Наследие. Кризис Османской империи

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Наследие. Кризис Османской империи

Еще при жизни Сулеймана Великолепного роковое влияние на Османскую империю стали оказывать великие географические открытия. Был открыт морской путь в Индию, что подорвало турецкую монополию на транзитную торговлю между Европой и Индией. Также и образование европейских колоний в Америке и развитие трансатлантической торговли и падение в связи с этим значения средиземноморской торговли. Результат – огромный дефицит бюджета не мог быть покрыт ни порчей монеты, ни увеличением более чем в 5 раз налогов. Распад же военно-ленной системы был исторически неизбежным вследствие несовершенства данной формы военной организации. Ускорение процесса заключается в том, что платежи крестьян тимариотам были фиксированными. В итоге военные расходы, которые несли на себе сипахи, перестали окупаться сборами с тимаров, и феодалы все больше стали терять интерес к своим владениям и службе.

Пока османы совершенствовали свою традиционную военную машину, в самой Европе военное дело не стояло на месте, и об этом уже говорилось выше.

Крестьяне платили землевладельцам три вида ренты: отработочную, продуктовую и денежную. Наиболее распространенной была натуральная рента продуктами крестьянского хозяйства. Райя-мусульмане были обязаны платить десятину с урожая зерновых, садовых и огородных культур, налог со всех видов скота, а также выполнять фуражную повинность. Землевладельцы имели право наказывать и штрафовать провинившихся. В некоторых санджаках империи крестьянам приходилось также отрабатывать несколько дней в году у землевладельца на винограднике, на постройке дома, доставлять дрова, солому, сено, приносить ему всевозможные подарки и т. п. По мере развития товарно-денежных отношений все чаще землевладельцы требовали от крестьян ренту деньгами.

Все перечисленные выше повинности обязаны были выполнять и райя-немусульмане. Но сверх того они платили в казну особый подушный налог – джизью – с мужского населения, а в некоторых областях Балканского полуострова были также обязаны поставлять через каждые 3–5 лет мальчиков для янычарской армии. Последняя повинность (так называемое девширме) способствовала ассимиляции жителей Балкан. Кроме того, много «потурченных» давали взятые в плен и проданные в рабство христиане, для которых переход в ислам был единственным способом вернуть свободу (по исламским законам мусульмане не могли быть рабами). Стремясь сохранить свое имущество и привилегии, многие балканские феодалы, в первую очередь мелкие и средние, а также городские ремесленники и купцы принимали ислам. Значительная часть балканских христиан постепенно теряла связь со своим народом, усваивала турецкий язык и культуру. Все это вело к росту численности турок и укрепляло их власть в империи. Принявшие мусульманство сербы, греки, албанцы достигали порой высоких постов, становились крупными военачальниками и даже великими визирями.

Среди сельского населения широкий характер исламизация приняла в Боснии, некоторых районах Македонии и Албании, но перемена религии не всегда вела к потере родного языка, родных обычаев и культуры. Мусульманами стали албанцы и славяне-боснийцы, сохранившие родные языки.

Крестьяне должны были выполнять ряд государственных повинностей (авариз). Эти налоги взимались как в виде отработок и натуральных поставок, так и в денежной форме и предназначались для военных нужд, так что многочисленные войны Сулеймана были разорительны для податного населения империи, но в тот момент это бремя еще не было для райя непосильным.

В Малой Азии значительная часть населения, как османов, так и других тюрков, а также курдов, оставалась кочевниками, объединенными в племенные союзы. Главными местами расселения кочевников были юго-восточные и южные области Анатолии, а также некоторые районы Македонии и Южной Болгарии. Кочевники преобладали также в Крымском ханстве. Они обязаны были беспрекословно подчиняться главе племени, который, в свою очередь, был вассалом султана. Кочевники несли военную службу. Во время войны их конные отряды должны были являться по первому зову султана, формируя иррегулярную легкую кавалерию. У кочевников каждые 25 мужчин составляли «очаг», который должен был в каждый военный поход выставлять пять рекрутов, обеспечивая их конями, оружием и продовольствием. За эту повинность кочевники освобождались от всех остальных налогов. Поскольку кочевая конница в XVI веке уже значительно уступала регулярной коннице тимариотов, не говоря уже о постоянной коннице султанского корпуса, конные отряды кочевников привлекали лишь для выполнения вспомогательных функций: разведки, фуражирования, службы в обозе и т. п.

