Поэты с Никольского рынка

Поэты с Никольского рынка

Любовь московского люда к чтению засвидетельствована многочисленными историческими документами. Издавна центром торговли литературой для народа, так называемыми лубочными изданиями, был Спасский мост у Кремля.

Первый автор новой русской письменной литературы Антиох Кантемир в стихотворном обращении «К стихам своим», сетуя на то, что они, весьма возможно, будут не поняты и отвергнуты современниками (вечная тема поэтов!), так рисует их судьбу:

Когда, уж иссаленным, время ваше пройдет,

Под пылью, мольям на корм кинуты, забыты,

Гнусно лежать станете, в один сверток свиты

Иль с Бовою, иль с Ершом…

И при стихах дает примечание-справку: «Две весьма презрительные рукописные повести о Бове-королевиче и о Ерше-рыбе, которые на Спасском мосту с другими столь же плохими сочинениями обыкновенно продаются».

Торговля лубочными изданиями в Москве изображена на картине А. М. Васнецова «Книжные лавочки на Спасском мосту в XVIII веке».

Продукция Спасского моста была рассчитана на своего читателя — не имевшего образования, полуграмотного, а часто и вовсе неграмотного, вынужденного ограничиваться рассматриванием картинок, но в то же время любознательного. В лубочной книге ценились занимательность и назидательность.

Большая литература развивалась своим путем, одно направление сменялось другим: классицизм, сентиментализм, романтизм, реализм, символизм, натуральная школа, психологический роман и так далее, а принципы лубочной литературы оставались те же.

Знаменитый московский книгоиздатель конца XIX — начала XX века Иван Дмитриевич Сытин, начав свое большое дело издания книг для народа, прежде всего обратился к традициям лубочной литературы.

Ко времени Сытина торговля лубочными изданиями вот уже более полутораста лет как переместилась со Спасского моста, который, кстати сказать, и сам с засыпкой рва вокруг Кремля перестал существовать, на Никольскую улицу, неподалеку от прежнего места.

Множество тесных книжных лавчонок теснилось вдоль китайгородской стены, в полуподвалах старых домишек, в подворотнях. Сытин называет их точно и метко: «Никольский рынок».

Купцы, торговавшие лубочной литературой, сами выступали и ее издателями.

Никольский рынок издавал литературу на всякие вкусы и потребности: уголовные романы «Джек — таинственный убийца женщин», «Кровавые ночи Венеции», «Злодей Чуркин», «Убийство княгини Зарецкой»; исторические — «Рассказ о том, как солдат спас Петра Великого», «Битва русских с кабардинцами», «Атаман Иван Кольцо», «Ермак — покоритель Сибири»; продолжали выходить и старинные сказочные истории про Бову-королевича, Еруслана Лазаревича; издавались различные гадательные книги, сонники, письмовники — «Для влюбленных», «Для желающих добиться успеха в торговле», самоучители танцев, руководства — «Искусство спорить и острить», «Самоучитель всех ремесел», «Самоучитель для тех, кто хочет быть замечательным актером — артистом» и тому подобное.

Все эти сочинения издавались анонимно. Такова уж была традиция лубочной литературы.

Но, конечно, каждая книга имела автора. В лубочном жанре работала большая группа специальных лубочных писателей. Сюда, на Никольскую, они приносили свои сочинения.

Сытин, хорошо знавший всех постоянных авторов Никольского рынка, говорит, что они состояли из «неудачников всех видов»: недоучившихся семинаристов, гимназистов, изгнанных за какие-либо провинности из гимназий, пьяниц — чиновников и иереев. Иные из них обладали незаурядным литературным талантом. Как пример можно привести знаменитого фельетониста Власа Дорошевича, который начал свой литературный путь с романа «Страшная ночь, или Ужасный колдун», проданного Сытину за пятнадцать рублей.

Вот как Сытин описывает характер деловых взаимоотношений между автором и издателем на Никольской.

«Никольский рынок никогда не читал рукописей, а покупал, так сказать, на ощупь и на глаз.

