именно тогда выдвинулась такая яркая фигура, как Мехмет Али.

Мехмет Али был по происхождению албанцем, но всю жизнь говорил на турецком языке. Он создал в Египте современные и вполне надежные армию и флот; он привлек иностранных специалистов, чтобы модернизировать промышленность; он вторгся в Аравию и поставил под свой контроль фанатичную секту ваххабитов, которая там возникла. Селим III ничего не мог противопоставить ему, поэтому признали его вице-королем – по факту суверенным правителем Египта. Можно даже сказать, как предполагает турецкий историк Шериф Мардин, что в тот период все современное в империи шло из Египта, в то время как Багдад превратился в мертвый груз.

В 1807 году Селим оказался перед угрозой нападения англичан (которое было отражено, потому что французский посол помог организовать оборону столицы), а также перед опасностью новой войны с Россией. Это была странная война, потому что собственные войска Селима, янычары, были слишком заняты своим бизнесом, чтобы двинуться на фронт – в результате туда попала лишь половина от каждого полка. Но в 1812 году Наполеон напал на Россию, и Турции удалось заключить мир, за который пришлось расплатиться значительной территорией вдоль побережья Черного моря и районом к северу от дельты Дуная, именуемом Южной Бессарабией (по-турецки он назывался Бучак, что означает «угол»). Этот район имел большое значение из-за портов, через которые шли торговые суда из Черного моря в Центральную Европу. Австрийцы, хотя и обладали огромным портом Триест, тоже были заинтересованы в дунайском маршруте. Турция оказалась втянута в сферу западного капитализма, и ей требовалось отыскать способ действий. Индия и Китай встали перед той же проблемой – и оба государства рухнули.

Селим III начал строить новую армию – отчасти тайком, в казармах на азиатской стороне Босфора. Там он обучал своих солдат, используя методы Мехмета Али. Однако его проблемы были гораздо серьезней, чем проблемы правителя Египта. В XVIII веке местные вожди, как на Балканах, так и в Анатолии, сначала брали у султанов налоги на откуп, а затем и вовсе стали игнорировать центральную власть. При помощи личных армий они правили своими феодальными владениями – самое большое из них, расположенное в горной стране, охватывающей юг современной Албании, а также север и северо-запад Греции, принадлежало Али-паше из Тепеделена[24] и называлось Эпир. Посетивший его лорд Байрон был зачарован продемонстрированной ему экзотикой восточной власти – огромными подушками, коврами, водопроводом, девушками и мальчиками. Последнее позднее вызвало порицание среди британских официальных лиц: они считали, что турки использовали мальчиков, так как им наскучила полигамия. Вымышленная дочь Али-паши стала героиней романа Дюма «Граф Монте Кристо» – прекрасной Гайде. Еще одно подобное крупное владение находилось на юго-востоке Балкан – это была территория, известная как Румелия, недалеко от самой столицы.

Селим попытался использовать местные полки янычар, чтобы поставить под контроль этих самозваных князей, но все его усилия кончились неудачей. В 1807 году он был свергнут, и престол занял слабоумный Мустафа. Новая армия была распущена. Но затем умный великий визирь, используя поддержку улема и других сил, ненавидевших янычар, организовал свержение Мустафы. В ответ янычары убили Селима, а место султана занял его очень молодой кузен Махмуд II (правил с 1808 по 1839 год). Ему пришлось сыграть очень долгую партию – в каком-то смысле это стало упущенной возможностью поздней империи.

Янычары, мародерствовавшие в Константинополе и других городах – даже в Сирии, – имели основания опасаться нового султана, и Махмуд, получив хороший совет, был очень осторожен. Новая армия была перестроена весьма аккуратно. Султан созвал местных правителей и вождей и договорился с ними о дальнейших действиях. Хотя большинство из них, опасаясь, что на пиру их убьют, не появилось, и соглашение не было выполнено, но оно сослужило свою службу, дав ложное представление о слабости султана. Дела понемногу ползли сами по себе, и иностранные офицеры прибыли, чтобы помочь тренировать «Новую армию». Это и стало реальным началом новой Турции.