В законах Сулеймана Великолепного осталось неограниченным право кочевников передвигаться со своими стадами в любом направлении, что было частью их обычного права: «Пастбищным землям нет границ. С древних времен установлено так, куда скот направляется, в том месте пусть он и бродит… С древних времен нарушением закона является установленные пастбища продавать и возделывать. Если кто-либо обработает их насильно, землю следует снова превратить в пастбища. Жители деревень не имеют касательства к пастбищам и потому не могут запрещать кому-либо кочевать на них».

Обширные пространства Малой Азии и Балканского полуострова, не говоря уже о пустынях Аравии и Северной Африки, оставляли достаточно районов для перемещений кочевых и полукочевых племен, не ущемляя прав земледельцев.

Пастбища, как и прочие земли Османской империи, находились в собственности государства, духовенства или частного лица. Владели ими также феодалы, к числу которых принадлежали и вожди кочевых племен. В пользу владельца поступали с кочевников, прошедших через его земли, соответствующие налоги и сборы. Но кочевники не приписывались к владельцам земли, не включались ни в какие реестры и не имели индивидуальных наделов. Они пользовались пастбищной землей сообща, общинами. Если владелец или собственник пастбищных земель не являлся одновременно главой племени или рода, он не имел права вмешиваться во внутренние дела кочевых общин, которые подчинялись только своим родовым или племенным вождям. Вожди также платили все налоги и сборы, если кочевники проходили через не принадлежащие им земли. Каждый член кочевой общины экономически и юридически зависел полностью от своей общины, которая была связана круговой порукой и подчинялась только своему вождю.

Процесс оседания кочевников на землю происходил чрезвычайно медленно, так как они стремились сохранить общину как средство самозащиты от притеснений со стороны феодалов. К тому же османское государство, нуждаясь в кочевниках как в военной силе, не форсировало их переход к оседлому образу жизни.

Щедрый поток военной добычи, дани и налоговых поступлений тек с завоеванных территорий. Самые богатые вельможи находились в Стамбуле при султанском дворе. Сулейман и его приближенные тратили баснословные суммы на монументальное строительство и предметы роскоши.

В Стамбуле постепенно оседали купцы, прибывшие в поисках рынков сбыта европейских товаров и скупки произведенного в странах Азии для перепродажи в Европе.

Население Стамбула испытывает бурный рост, а в связи с этим растет и импорт.

Но в конце XVI века завоевания прекращаются, что провоцирует финансовый кризис. Начинается упадок Османской империи, первые признаки которого становятся ощутимы еще в правление Сулеймана Великолепного. Он выразился в постепенном ослаблении центральной власти и росте сепаратистских тенденций местных бейлербеев и санджакбеев, в кризисе государственных финансов, в прогрессирующем ослаблении военных и военно-морских сил Османской империи. Все это стало следствием экономически неизбежного разложения военно-ленной системы. Изменения в общественно-политической ситуации и балансе сил в Европе во второй половине XVI и в XVII веке сделали победоносные войны против европейских государств все более трудным, а потом и практически невозможным делом. Да и в Азии и Северо-Западной Африке уже не удавалось надолго закрепить за собой завоеванные территории. Постепенно исчез один из основных источников дохода турецких феодалов и султанской казны – военная добыча и налоги с вновь завоеванных территорий. Под влиянием военных неудач разлагались и теряли свою боеспособность военные силы османов, которые больше не могли противостоять европейским армиям и флотам. Янычары начали заниматься ремеслом и торговлей, приобретали земельные владения, все меньше времени уделяя военным занятиям. Сипахи все больше старались увильнуть от исполнения военных обязанностей, зато стремились превратить свои лены в наследственную феодальную собственность. Среди разорившихся турецких феодалов усилилась борьба за землю. Часть ленников теряла свои владения и становилась питательной средой для разного рода восстаний и мятежей, поскольку теперь рассчитывать на богатую добычу в военных походах уже не приходилось. Нередко лены попадали в руки торговцев и ростовщиков, которые вообще никак не помогали турецкой армии, а старались сделать свои владения безусловной частной собственностью. Обычно это легко удавалось сделать с помощью подкупа чиновников, благо коррупция в царствование Сулеймана Великолепного расцвела пышным цветом. Султан из 46 лет своего правления почти 15 лет провел в военных походах. К тому же он слабо контролировал отдаленные провинции, правители которых, равно как и члены дивана, имели немало возможностей для злоупотреблений.