Возьмет купец в руки роман или повесть, посмотрит заглавие и скажет:

— „Страшный колдун, или Ужасный чародей“… Что ж, заглавие для нас подходящее… Три рубля дать.

Заглавие определяло участь романа или повести. Хлесткое, сногсшибательное заглавие требовалось прежде всего. Что же касается содержания, то в моде были только три типа повестей: очень страшное, или очень жалостливое, или смешное. Эта привычка покупать „товар“ не читая и не читая же сдавать его в печать, иногда оканчивалась неприятностями. С пьяных глаз или просто из озорства авторы всучивали покупателям такие непристойности, что издатель хватался потом за голову и приказывал уничтожить все напечатанное.

Случались, конечно, и плагиаты. Работая по три рубля за лист, Никольские авторы широко прибегали к „заимствованиям“. Но плагиат, даже самый открытый, самый беззастенчивый, не считался грехом на Никольском рынке».

Отношение у Никольского писателя к чужому произведению была такое же, как у простого человека к народной песне: как хочу, так и спою; ты так поешь, а я по-другому, на это запрета нет. Поэтому и Никольский писатель, вовсе не скрываясь, заявлял: «Вот Гоголь повесть написал, но только у него нескладно вышло, надо перефасонить».

И потом выходила книжка с каким-нибудь фантастическим названием, таинственным началом и ужасным концом, в которой с трудом можно было угадать первоначальный образец.

Между прочим, «Князь Серебряный» после переработки и «улучшений» получил название «Князь Золотой».

Издатели богатели, сочинители влачили самое жалкое существование.

Никольские авторы получали по пять-десять рублей за роман в двух-трех частях.

Сытин даже удивлялся: «Ни один нищий не мог бы прожить на такой гонорар, но Никольские писатели как-то ухитрялись жить и даже заливали вином свои неудачи».

Никольских писателей ни в коем случае нельзя назвать халтурщиками. Скорее, это были энтузиасты, разрабатывавшие — и надо сказать, очень умело, с большим знанием дела и психологии читателя — особый жанр литературы — лубочный, который, на мой взгляд, стоит в том же ряду литературных жанров, ничуть не ниже, чем научно-фантастический, детективный или приключенческий. Перед ними вставали и свои творческие задачи, и была у них своя авторская гордость, которая — увы! — слишком часто и грубо попиралась невежественными издателями. Они знали и высшую радость писательского труда — удовлетворенность своим созданием.

Тот же Сытин описывает, как один из таких авторов, по прозвищу Коля Миленький, отличавшийся удивительной робостью, принеся очередное свое произведение купцу и отдавая его приказчику (по робости он предпочитал вести переговоры не с хозяином, а с приказчиком), говорил: «Вот что, Данилыч, голубчик… Принес тут я одну рукопись… Ужасно жалостливая штучка… Ты прочитай и пущай „сам“ прочитает, а я после за ответом зайду… Очень жалостливо написано, плакать будешь…»

Но была у Никольских писателей еще одна, так сказать, сфера приложения литературных сил. Если лубочные романы и повести, все эти «Чародеи-разбойники», «Славные рыцари Родриги» и «Атаманы Кольцо», хотя бы оставались в виде книжек и до сих пор сохранились на полках крупнейших библиотек, причем берегутся они как редчайшие издания, то та область, к которой обращается теперь наш рассказ, такого следа не оставила, и подавляющее большинство произведений пропало навсегда.

Настоящий очерк посвящен поэтическому, стихотворному творчеству лубочных литераторов.

У мастеровых, ремесленников, мелких торговцев — основных потребителей лубочной литературы — было двойственное и странное отношение к литературе. Сами литературные произведения пользовались у них уважением, но к сочинителям они относились с пренебрежением и сочинительство как занятие почитали делом пустым, а иной раз даже вредным и позорным.

Когда в конце XIX века некоторые из молодых обитателей Зарядья, почувствовав тягу к литературным занятиям и ощутив в себе литературный талант, начали писать и печататься, то это им приходилось делать тайком от родителей.