Армия и модернизация – хорошая тема. В Атлантическом мире, к которому теперь развернулся прогресс, армия всегда была инструментом, а не вдохновителем. Вне Атлантического мира, где прогресс долгое время находился во власти мракобесных церковных институтов и замшелых местных правителей, именно армия зачатую предлагала наилучшие средства для модернизации; в России или Австрии (и даже во Франции Людовика XIV) лучшее современное образование давала именно армия. Лучшей школой в Вене был кадетский корпус – Терезианум, так же это было с юнкерскими училищами в России или военными школами в Берлине, воспитавшими столь много писателей, от Льва Толстого до Генриха фон Клейста.

Пруссак Гельмут фон Мольтке, творец победы над Францией в 1870 году, тоже стал автором классического литературного произведения – писем из Турции, где в 1830-х годах он служил иностранным военным советником. Еще один пример этого явления можно найти в Нидерландах, когда французские революционные армии победили в битве при Флеру в 1794 году. Они заняли огромный университет Лувена, где в тучах меловой пыли студенты серьезно обсуждали по-латыни, разговаривали ли Адам и Ева друг с другом в вежливой форме или фамильярно. Французы устроили на дворе университета стойло для лошадей, а сам университет превратили в медицинскую и инженерную школу. Современная Турция также должна была создаваться армией, а не как-то иначе. И все-таки до наступления прогресса должны были еще случиться несчастья, и они случились. Сначала получил фактическую независимость Египет. Когда к 1815 году Наполеоновские войны закончились, проблемы добрались и до Балкан. Еще в 1804 году произошел мятеж в Сербии, где некто «Черный Георгий»[25] умудрился на какое-то время сделаться королем, и после десяти лет войны появилась маленькая Сербия – правда, под властью другого короля, который, проявив хитрость, признал султана своим сувереном. Посторонним могло казаться, что христиане сами освободили себя от тирании турок. Но изнутри было видно, что за этим стоит гораздо большее: Черного Георгия поддерживали русские, пока они находились в состоянии войны с Турцией, но затем охладели, когда вместе с турками стали воевать против французов. В любом случае агенты султана использовали его, чтобы разделаться с местными янычарами. Увы, почти ни одно из этих упомянутых национально-освободительных движений не являлось тем, чем себя декларировало. И лучше всего это проявилось на примере Греции.

У греков реально уже было нечто вроде империи внутри империи, они жили повсюду на Балканах и на Ближнем Востоке, и присутствовали здесь с самого начала Османского государства. Православная патриархия оказалась самым крупным землевладельцем в империи, и за почти 500 лет между 1453 и 1918 годами лишь четыре патриарха умерли на своей должности и в своей постели. Порт Смирна, где преобладали греки и левантинцы, стал одним из важнейших центров средиземноморской торговой сети; крупный остров Хиос, расположенный неподалеку, тоже сделался значительным коммерческим центром. Его купцы представляли собой настоящий интернационал: они были в основном католиками, имена их зачастую оказывались наполовину греческими, наполовину итальянскими – например, Кальвокоресси или Маврогордато; говорили они на смеси итальянского и греческого, называемой «франгохиотике». В конце XVIII века они начали появляться и в Лондоне.

В 1770 году Екатерина Великая задумала поднять православный стяг над Мореей (это название происходит от слова, означающего «шелковица») – в классической древности эта территория называлась Пелопоннесом, здесь когда-то располагалась Спарта. Русские офицеры высадились, чтобы попытаться поднять тут восстание, но потерпели поражение. Однако присутствии в восточной части Средиземного моря Франции и России стало фактом, и это сулило большие перемены. На какое-то время русские даже заняли семь Ионических островов (самым крупным из них был Корфу) у западного побережья Греции. Ранее эти острова принадлежали Венеции, но в 1797 году она окончила свое существование.

В бедах Османской империи XVIII века присутствовал и один положительный момент: греческие купцы и торговые суда, особенно те, что перевозили товары через Триест из Центральной Европы и через Одессу из России, в Салоники или в Смирну. Эти купцы имели связи с масонами Лондона, и их секретное общество действовало по образцу масонов; среди богатых греков квартала Фанар в Константинополе было много тех, кто симпатизировал им.