Уже с начала XVII века почти прекращается строительство больших мечетей в Стамбуле, а завершение строительства уже заложенных растягивается на долгие десятилетия. Прекратился поток добычи, а становящиеся все более самостоятельными наместники провинций все больше налоговых поступлений оставляют у себя. Все чаще они восстают против султана, а в столице бунтуют янычары и в XVII веке четырежды свергают султанов с престола.

Внутренние экономические и политические связи в Османской империи ослабли уже к концу правления Сулеймана Великолепного. Росла торговля с Европой, турецкие феодалы больше стремились не к войне и к военной добыче, которой и так становилось все меньше, а к тому, чтобы повысить доходность и товарность своих поместий, что им, однако, не слишком удавалось из-за архаичности социальных отношений и низкого агротехнического уровня. Центр основной концентрации турокосманов – Анатолия оставалась одним из наиболее экономически отсталых регионов империи с преобладанием натурального хозяйства, в том числе кочевого, и не могла быть центром торгово-экономического притяжения для других регионов. А политическим центром оставался многонациональный Стамбул.

Военные ленники проявляли все меньше стремления содержать для султана отряды и участвовать с ними в военных походах. Тимариоты и турецкое законодательство строго регламентировали величину ренты феодалов, их отношения с крестьянами. Феодалы не пользовались, например, таким важным правом, как феодальная юрисдикция; их роль в управлении ленами была невелика. Феодалы стали присваивать доходы от ленных владений и стремились максимально увеличить свои земельные владения. Как писал современник, «между ними есть люди, имеющие по 20–30 и даже по 40–50 зеаметов и тимаров, плоды которых они пожирают». Это привело к тому, что государственная собственность на землю стала ослабевать и постепенно утрачивать свое значение основы для формирования большой и боеспособной армии. Военно-ленная система начала разлагаться еще в царствование Сулеймана Великолепного, а никакой альтернативы ей, могущей укрепить турецкую армию, так и не появилось. Современную армию европейского типа не создали ни Сулейман, ни его преемники. Ослабление султанской власти проявилось уже при сыне Сулеймана Селиме II.

Зато пришлось увеличивать численность янычар, которых уже в начале XVII века было 90 тыс. человек, тогда как максимальная численность сипахов не превышала 40 тыс. человек. Рост численности постоянной армии был вызван тем, что численность ополченцев-сипахов постоянно падала. Однако при таком росте численности упал уровень подготовки постоянного войска, которое по боеспособности не превосходило прежнее феодальное ополчение. Расточительность султанов и их фаворитов поглощала все растущие средства. Непрерывно росли и расходы на бюрократию, умножавшуюся по закону Паркинсона. Приходилось повышать налоги. Налог на немусульманское население джизья, в начале XVI века взимавшийся в размере 20–25 акче в год с человека, к началу XVII века достиг 140 акче, а корыстные сборщики налогов иной раз вышибали из налогоплательщиков до 400–500 акче, значительную часть разницы присваивая себе. Казначейство стало отдавать право сбора налогов с государственных земель откупщикам, которые представляли немусульманскую часть населения империи и предпочитали вкладывать свои доходы в земельные владения, поскольку частная промышленность на стадии мануфактуры в Османской империи не развивалась. В качестве откупщиков часто выступали придворные и провинциальные сановники-мусульмане, действовавшие через посредничество немусульманских купцов. Также с помощью системы откупов много государственных земель в конечном счете попало в собственность янычар и сипахов.

Произвол чиновников, откупщиков, всевозможные повинности и отработки, связанные с необходимостью обслуживать султанскую армию во время постоев, привели к многочисленным крестьянским восстаниям в Малой Азии в 1590-е годы.

