«Юности честное зерцало»

«Юности честное зерцало»

Так называлась одна из первых книг, рассказывавшая знатной молодежи, как надлежит вести себя в обществе. Юношам предписывалось почитать родителей, избегать праздности, лености и бахвальства, изучать иностранные языки и постоянно практиковаться, быть скромным и вежливым, трезвым и воздержанным, хранить доверенные им тайны. Итог подводится в таких словах: «Младыи шляхтичь, или дворянин, ежели в езерциции (в обучении) своей совершен, а наипаче в языках, в конной езде, танцовании, в шпажной битве, и может доброй розговор учинить, к тому ж красноглаголив и в книгах научен, оный может с такими досуги, прямым придворным человеком быть».

Список же девичьих добродетелей, по мнению автора, таков: «Охота, и любовь к слову, и службе Божеи, истинное познание Бога, страх Божии, смирение, призывание Бога, благодарение, исповедание веры, почитание родителем, трудолюбие, благочиние, приветливость, милосердие, чистота телесная, стыдливость, воздержание, целомудрие, бережливость, щедрота, правосердие, и молчаливость, и протчая».

Ни красноречие, ни знание иностранных языков, ни искусность в «танцовании» и конной езде в этот список не входят. Хоть Петр I специальным указом запретил венчать неграмотных дворянских девушек, которые не могут подписать хотя бы свою фамилию, хоть мы и знаем, что девушки-дворянки в XVIII веке вели такую же светскую жизнь, как и юноши, но автор книги словно не замечает этого. Для него девушки остались прежними теремными затворницами, которые «должни всяких побуждении к злочинству, и всякой злой прелести бегать: яко злых бесед, нечистаго обычая и поступков, скверных слов, легкомысленных и прелестных одежд, блудных писм, блудных песней, скверных басней, сказок, песней, истории, загадок, глупых пословиц и ругателных забав и издевок, ибо сие есть мерзость пред Богом» и «без прелести плотския наружно, и внутренно душею и телом, чисто себя вне супружества содержит…».

А как же обстояло дело в реальности? К счастью, у нас есть достаточно текстов, в которых дворянки рассказывают о своем детстве. Но обычно они рассказывают о том, как их родители воспитывали в них те или иные душевные качества или черты характера, очень редко речь идет об образовании в узком смысле слова, т. е. изучении естественных и гуманитарных наук.

Вот отрывок из мемуаров Натальи Долгорукой. Ее юность пришлась на первую треть XVIII века. После смерти матери, лишившись ее опеки, она остро почувствовала, что теперь сама отвечает за собственную репутацию.

«Итак я после смерти матери моей всех компаний лишилась, пришло на меня высокоумие, вздумала я сохранять себя от излишнего гуляния, чтобы мне от чего не понести какого поносного слова: тогда очень соблюдали честь. Итак я себя заключила, и правда, что в тогдашнее время не такое было обхождение в свете, очень примечали поступки молодых и знатных девушек, тогда не можно было так мыкаться, как в нонешний век»… Однако в словах Натальи звучит сожаление: «Вы увидите, что я и в самой своей молодости весело не живала, и никогда сердце мое удовольствия не чувствовало. Я свою молодость пленила разумом, удерживала на время свои желания, в рассуждении том, что еще будет время к моему удовольствию, заранее приучала себя к скуке».

А вот воспоминания Анны Евдокимовны Лабзиной, родившейся в 1858 году. Она жила совсем в других условиях, была воспитана матерью, но в тех же правилах строгой христианской добродетели.

«Мне уж было семь лет и грамоте уж была выучена, и сама мать моя учила писать и начала образовывать сердце мое, сколько словами, а вдвое примерами. Она посвятила себя для соделания счастливыми своих крестьян, которые ее боготворили. У нас в деревне, когда бывали больные, то мать моя, не требуя лекарской помощи, все болезни лечила сама, и Бог ей помогал. У отчаянных больных просиживала по целым дням, где и я с ней бывала и служила то ее приказанию больным, сколько могла по летам моим; на ночь отправляла мою няню, которая с охотою делала все то, что ей приказывали. У умирающих всегда бывала и я с ней, и все это время страдания умирающего она, стоя на коленях перед распятием, с рыданием молилась, и ежели умирающий в памяти, то подкрепляла его и утешала надеждой на Спасителя нашего, — и так больной делался покоен, что не с таким ужасом ожидал конца своего. Часто в таких случаях заставляла меня читать о страданиях Христа Спасителя, что больных чрезвычайно услаждало. И куда она приходила — везде приносила с собой мир и благословение Божие. И как соседи узнали, что мать моя лечит, то приваживали к ней больных, и она никак не отказывала и с радостию принимала всех к себе, и очень редко случалось, чтоб умирали.