В 1821 году с ведома русских часть греческих националистов во главе с их вождем Ипсиланти пересекла реку Прут и проникла в Молдавию, надеясь вызвать тут восстание. В это время даже в румынских землях греки занимали почти все высшие должности в церкви и, естественно, составляли большинство купеческого класса и местной знати. Но этот мятеж провалился – местные румынские крестьяне предпочли грекам турок. Однако в Морее вспыхнул другой мятеж: некий священник провозгласил восстание против турок и организовал ужасное избиение всего мусульманского населения Коринфа, включая женщин и детей, когда после прекращения огня они попытались покинуть полуостров во время организованной англичанами эвакуации.[26]

Слух об этом зверстве достиг Константинополя, и быстро последовало возмездие. Первой абсурдной ошибкой турецких властей стало повешение патриарха, который предал анафеме мятежников, а также двадцать других выдающихся националистов-фанариотов (именуемых так по кварталу Фанар).[27] Следующей ошибкой стали репрессии против жителей совсем другого острова – турки в ответ учинили резню на Хиосе, который был абсолютно лояльным. Дело обстояло так. Соседний остров Самос, который производил только пиратов и слабое красное вино, ненавидел Хиос. В марте 1822 года греки с Самоса посреди ночи высадились на Хиосе и скинули в море нескольких безобидных заптие – местных констеблей.[28] Информация об этом дошла до Смирны, где наместник, некто Караосманоглу, приказал осуществить возмездие. Приказ был выполнен, и это стало первым турецким бедствием в деятельности по созданию своего образа для иностранцев. Делакруа написал картину, изображающую изнасилованных девственниц, мерзких азиатов и тому подобное. Европейские романтики были взбудоражены.[29]

Самым крупным из них был Джордж Гордон, лорд Байрон. Поэту было за тридцать, и на Адриатике он истощил свой запас вдохновения и денег. Ему наскучила тогдашняя его любовница, некая Тереза, и он отослал ее назад к пожилому мужу в Равенну. Он готов был показать миру, что еще не кончился, и это стало началом долгого процесса, в котором западные писатели оказались в странном месте – на баррикадах, с кличем «no pasaran!».

Байрон появился в Мисолонги, в Коринфском заливе, где влюбился в мальчика, некоего Лукаса. Тот страдал, пока ему не дали шитый золотом мундир и не посадили на осла, в то время как его родственники вежливо проматывали деньги Байрона. В итоге наш романтический поэт повернулся лицом к стене и умер, став первым мучеником за независимость Греции. Он сам описал это в своей поэме «Лара»:

В нем вызвала бы нежность – колебанье,

Он, бодрствуя на страже у страданья,

Им вдохновлен для ненависти был.

За то, что прежде много он любил[30]

Он не добавил больше ни строки о «необычно гостеприимном сгорании на костре страсти». Раз турки восстановили против себя Байрона и Делакруа, они получат настоящий бой. Молодой Уильям Эверт Гладстон[31] в свое время специально учился этому.

Европейцы имели романтические представления о Греции как о наставнице классического Рима, и это вдохновляло французов в XVII веке. Отчасти немецкой националистической реакцией на это и на доминирование Франции стала необычайная структура старых немецких предложений, с глаголами в конце и с придаточными предложениями – длинные фразы, где прилагательное с причастием идут впереди существительного. В наши дни немцы, воспитанные на журнале «Шпигель», не могут легко следовать этому языку, и в Берлине Канта учат на английском.

Северная Европа сходила с ума по Элладе, а после Наполеона здесь возникло множество безработных военных, которых можно было нанять на службу. У греческих же купцов имелись деньги: Кальвокоресси и Маврогордато вращались в масонских кругах Лондона, Парижа и Санкт-Петербурга. Самым худшим из того, что сделали турки, стало то, что они заставили отвернуться от себя. Не стоило создавать врагов, тем более среди высокопоставленных семей, типа российских Воронцовых, состоявших в родстве с высшими фамилиями Англии. Ненавидеть турок стало хорошим тоном.

Существовала в этом, конечно, некая степень притворства – добрая старая английская традиция. Когда дело дошло до зверств, греки отплатили туркам той же монетой. Но и тогда, и позже мусульманские жертвы оказались забыты. Кроме того, греки усиленно создавали себе положительный имидж, в то время как турки, horresco referens, нет. Снова и снова они вынуждены были защищаться, говорить, что цифры преувеличены – в любом случае это было их ошибкой. Правда также и то, что, несмотря на поддержку европейскими лидерами греческой независимости, они слишком хорошо понимали, что конец Османской империи принесет огромные проблемы, как это и случилось на самом деле. Меттерних из Австрии, ярый реакционер, не имел иллюзий: по его словам, Греция оказалась «приговорена к жизни».