Авторы XVII века отмечали упадок Стамбула в сравнении с эпохой Сулеймана Великолепного. Как пишет Пьетро делла Валле, «ныне в отличие от прошлых времен, когда улицы поддерживались в состоянии чистоты и порядка, об этом больше не заботятся, и вследствие нерадения жителей улицы стали грязными и неудобными…». С ним был вполне согласен Д’Арвье: «Улицы плохо вымощены, некоторые вовсе не вымощены, и все они вообще весьма неопрятны».

Закономерными становятся и тяжелые неудачи османов в Европе. В 1664 году большая турецкая армия потерпела при Сен-Готарде в Западной Венгрии тяжелое поражение от австрийцев и их венгерских союзников, к которым на этот раз присоединился впервые в истории и отряд французов. После этого последовало несколько вторжений турецко-татарских войск в польские и русские владения на Украине, которые, однако, не приводят к каким-либо новым завоеваниям, исключая Подолию с Каменец-Подольским, которую турки удерживали в 1672–1699 годах.

А к началу XVIII века, после последней и столь же неудачной, как и во времена Сулеймана Великолепного, осады Вены Османская империя перестает быть великой державой.

Чересчур амбициозный великий визирь Кара Мустафа в 1683 году предпринял последнюю осаду Вены, от которой после неудачи 1529 года неизменно воздерживался Сулейман. Провал осады ознаменовал ослабление османской военной мощи в условиях, когда совершенствовалось вооружение, возрастал боевой дух и повышалось искусство фортификационных работ европейцев. Престиж боевого искусства османов держался еще довольно высоко, пока не была предпринята реальная осада Вены.

В 1683 году турки предприняли вторжение в Австрию совместно со своим союзником трансильванским князем Эмериком Текели. Более чем 100-тысячная турецкая армия во главе с великим визирем Кара Мустафой разбила и оттеснила немногочисленные австро-венгерские отряды из Западной Венгрии и затем вторглась в Австрию. 14 июля турки подошли к Вене. Император Леопольд, его двор и министры покинули осажденную столицу, за ними последовали многие состоятельные горожане. На этот раз осада Вены длилась два месяца. 10-тысячный гарнизон, состоявший из немецких наемников и усиленный городским ополчением, стойко оборонялся. В ночь на 12 сентября к Вене подошел польский король Ян Собеский с 25-тысячным войском из польско-украинской конницы и наемной немецкой пехоты. Под стенами Вены к нему также присоединились отряды саксонского курфюрста. В сражении 12 сентября турки, вдвое превосходившие союзников по численности, были разбиты наголову. Они потеряли 20 тыс. убитыми, десятки тысяч пленными и всю артиллерию и обоз. Еще около 10 тыс. турок погибли при отступлении при переправе через Дунай. Султан казнил Кара Мустафу, но армию вернуть не мог.

Последняя успешная война Османской империи в Европе – это война против России в 1711 году, когда император Петр Великий предпринимает неудачный Прутский поход.

XVI век был эпохой поистине лихорадочного строительства в Стамбуле. Военная добыча материализовывалась в великолепие дворцов и мечетей. Всего между 1500 и 1600 годами было сооружено около 30 мечетей; но уже в следующем столетии строительная лихорадка сходит на нет за счет того, что прекращается поток военной добычи. За весь XVII век было построено лишь две большие мечети – мечеть султана Ахмета и Ени Валиде (строительство последней велось с 1596 по 1663 год), а всего – только пять или шесть мечетей.

Арсенал Касима-паши был создан еще Мехмедом Завоевателем и предназначался прежде всего для строительства кораблей. По мере того как османский флот, становясь все более мощным, требовал все больше боевых кораблей, арсеналу требовалось все больше рабочих. Поэтому Сулейман Великолепный построил вокруг арсенала посад, где поселил опытных судостроителей – греков и грузин. Первое принудительное переселение рабочих было проведено Касимом-пашой, в честь которого и был назван арсенал и прилегающие к нему поселения военных, лоцманов, плотников, столяров, конопатчиков, кузнецов, торговцев, садовников и прочих ремесленников.