Между тем меня учила разным рукодельям, и тело мое укрепляла суровой пищей, и держала на воздухе, не глядя ни на какую погоду, шубы зимой у меня не было; на ногах, кроме нитных чулок и башмаков, ничего не имела; в самые жестокие морозы посылала гулять пешком, а тепло мое все было в байковом капоте. Ежели от снегу промокнут ноги, то не приказывала снимать и переменять чулки: на ногах и высохнут. Летом будили меня тогда, когда чуть начинает показываться солнце, и водили купать на реку. Пришедши домой, давали мне завтрак, состоящий из горячего молока и черного хлеба; чаю мы не знали. После этого я должна была читать Священное Писание, а потом приниматься за работу. После купанья тотчас начиналась молитва, оборотясь к востоку и ставши на колени; и няня со мной, — и прочитаю утренние молитвы; и как сладостно тогда было молиться с невинным сердцем! И я тогда больше Создателя моего любила, хотя и меньше знала просвещения; но мне было всегда твержено, что Бог везде присутствует и Он видит, знает и слышит, и никакое тайное дело сделанное не останется, чтоб не было обнаружено; то я очень боялась сделать что-либо дурное. Да и присмотр моей благодетельной и доброй няни много меня удерживал от шалостей.

Мать моя давала нам довольно времени для игры летом и приучала нас к беганью; и я в десять лет была так сильна и проворна, что нонче и в пятнадцать лет не вижу, чтоб была такая крепость и в мальчике. Только резвость моя много огорчала мою почтенную мать. У меня любимое занятие было беганье и лазить по деревьям, и как бы высоко дерево ни было, то непременно влезу. А как меня за это наказывали, то я уходила тихонько в лес и там делала в свое удовольствие; и братьев с собой уведу и их учу также лазить; и учительнице много за это доставалось. Пища моя была: щи, каша и иногда кусок солонины, а летом — зелень и молошное. В пост, особливо в Великий, и рыбы не было. И самая грубая была для нас пища, а вместо чая поутру — горячее сусло или сбитень. Говаривали многие моей матери, для чего она меня так грубо воспитывает, то она всегда отвечала: „Я не знаю, в каком она положении будет, может быть, и в бедном, или выйдет замуж за такого, с которым должна будет по дорогам ездить, то не наскучит мужу и не будет знать, что такое прихоть, а всем будет довольна и все вытерпит: и холод, и грязь, и простуды не будет знать. А ежели будет богата, то легко привыкнет к хорошему“. Она как будто предвидела мою участь, что мне надо будет все это испытать!

Важивала меня верст по двадцати в крестьянской телеге и заставляла и верхом ездить, и на поле пешком ходить — тоже верст десять. И пришедши, где жнут, захочется есть, то прикажет дать крестьянского черствого хлеба и воды, и я с таким вкусом наемся, как будто за хорошим столом. Она и сама мне покажет пример: со мной кушает, и назад пойдем пешком.

Бывали у нас в деревне праздники для крестьян: столы посреди двора, и она сама их потчевала и нас заставляла им подносить пиво и вина; и когда пойдут по домам, то я их провожаю за ворота и желаю им доброй ночи, а они меня благословляют. Часто очень сама мать моя ходила со мной на купанье, и смотрела с благоговением на восход солнца, и изображала мне величество Божие, сколько можно было по тогдашним моим понятиям. Даже учила меня плавать в глубине реки и не хотела, чтоб я чего-нибудь боялась; плавала по озерам в лодке и сама веслом управляла; в саду работала и гряды сама делывала, полола, садила, поливала. И мать моя со мной разделяла труды мои, облегчала тягости те, которые были не по силам; она ничего того меня не заставляла делать, чего сама не делала.