Л. М. Леонов рассказывает, что его отец, известный в те времена поэт Максим Леонидович Леонов, работал в отцовской лавке «молодцом»: «резал хлеб, развешивал жареный рубец по цене двугривенный за фунт», а пиджак, в котором ходил к литературным знакомым, вынужден был прятать в дворницкой. «Собираясь в кружок, — пишет Л. М. Леонов, — молодой поэт тайком переодевался у дворника, а на рассвете, возвращаясь через окно, чтоб не будить родителя, в той же дворницкой облачался в косоворотку и поддевку для приобретения своего прежнего зарядьевского обличья».

И. А. Белоусов — сын портного — первые стихи печатал, чтобы не узнал отец, под псевдонимом.

Вообще в воспоминаниях писателей из народа много страниц посвящено рассказам о тех страданиях и преследованиях, которые они терпели за свое сочинительство от родных и близких, от среды, в которой родились и выросли.

И в то же время не было у этих неразумных гонителей лучшего развлечения, чем почитать или послушать книжку; с одобрением внимали они стихотворным монологам Петрушки, в которых тот издевался над всем проевшим плешь начальством: полицейским, мелким чиновником, участковым санитарным врачом, а порой и над самим зрителем.

Но в некоторых случаях жизни стихи ими же признавались прямо-таки необходимостью. Неосознанно, конечно, но с полной доверенностью они признавали, что поэтическое, стихотворное слово скорее доходит до сердца, чем проза.

Хорошо известна древняя пословица: «Книги имеют свою судьбу в зависимости от голов их читателей». Лубочная поэзия была рассчитана на образовательный уровень и вкусы совершенно определенного круга читателей, поэтому она придерживалась и определенного круга тем и понятий. Ее сила заключалась в том, что она была нужна людям. Но, потакая вкусу своего читателя (часто грубому и низкому), она в то же время выполняла те же задачи, что и большая литература: приобщала к чтению, возбуждала умственные и эстетические потребности.

Лубочная поэзия — очень обширная тема, здесь мы коснемся лишь некоторых ее сторон.

Никольские поэты были литераторы-профессионалы, поэтому и дело их было поставлено профессионально.

В одном из номеров «Брачной газеты», издававшейся в Москве в начале века, поэт, скрывший свое имя под звучным псевдонимом Мариор (но указавший свой точный адрес: Шереметьевский переулок, дом гр. Шереметьева, кв. 61), поместил объявление о приеме заказов «на составление стихотворных публикаций от женихов и невест»:

Невесты, вашего вниманья!

И вас прошу я, женихи,

Иметь немного хоть желанья —

Прочесть внимательно стихи.

Я, господа, рекомендуюсь:

Ваш стихотворный рекламер!

Могу воспеть, не обинуясь,

Богатства, связи, стан иль взор…

Наследство, ренту, иль брильянты,

Иль голос, слаще соловья,

Характер, милые таланты —

В стихах готов прославить я.

Тут же можно прочесть и образец «стихотворной публикации от жениха»:

Грущу, страдаю, одиночеством томлюсь

И святому провиденью я усиленно молюсь!

Дай же мне отраду в жизни, утешенье и покой,

Чтобы мог иметь я радость, распростившися с тоской.

Не поможет мне гитара, мандолина и кларнет,

Все противно мне на свете, коль подруги жизни нет.

Отзовись же, дорогая, дай свободно мне вздохнуть,

Чтоб могли рука с рукою мы пройти житейский путь!

Вот такой невесты милой А.М.К. давно уж ждет,

Он в Москве, на Красносельской, 38 лет живет.