Большая часть националистической легенды являлась подделкой. На самом деле Византия была разрушена итальянцами, а не турками, которые, если и были как-то причастны к этому делу, то скорее спасли империю. Древнюю Грецию разрушили кельты после Александра, а затем она была снова уничтожена в VIII веке славянами. Вновь ее эллинизировали византийцы, и греческие националисты до сих пор не могут договориться, то ли они являются эллинами, то ли – духовно – византийцами. Греческие крестьяне доныне говорят на сильно испорченной форме языка, которая сохранилась в церквях. Вдобавок кровь большинства жителей полуострова была разбавлена влахами – пришедшими сюда скотоводами, относящимися к румынам или албанцам, которые в основном расселились на месте бывших Афин.

Очень скоро греческий мятеж перерос в гражданскую войну, соперничающие группы бандитов усложняли ее, но на деле восставшие имели преимущество только на море, потому что были лучшими моряками, чем турки. Последние не умели правильно вести артиллерийский бой на волнующемся Эгейском море: выстрелы шли либо слишком высоко, в небо, либо слишком низко, в море. На суше существовало что-то вроде колеблющегося равновесия. С началом сезона турецкие войска являлись с севера, заставляя греков откладывать свои ссоры – но эти ссоры начинались снова, когда кампания заканчивалась, и туркам приходилось уходить обратно при приближении зимы.

В 1826 году произошла внезапная перемена: Мехмет Али из Египта отправил в Грецию с армией и флотом своего сына Ибрагима-пашу, и мятеж начал утихать. Романтики встрепенулись. На этой точке неприятности стали доставлять русские, так как у них были собственные виды на Балканы, а особенно на Кавказ, где они уже воевали с Персией. Как англичане и французы могли сохранить баланс сил в Восточном Средиземноморье? Они объединились с русскими, и три флота прибыли к Пелопоннесу, чтобы попытаться разделить воюющие стороны. В 1827 году в заливе Наварино произошло сражение; флот Ибрагима был разбит в щепки. Затем в 1828 году, не опасаясь уже действий альянса против него, царь Николай I напал на Турцию, которая едва ли могла защитить себя. Она ожидаемо проиграла войну и запросила мира, отдав русским контроль над всем восточным побережьем Черного моря. Наконец в 1832 году османы признали независимость Греции – очень маленького королевства, для которого монархом выбрали юного германца[32]. Это новое государство в основном состояло из бесплодного Пелопоннеса, развалин Афин (там на Акрополе находились византийские церкви) и нескольких островов. Оно было очень бедным, и почти весь XIX век его население, если могло, бежало в гораздо более процветающую Западную Анатолию.

Тем не менее для османов независимость Греции стала потрясением всей системы. А далее пришло еще одно обстоятельство. Мехмет Али теперь стал главой большого процветающего государства и установил прекрасные отношения с французами, которые хотели использовать его для расширения собственного влияния на Ближнем Востоке. Мехмет Али тоже лелеял амбиции захватить Сирию – в конце концов, владения правителей Египта до его завоеваний Селимом I простирались далеко в Анатолию. Юго-восточная часть Анатолии, примыкавшая к Сирии, когда-то была римской провинцией Киликия – Кампестрийская равнина доныне богата хлопком, а Трахейя, горная и дикая ее часть, имела большую стратегическую ценность.

Мехмет Али бросил вызов Махмуду II и в 1831 году, уверенный в поддержке французов, атаковал его. Опять армия Махмуда II потерпела поражение, и теперь египетские войска угрожали Константинополю. Это создало для русских проблему, которую они так никогда и не смогли разрешить. Предполагалось, что Турция – их традиционный противник. Теперь же она оказалась перед риском захвата профранцузским альянсом, то есть ее приходилось защищать. Поэтому российские войска высадились возле Константинополя – на этот раз как защитники турок, и это было зафиксировано Ункяр-Искелесийским договором 1833 года. Мехмет Али отступил, решив через некоторое время снова попытать счастья. В 1839 году он опять двинулся войной на османов, и снова победил – но на этот раз уже британцы приложили руку, чтобы остановить его, потому что тоже не хотели французского контроля над Константинополем и Левантом вообще. Для этого существовала веская причина: Османская империя разрушалась под британским контролем, и султан Махмуд II хотел удержать этот распад, направив империю на путь реформ.