Зимой мы езжали в город. Там была другая наука: всякую неделю езжала или хаживала в тюрьмы, и я с ней относила деньги, рубашхи, чулки, колпаки, халаты, нашими руками с ней сработаны. Ежели находила больных, то лечила, принашивала чай, сама их поила, а более меня заставляла. Раны мы с ней вместе промывали и обвязывали пластырями. И как скоро мы показывались в тюрьме, то все кричали и протягивали руки к нам, а особливо больные. Пища в тюрьмы всякий день от нас шла, а больным — особо легкая пища. Всякую неделю нищих кормили дома, и она сама с нами им служила у стола; и как расходятся, то оделяла всех деньгами, рубашками, чулками, башмаками, или — лучше сказать, — кто в чем нужду имел. И ни один бедный не остался без ее помощи. У нас был человек, на которого возложена была должность отыскивать бедных и страждущих, который верно исполнял свою должность… Когда умирали в тюрьмах, то наши люди посланы были тело обмывать, и похороны были от нас. К трудным больным в тюрьму ездила с тем пастырем, который ее спас; и делали долг христианский. Она часто с пастырем просиживала в тюрьме до глубокой ночи — и читали, и разговаривали с больными; и часто случалось, что несчастные исповедовали при всех грехи свои и успокоивали совесть свою, и тогда-то у ней радость сияла на лице, и она меня обнимала и говорила: „Ежели ты будешь в состоянии делать добро для бедных и несчастных, то ты исполнишь закон Христов, и мир в сердце твоем обитать будет и Божие благословение сойдет на главу твою, и умножится и богатство твое, и ты будешь счастлива. А ежели ты будешь в бедности, что и нечего тебе дать будет, то и отказывай с любовию, чтоб и отказ твой не огорчил несчастного; и за отказ будут тебя благословлять, но и в бедности твоей ты можешь делать добро — посещать больных, утешать страждущих и огорченных; и помни всегда, что они есть ближние твои и братья и ты за них будешь награждена от Царя Небесного. Помни и не забывай, мой друг, наставления матери твоей“».

В мемуарах Головиной, описывающих 1770-е годы, звучат мотивы философии просветителей, с которыми мемуаристка, несомненно, познакомилась позже.

«Моя мать была небогата и не имела средств, чтобы дать мне блестящее воспитание. Я почти не расставалась нею; ее нежность и доброта приобрели ей мое доверие. Я могу по правде сказать, что с того момента, как я начала говорить, я ничего от нее не скрывала. Она предоставляла мне свободно бегать одной, стрелять из лука, спускаться с горы в долину к реке, протекавшей там, гулять в начале леса, осеняющего окна помещения, занятого моим отцом, взлезать на старый дуб рядом с замком и рвать там желуди. Но мне было положительно запрещено лгать, злословить, относиться пренебрежительно к бедным или презрительно к нашим соседям. Они были бедны и очень скучны, но хорошие люди. Уже с восьми лет моя мать нарочно оставляла меня одну с ними в гостиной, чтобы занимать их. Она проходила рядом в кабинет с работой, и, таким образом, она могла все слышать, не стесняя нас. Уходя, она мне говорила: „Поверьте, дорогое дитя, что нельзя быть более любезным, как проявляя снисходительность, и что нельзя поступить умнее, как применяясь к другим“. Священные слова, которые мне были очень полезны и научили меня не скучать ни с кем.

Я хотела бы обладать талантом, чтобы описать это имение, одно из самых красивых в окрестностях Москвы: готический замок с четырьмя башенками; галереи со стеклянными дверями, оканчивающиеся у боковых крыльев дома; одна сторона была занята матерью и мною, в другой жил отец и останавливались приезжавшие гости; прекрасный и обширный лес, окаймлявший долину и спускавшийся, редея, к слиянию Истры и Москвы. Солнце заходило в углу, который образовали эти реки, что доставляло нам великолепное зрелище.

Я садилась на ступеньки галереи и с жадностью любовалась пейзажем, я бывала тронута, взволнована, и мне хотелось молиться; я бежала в нашу старинную церковь, становилась на колени в одном из маленьких приделов, где когда-то молились царицы; священник вполголоса служил вечерню, дьячок отвечал ему; все это сильно трогало меня, часто до слез… Это может показаться преувеличенным, но я рассказываю это потому, что это правда, и потому, что я убеждена собственным опытом в том, что еще на заре жизни у нас бывают предчувствия и что простое воспитание больше способствует их развитию, оставляя нетронутой их силу».