Широко использовались услуги Никольских поэтов для рекламы. Вот, например, рекламное объявление «Санкт-Петербургской парикмахерской». Крупная гравированная картина. На ступенях широкого крыльца, ведущего в парикмахерскую, под большой вывеской стоят в белых рубахах усатые мастера-парикмахеры, впереди них, на первом плане, хозяин парикмахерской — молодец в белом кафтане, блестящих сапогах; усы, короткая бородка, волна кудрей откинута назад — настоящий гусляр Садко с оперной сцены. По сторонам крыльца большие фонари и тумбы с вязами, украшенные золочеными гирляндами цветов. Под этим изображением стихи:

На Страстном бульваре, ставят где пиявки,

Господа, вы брейтесь, там же и стригитесь,

Очереди ждите, но не бойтесь давки,

И оттуда каждый выйдет, словно витязь.

И бритье, и стрижка десять лишь копеек,

Вежеталь, конечно, и духи бесплатно.

Обстановка — роскошь; мастеров прекрасных

Человек я двадцать у себя поставил,

Посему я жду вас. Ваш Артемьев Павел.

Услуги поэтов требовались также для сочинения эпитафий, поскольку надпись на памятнике в стихах представлялась более трогательной, чем в прозе.

Гораздо менее известны стихи «на случай» другого рода — стихи поздравительные к общим праздникам — Пасхе, Рождеству, Новому году, к семейным датам и торжествам. А их требовалось и сочинялось немало, гораздо больше, чем эпитафий. Правда, эпитафии высекались на камне, гравировались на стали, лились из чугуна, что обеспечивало им долгое существование.

Материалом для этого небольшого этюда о поздравительных стихах конца XIX — начала XX века, созданиях безымянных поэтов Никольского рынка, послужили воспоминания большого знатока московского быта И. А. Белоусова и стихи, попадавшиеся в изданиях того времени и старых рукописях.

Итак, поздравительные стихи.

В той простонародной среде, о которой идет речь и для которой писали Никольские прозаики и поэты, на грани XIX и XX веков поздравление в стихах стало считаться хорошим тоном.

В московских трактирах на Масленицу половые, как рассказывает Белоусов, имели обыкновение поздравлять посетителей, поднося на блюде карточку с соответствующим рисунком, наименованием трактира и стихами.

В одном из таких поздравительных стихотворений утверждалось:

Мы для масленой недели

Каждый год берем стихи

И без них бы не посмели

С поздравлением подойти.

От трактирного поздравления требовалась некоторая выдумка: тут надо было и посетителям пожелать «благополучии», и хозяйский интерес соблюсти: ведь заказчиками-то стихов выступали трактирщики.

Самым простым приемом была реклама с перечислением имеющихся блюд:

Снова праздник — прочь печали.

Будь веселье в добрый час.

Мы давно дней этих ждали,

Чтоб поздравить с ними Вас

И желать благополучий,

Время шумное провесть,

А у нас на всякий случай

Уж решительно все есть:

Наши вина и обеды

Знает весь столичный мир,

И недаром чтили деды

Лопашева сей трактир.

Обещали также хорошее обслуживание — «с почтением»:

С почтеньем публику встречает

Большой Московский наш трактир.

Но поэт старался вырваться из тесных рамок торговой рекламы, и тогда рождались целые лирические картины, в которых можно обнаружить знакомство автора с классической поэзией XIX века. Вот, например, образчик, где явно отразились почитаемые в Москве Языков и Вяземский, но в то же время это стихотворение — поэтическое приветствие наступившей Масленице — произведение чистейшего Никольского стиля:

Ликует град первопрестольный,

Разгулу дав широкий взмах,

И пенной чары звон застольный

Под говор праздничный и вольный

Звенит на всех семи холмах.

И этот звон, сливаясь вместе,

Волной могучею встает —

О русской масленице вести

По свету белому несет.

Гремит серебряным набором

Ямская сбруя на конях,

И москвичи с веселым взором,

Блистая праздничным убором,

Летят в разубранных санях.

А тройка мчится на приволье

Стрелой, порывисто дыша, —

Простора просит и раздолья

Живая русская душа…

В Большом Московском, пир справляя,

Все веселится, как в гульбе…

Здорово ж, гостья дорогая, —

Привет, родимая, тебе!..