Султан выжидал все это время мятежа греков, войны с русскими и первого Египетского кризиса. Ему требовалось время, чтобы обучить новую армию и интегрировать в нее тех янычар, которые были готовы изменить свой образ жизни. Население Константинополя, и в особенности, члены гильдий, которые страдали от рэкета со стороны янычар, должны были оказаться на его стороне, как и те члены улема (в первую очередь ее гражданские служащие), которые не состояли в союзе с янычарами.

Присутствовала в этом и религиозная составляющая. Суннитским клерикалам не нравилось братство бекташ, чуждое условностей в отношении соблюдения религиозных правил (и по той же причине отказывавшееся платить религиозные налоги) – а религиозная составляющая корпуса янычар теперь в основном сводилась именно к этому братству. В то же время войска янычар по сути стали паразитическим сословием, требовавшим огромных выплат – иногда до 120 000 в год. Этот бюджет обеспечивался государственными деньгами и мог быть даже продан какому-нибудь армянскому дельцу, хотя и со скидкой.

В 1826 году для Махмуда II пришло время вплотную столкнуться с проблемой янычар. Тщательно все спланировав и подготовив, он спровоцировал волнения янычар. Те попались в его ловушку и восстали. Мятежники совершили ключевую ошибку, покинув центральный район Константинополя вокруг ипподрома и дворца Топкапи, и направившись в свои казармы – туда, где теперь расположен Стамбульский университет. Там они устроили традиционную церемонию переворачивания кухонных котлов. Один из их тогдашних командиров, который перешел на сторону Махмуда, приблизился к казармам, чтобы попытаться осмотреть место дислокации янычар, но проникнуть туда не сумел. Тогда люди султана подтащили пушки, разнесли главные ворота в куски и продолжали обстреливать казармы, пока тысячи янычар не разбежались, или не были убиты. После чего султанские войска бросились обшаривать город, охотясь за беглецами. Некоторые из них спаслись в провинции или спрятались в Белградском лесу севернее города, тянущемуся до берега Черного моря. Братство бекташ было запрещено (но много позднее опять восстановлено султаном Абдул-Гамидом II, имевшим репутацию реакционера).

Это уничтожение янычар получило название «Благоприятного события» или Вака-и Хайрие, и Махмуд возвел в честь него изысканную, почти в стиле рококо, мечеть на берегу Босфора, возле арсенала Тофан. Эту мечеть назвали Нусретие, что означает «победа». Вот так появилась действительно новая армия – хотя она оказалась недостаточно сильной, чтобы отразить нападение Мехмета Али, когда пришло время. Сам Махмуд II, который начал сильно пить, умер в 1839 году, как раз вовремя, чтобы не услышать новости о втором вторжении египтян и о сражении у Низипа. Править стал его сын, Абдул-Меджид (с 1839 по 1861 год).

Абдул-Меджид получил вполне серьезное европейское образование, и в ситуации 1839 года это пригодилось, потому что европеизация страны благодаря его отцу уже шла полным ходом. Для начала, в знак того, что империя теперь стала частью европейской системы, Махмуд II сменил официальную одежду. Не стало больше длинных халатов и тюрбанов – Махмуд внезапно появился на публике одетым в брюки, как и его солдаты. В качестве национальной одежды появился длинный плащ стамбулин, застегивающийся у шеи.

В конце 1820-х годов султан заявил, что его подданные должны носить не тюрбан, а новый головной убор – феску. Это была удобная коническая шапка, явно христианского происхождения, скорее всего, она имела прообразом головной убор моряков. Феска была удобна тем, что носящий ее мог склоняться в молитве и не терять головной убор, когда касался пола. Сверху располагалась кисточка – существовало поверье, будто носителя за такую кисточку могли поднять на небо.

Феска также имела то преимущество, что ее могли носить и не-мусульмане, как знак общей принадлежности к нации, и это являлось основной целью Махмуда II. Он собирался войти в Европу, а это означало признание не-мусульман равноправными гражданами. Прелюдией стал важный договор, подписанный в 1838 году в Балта Лимани, несколько выше Константинополя по Босфору, на европейской его стороне. Этот договор обеспечивал свободную торговлю с Великобританией, и тогда британская торговля стала быстро развиваться.

Эти события имеют под собой важную и долгую историю. Сами британцы следовали доктринам Адама Смита и отклоняли любые принципы защиты своей экономики от иностранной конкуренции на основании того, что такой протекционизм способствует только лени и паразитизму. Они были недалеки от отмены даже защиты своих фермеров – «Хлебных законов» – на основании того, что рабочий класс должен иметь дешевую пищу, даже если эта пища не «национального» происхождения.