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Ущербность юности

Из книги Этногенез и биосфера Земли [Л/Ф] автора Гумилев Лев Николаевич


Екатерина II в юности

Из книги Императорская Россия автора Анисимов Евгений Викторович

Екатерина II в юности Екатерина II (София Августа Фредерика) происходила из древнего, хотя и бедного германского княжеского рода Ангальт-Цербских властителей. Это по линии отца, князя Христиана Августа. По линии же матери – княгини Иоганны Елизаветы – ее происхождение


Гитлер в юности

Из книги Гитлер автора Колли Руперт

Гитлер в юности Школа Гитлеру никогда не нравилась, и в 16 лет он бросил учебу. Мать расстроилась, однако Адольф унаследовал отцовское упрямство, а Клара была слишком мягкой женщиной, чтобы настоять на своем. Впоследствии Гитлер неизменно вспоминал о школьных годах с


Глава 8 ЗЕРЦАЛО ХРИСТА

Из книги Святой Франциск Ассизский автора Честертон Гилберт Кийт

Глава 8 ЗЕРЦАЛО ХРИСТА Ни один человек, обретший свободу, которую дает вера, не впадет в те безысходные крайности, в какие впали поздние францисканцы, когда попытались сделать из святого Франциска второго Христа, давшего новейший завет. Если они правы, теряет смысл все, что


Сталин в юности

Из книги Сталин автора Колли Руперт

Сталин в юности У Иосифа Сталина было много комплексов. В раннем возрасте он переболел оспой, и его лицо всю жизнь хранило ее следы, после несчастного случая, также в детстве, левая рука у него стала на десять сантиметров короче правой, второй и третий пальцы на левой ноге


Глава 2. Честное слово

Из книги Высший генералитет в годы потрясений Мировая история автора Зенькович Николай Александрович

Глава 2. Честное слово Окончив чтение, Сталин почувствовал невероятную усталость. Ощущение было такое, словно сразу постарел на много лет.Он закрыл глаза, как бы ограждая себя от этого жестокого мира, от неблагодарных, строивших злые козни людей. Но иллюзию отрешенности


ЗЕРЦАЛО ВОИНСКОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ

Из книги «Черный пояс» без грифа секретности автора Куланов Александр Евгеньевич

ЗЕРЦАЛО ВОИНСКОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ Нам с вами, дорогие читатели, необычайно повезло: мы стали свидетелями чуда. За какие-нибудь четверть века Россия превратилась из страны, где воинские искусства Востока были под строжайшим запретом, в великую державу боевых единоборств,


«Саксонское Зерцало»

Из книги Всеобщая история государства и права. Том 1 автора Омельченко Олег Анатольевич

«Саксонское Зерцало» Одним из самых важных и известных сборников немецкого областного права той эпохи стало «Саксонское Зерцало» (значение слова «зерцало» (Spiegel) в тогдашнем языке означало не только образ (отражение), но и образец, а также ученую книгу). Оно было


Юности честное зерцало

Из книги Честь, слава, империя [Труды, артикулы, переписка, мемуары] автора Романов Петр Алексеевич


Зерцало монарха

Из книги Людовик XIV автора Блюш Франсуа

Зерцало монарха С 1660 по 1715 год живительная сила барокко и дух классицизма ищут и находят образ жизни (modus vivendi), часто усовершенствованный, всегда обновленный, образцовый образ действия (modus faciendi). Мы его обнаруживаем и в искусстве, и в художественной литературе. Он присущ


Зерцало истинного покаяния

Из книги Христианская Церковь в Высокое Средневековье автора Симонова Н. В.

Зерцало истинного покаяния Начинается пролог книги, названной «Зерцало истинного покаяния»Преподобный учитель церкви мессер святой Иероним говорил: «Poenitentia est secunda tabula post naufragium», – покаяние есть вторая доска после кораблекрушения15.Святой ученый муж не всуе уподоблял


Зерцало

Из книги Энциклопедия славянской культуры, письменности и мифологии автора Кононенко Алексей Анатольевич

Зерцало Для усиления кольчужных и панцирных снаряжений в ХVІ в. начали использовать дополнительные защитные приспособления, которые надевали на кольчугу или на панцирь. Оно получило название «зерцало». Как правило, это снаряжение состояло из четырех больших пластин –


В юности любил подраться

Из книги Борис Ельцин. Послесловие автора Млечин Леонид Михайлович

В юности любил подраться В разгар одной из антиельцинских кампаний заборы в Москве были испещрены надписями «Беня Эльцин — предатель». Заборы разрисовывали озлобленные граждане, которые не знали, как бы еще больнее уязвить президента России, виновного, по их мнению, во


Глава 52 Маска юности

Из книги В постели с Елизаветой. Интимная история английского королевского двора автора Уайтлок Анна

Глава 52 Маска юности После многих неудачных попыток покушения на Елизавету и поражения испанской Армады при дворе возникло модное течение. Представители знати считали своим долгом носить какой-нибудь знак верности и любви к королеве, а она взамен дарила им миниатюры со