Как и романисты, Никольские поэты использовали классические образцы, заимствуя их образы, строки, размер, но «перефасонивая» на нужный лад. В одном пасхальном стихотворении, образцом для которого послужило стихотворение И. И. Козлова «Вечерний звон», неожиданно прозвучали бунтарские мысли о всеобщем равенстве, возможно, мечты юности какого-нибудь спившегося чиновника из недоучившихся семинаристов:

Ранний звон,

Заутрень звон,

Какую радость

Будит он!

Тебя скорей

Спешу обнять

И счастье, радость

Пожелать.

Затем и всех

Обнимем мы

И вспомним тут,

Что все равны.

Обычно сочинители поздравлений довольно хорошо владели стихом, не сбивались с размера, соблюдали рифму. Но поскольку главное требование заказчика заключалось в том, чтобы «было складно», то иногда стремление к соблюдению рифмовки приводило к смешным оговоркам.

Динь-динь-динь! Вот полночь бьет:

Новый год, друзья, идет!

Мчится в снежных облаках,

С полным коробом в руках.

Много в коробе лежит,

Всех он щедро одарит!

Много радостей и бед,

И чего-чего там нет!

Конечно, «много радостей и бед» — не очень-то подходящее сочетание для новогоднего подарка, но тут уж подвела рифма. Ничего не поделаешь: стихи!

Но особенно трогательно звучали стихи в устах дочки или сына-малютки, поздравлявшего родителей. Для этого случая тоже предлагались соответствующие стихи.

Вот поздравление от лица дочери, обращенное к матери:

Для тебя цветок растила,

Для тебя и сберегла;

Утром рано поливала,

От ненастья охраняла,

От жары оберегала;

И тебе вот поднесла.

Забот было с ним немало,

Много дум было о нем:

Листья все я обмывала,

Стебель тонкий подпирала,

Насекомых истребляла,

Вспрыскиваньем табаком.

Если за простым растеньем

Должен быть уход такой.

То с каким же ты терпеньем,

И заботой, и уменьем,

Ежедневным попеченьем

Охраняла мой покой!

За все хлопоты, заботы,

За сердечный уход твой

Я желаю: долги годы,

Чтоб ни горесть, ни заботы —

Жизни всякие невзгоды —

Не мрачили твой покой.

Стихотворение во всем — и в том, что оно говорит о цветке, и в сложной и обильной рифмовке с преобладанием женских рифм, придающих стихам дополнительную певучесть, — как бы служит для выражения нежных дочерних чувств.

Зато поздравление отца сыном выдержано в более жестких, мужских тонах, в нем есть даже что-то военное, и главные рифмы — мужские.

Мой папашечка дружочек!

Вас приходит поздравлять

Ваш малюточка-сыночек

И вам счастья пожелать!

Я подарка не имею,

Чтоб папаше подарить,

Но от сердца я умею

О нем Господа молить!

Хоть я мал, но ласки ваши

Понимать уж мне пора;

Вы, голубчик, счастье наше!

Да хранит вас Бог — ура!

Можно представить, как бывал растроган «папашечка».

Не ради курьеза, хотя в них можно найти много курьезного, приведены здесь эти старые поздравительные стихи. Они — частица литературного быта старой Москвы, и более того — частица истории великой русской литературы, они — живая модель важнейшего факта в ее истории — перехода устного народного творчества в письменную литературу, факта, без которого не было бы ни Пушкина, ни Достоевского.

А кроме того, они сами по себе — любопытная и яркая картина одной из сторон былой народной жизни.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Устройство рынка

Из книги Повседневная жизнь публичных домов во времена Золя и Мопассана автора Адлер Лаура


Костлявая рука рынка

Из книги «Русские идут!» [Почему боятся России?] автора Вершинин Лев Рэмович

Костлявая рука рынка Это уже не просто «драки на меже»; основная цель набегов – пленники, как можно больше пленников, крайне необходимых Порте. Как на южных рубежах Руси и Литвы крымцы, так теперь и казанцы (вернее, ногаи) тысячами угоняют девушек для гаремов, мужчин для


От Черкизовского рынка до Хитровки.