Однако для такой экономики, как турецкая (хотя империя была столь огромной, что трудно вообще говорить об «одной» экономике), имевшей лишь местную индустрию, в основном с плохо развитым сельским хозяйством, свободная торговля первоначально означала бы разрушение: с английскими продуктами, сделанными на машинах, конкурировать было невозможно. Стамбулины произошли именно отсюда – без сомнения, созданные очень опытными портными. Вероятно, как позднее заявляли националистические комментаторы, туркам следовало сопротивляться. Но у Махмуда II не оставалось вариантов для выбора.

Иностранцы уже имели особые привилегии, Капитуляции, уходившие корнями в далекое прошлое, ко временам Сулеймана Великолепного, когда французским купцам были даны определенные права. Отчасти эти привилегии имели византийское происхождение, так как в Византийской империи венецианцы тоже имели определенные льготы, в частности, более низкие налоги. Для них это было вполне логичным.

Османская империя обязательно следовала религиозному закону – шариату, якобы данному самим Аллахом, как утверждалось в Коране. Этот закон контролировался улемой и понемногу изменялся, чтобы соответствовать современности, когда это требовалось.

Но этот закон, особенно в том, что касалось семьи и собственности, явно не согласовывался с европейским. Одним из его важнейших предписаний был запрет на ростовщичество – а это лишало банки возможности участвовать в бизнесе. Капитуляции давали возможность европейцам иметь собственные почту и суды (в стамбульском районе Галата существовала даже охраняемая британская тюрьма). В итоге последовало ощутимое расширение системы миллет, по которой не-мусульмане в империи подчинялись своим отдельным законам. Конечно же, этим стремились злоупотреблять: османские подданные переходили в иностранное гражданство, получая тем самым защиту посольств на другой стороне Рога.

В любом случае не существовало пути, на котором османское правительство могло усилить свою экономику, допуская протекционизм, и Махмуд II двинулся совсем в другом направлении, рассчитывая, что свободная торговля привяжет Константинополь к Лондону. Так они и произошло. Вслед за договором Балта Лимани в британской прессе начали печатать хорошие отзывы о Турции, одновременно в Лондоне начали появляться молодые турки с хорошими манерами и европейской внешностью, говорящие на хорошем английском или французском языке; понемногу они стали модными в стране.

В 1839 году был сделан шаг еще дальше. Новый султан Абдул-Меджид I собрал иностранных дипломатов на формальную встречу в Павильоне Роз (Гюльхане), в садах дворца Топкапи, и там его великий визирь, грозный Мустафа Решит-паша, одно время бывший послом в Лондоне, зачитал длинный запутанный документ, изложенный тяжелым религиозным языком. Некоторые дипломаты даже не уловили, что это был революционный момент. Но это было так. Документ говорил, что империя проходит через бедствия, что все добрые мусульмане должны понимать, что они наказываются за плохое следование Святому Писанию, что пришло время для восстановления старых мудростей. Результатом этого восстановления стало то, что все подданные султана оказались равны перед законом – то есть христиане и евреи перестали являться второсортными гражданами. Это оказалось прелюдией к целому набору реформ, в сумме известному как Танзимат – арабское слово, означающее «наведение порядка в доме». Была введена современная валюта (хотя первоначально появление бумажных денег привело к кризису) и централизованная имперская администрация; появился соответствующий кодекс гражданских законов, в котором каждой религии было отведено равное место. Турецкая империя, как называли ее иностранцы, модернизировалась, и частью этого процесса стало позволение христианам развиваться при помощи своих школ и церквей. Египет уже двигался в том же направлении, не особенно отставал и Тунис. На данном этапе для империи, столь огромной и разнообразной, какой была Османская, это стало громадным шагом вперед.

Абдул-Меджид добился и других успехов. Его портрет, очень удачно изображенный на коробке шоколада, понравился королю Альберту, но главные аплодисменты Запада султан заслужил благодаря особенно щедрой акции. В 1848 году по всему европейскому континенту прокатились революции, и либералы, столь любимые Англией, в основном проиграли. Венгры и поляки, сражавшиеся с реакционными Австрией и Россией, бежали в Турцию. Австрийцы потребовали их выдачи. Султан отказался, и многие из этих беженцев тем или иным образом оказались у него на службе, а некоторые из них даже стали родоначальниками династий, отличившихся профессиональным руководством различными областями деятельности в республиканской Турции – включая руководителя государственного радио, основателя школы фортепиано, главу коммунистической партии и руководителей крупных банков.

В этот период проявился первый признак того, что Турцию можно отнести к прогрессивным силам: Крымская война. Она началась с русско-турецкой войны 1853 года, британцы и французы (а позднее итальянцы) присоединились к Турции в 1854 году. Это была первое столкновение европейских держав на юге Балкан, а затем, когда русских вытеснили оттуда, на Крымском полуострове в Черном море.

Причины этой войны выглядят сюрреалистически: они лежали в Иерусалиме и касались руководства святыми местами христианства – храмом Гроба Господня, построенным крестоносцами, и церковью Святого Рождества Христова в Вифлееме. В этом руководстве доминировало православие, его поддерживала Россия, но французы стремились продвинуть сюда католиков, и монахи разных конфессий – к развлечению турок – иногда буквально дрались возле храмов. Спор этот продолжается до сих пор: в Храме Гроба Господня должен поддерживаться очень строгий график служб различных христиан.

Одновременно во Франции появился новый правитель, неугомонный и амбициозный, племянник Наполеона Бонапарта. Чтобы привлечь на свою сторону крестьян, он опирался на церковь, он также мечтал взять реванш за поражение 1812 года и отступление от Москвы. Поэтому он спровоцировал конфликт, требуя от султана права защищать Святые Места. Это требование было передано султану; царь рассердился и отправил Константинополю свои требования того же самого.

Примерно в то же время царь Николай I в разговоре с британским послом изрек знаменитую фразу, высказавшись приблизительно в том смысле, что Турция является «больным человеком Европы». Он подразумевал, что Британия и Россия могут разделить империю между собой, исключив тем самым из игры Францию. Но британцы не хотели, чтобы русские военные корабли могли пройти из Черного моря в Восточную часть Средиземного, угрожая британским связям с Индией, «жемчужиной в британской короне», откуда происходила большая часть британского процветания.

И конечно, для этой войны существовало множество других причин. Россия в 1850-х годах имела репутацию огромного плохого государства, дьявольской империи, поддерживающей у себя тиранию и феодализм, а за границей то и дело притесняющей то одних, то других либеральных героев. В итоге война превратилась в идеологическую: после договора Балта Лимани о свободной торговле и заявлении в Саду Роз о реформах турки считались прогрессивными. Люди Танзимата решили, что теперь наступил их момент. Если они спровоцируют русских, тогда те могут совершить ошибку. Так на деле и произошло: турецкие и русские войска столкнулись на Нижнем Дунае, и на этот раз новая турецкая армия очень хорошо показала себя в поле[33]. В Босфор прибыл британский военный флот с французскими войсками. Затем, в ноябре 1853 года, русские совершили еще одну ошибку, войдя в порт Синоп, в центре турецкого черноморского побережья. Турецкий вспомогательный флот был ко всеобщему удивлению уничтожен, как и большая часть города, являвшегося одним из самых старых и самых живописных мест на этом побережье. Это вызвало в Британии возмущение, и в марте 1854 года Британия и Франция объявили России войну.

Крымская война стала первой современной войной. Прежде всего, возник электрический телеграф, позволявший сообщать о событиях в тот же день, а к 1855 году он уже появился в Крыму. Сам царь Николай I в Петербурге узнавал о том, что происходит, из лондонской «Таймс». В войну были вовлечены газеты, формировавшие общественное мнение; по этой же причине Флоренс Найтингейл смогла одержать верх над жестокими старыми армейскими врачами, которые руководили госпиталем в Селимских казармах в Ушкударе (Скутари), а ужаснувшаяся публика собрала по подписке громаднейшую сумму в ее фонд. (Британский посол ненавидел Флоренс и искусно отомстил ей. Он добился, что королева Виктория предложила султану в качестве мемориала павшим в Крыму солдатам построить в Константинополе первую с 1453 года христианскую церковь. Возведенная архитектором Г. Ф. Стритом, автором здания суда на Стренде, чьим учеником являлся Уильям Моррис, эта церковь стала прекрасным образцом викторианской готики. Это предприятие, кроме всего прочего, отобрало деньги у фонда Флоренс Найтингейл.)[34]

Данный текст является ознакомительным фрагментом.