Из книги Низшая раса автора Калашников Максим

От Черкизовского рынка до Хитровки. Летом 2009 года, когда автор писал эту главу, в бело-сине-красной Москве грохотал скандал. Оказывается, в столице РФ – в районе так называемого Черкизовского рынка – возникло некое государство в государстве. Огромная


ПОЭТЫ

Из книги Тамерлан. Потрясатель вселенной автора Лэмб Гарольд

ПОЭТЫ Неожиданное появление Тимура на пороге Европы и столь же внезапное его исчезновение во всем великолепии и мощи воспламенили воображение европейских поэтов. Тамерлан превратился в легенду — фантастический образ, созданный из недостоверных россказней греков и


Складывание внутреннего рынка

Из книги История Средних веков. Том 2 [В двух томах. Под общей редакцией С. Д. Сказкина] автора Сказкин Сергей Данилович

Складывание внутреннего рынка Развитие промышленности и торговли, территориальное объединение страны, политика абсолютизма, имевшая целью покровительство национальным производительным силам, способствовали дальнейшему развитию внутреннего рынка. Только за период с


Плутократия рынка

Из книги Так говорил Каганович автора Чуев Феликс Иванович

Плутократия рынка — Рыжкова вышибли. Кабинет министров совершенно перешерстили. Госплан упразднили.— План им не нужен, — замечаю я.— Рынок будет планировать, — говорит Каганович, — Смехота!— Да, рынок нам напланирует.— Напланирует. У меня есть книга старинная, она


Призраки Сытного рынка

Из книги Два Петербурга. Мистический путеводитель автора Попов Александр

Призраки Сытного рынка Самое громкое политическое дело бироновских времен – публичная казнь кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, противника «бироновщины», стоявшего во главе кружка дворян, мечтавших о государственном переустройстве. Бирон, давно точивший


Поэты

Из книги Личности в истории. Россия [Сборник статей] автора Биографии и мемуары Коллектив авторов --

Поэты


а. Рост товарного рынка

Из книги История Литвы с древнейших времен до 1569 года автора Гудавичюс Эдвардас

а. Рост товарного рынка Распространение правильного трехполья и рост барщинных фольварков с конца XV в. стремительно увеличили производство товарного зерна во владениях великого князя, панов и дворян. Уже в конце XV в. в Великом княжестве Литовском было около 80 поселений


Конец Хитрова рынка

Из книги Позорная история Америки. «Грязное белье» США автора Вершинин Лев Рэмович

Конец Хитрова рынка Ничего больше, — но Хорсмэнден сделал стойку. Был разыскан, взят под стражу и отправлен в СИЗО Цезарь вместе с Пегги, там же оказался и Принц, и при допросе все трое признали себя виновными в кражах, грабежах и знакомстве с Каффи. Но, поскольку


А теперь поэты, поэты, поэты

Из книги 5-ый пункт, или Коктейль «Россия» [Maxima-Library] автора Безелянский Юрий Николаевич

А теперь поэты, поэты, поэты Раз упомянули Некрасова, с него и начнем. И никуда не денешься от хрестоматийных строк Николая Алексеевича: Назови мне такую обитель, Я такого угла не видал, Где бы сеятель твой и хранитель, Где бы русский мужик не стонал?.. Читаешь этот трубный


«Честь и отвага» гардемарина А. Никольского

Из книги Русский Стамбул автора Командорова Наталья Ивановна

«Честь и отвага» гардемарина А. Никольского А эта история могла бы послужить сюжетом замечательного приключенческого фильма о человеке, который, преодолевая неимоверные трудности, стремился прийти на помощь своему кумиру — барону Врангелю, но не успел…Потомственный


Поэты

Из книги Личности в истории автора Коллектив авторов

Поэты Джалаладдин Руми. «Окно между сердцем и сердцем» Дмитрий Зубов После смерти ищите меня не в земле, А в сердцах просвещенных людей.Джалаладдин Руми – величайший поэт-суфий, живший в ХШ веке на территории Малой Азии. Благодарные современники называли его Мевляна