На верфях арсенала трудилось много рабов из христианских стран Востока и Запада. При Сулеймане Великолепном их число достигало 30 тыс., а к концу XVII века – 46 тыс. Рабы жили в каторжной тюрьме, не имея шансов к бегству. Пол тюрьмы был составлен из мраморных блоков, чтобы исключить подкоп. Рабов могли освободить только соотечественники за выкуп.

Арсенал Касима-паши обладал одними из крупнейших верфей того времени. Иностранные путешественники поражались их размерами. Здесь было до 150 «арк», «аркад» и «навесов», предназначенных для строительства султанских галер.

Османский флот во времена Сулеймана Великолепного и Селима II находился на пике своего могущества и боеготовности, но в XVII веке быстро деградировал. Согласно армянскому автору Еремии Челеби, половина корабельных «форм» на верфях обветшала или вообще превратилась в обломки. В отдельные годы на воду спускалось не более 10 судов. Остро не хватало финансовых средств, строительных материалов и рабочей силы. В XVI же веке, согласно регламенту, арсенал ежегодно спускал на воду не менее 40 галер.

В арсенал привозили лес с берегов Черного моря и из района Измира, битум, гудрон, смолу из Албании и Митилены, железо из Салоник и придунайских областей, жир из Кафы, Варны и с острова Хиос, коноплю из Египта и западной Анатолии, снасти и канаты из Трапезунда (Трабзона), парусину из Анатолии, Египта и Мингрелии, медь из анатолийских рудников, железо и олово из стран Запада, главным образом из Англии. Но в XVII веке недостаточно было иметь порт, арсенал, строительные материалы и рабочую силу. Требовалась творческая работа и умение координировать многочисленные операции. Равно как и финансовые ресурсы. Ничего этого в Оттоманской империи не было. Поэтому упадок османского флота прогрессировал. Империя утратила господство на Средиземном море. Теперь иностранные флоты господствовали на всех морских торговых путях. Это ощущалось даже в Стамбуле, которому вроде бы не грозила военно-морская блокада. Все больше иностранных торговых судов появлялось в стамбульском порту. Европейские товары вытеснили турецкие во всех сферах уже в XVIII веке.

Как писал французский историк Робер Монтран, «если принять во внимание огромную территорию, могущество и богатство Османской империи, особенно в XVI веке, пристани столицы отражали эпоху самой лихорадочной, самой кипучей деятельности, обусловливаемой всевозраставшим притоком населения, которое нужно было кормить, и огромным объемом строительных работ, предпринятых султанами и высшими сановниками, требовавшими постоянного подвоза в соответствующих количествах строительных материалов. Само богатство правителей стало призывом к расширению потребления как товаров широкого спроса (продовольствия в первую очередь), так и предметов роскоши. Все эти факторы благоприятствовали развитию торговли лишь в одном направлении – в направлении роста импорта продовольствия, других товаров конечного потребления, а также сырья для обрабатывающей ремесленной промышленности, частной и государственной. Эта активность порта сохраняла, как кажется, свой прежний ритм и в следующем, XVII веке, поскольку население столицы продолжало еще увеличиваться, но уже не было прежнего подъема, прежнего ускорения. Наступила, по-видимому, эпоха стагнации – впрочем, при сохранении весьма высокого уровня развития.

Да, торговля Стамбула была однобокой, так как этот великий город ничего не производил на экспорт. Практически все произведенное государственными мастерскими и ремесленниками-частниками в столице же и потреблялось, а вывозимые на Запад товары производились вне Стамбула».

Заметим, что не только Стамбул, но и вся Османская империя все меньше экспортировала товаров, что увеличивало дефицит бюджета.

Еще Филипп дю Фресне-Канэй в 1572 году утверждал, что «у турок хватает прекрасных мастеров и ремесленников во всех отраслях». А Пьер Белон полагал, что «турки обожают белоснежное кружевное, вышитое белье… Европейское белье по сравнению с турецким – грубой выработки».

Век спустя брабантские кружева и другие произведения европейских мануфактур вытеснили с внутриосманского рынка продукцию турецких мастеров.

Стамбул стал всего лишь центром транзитной торговли, через него на Запад шел поток восточных экзотических товаров – из стран черноморского бассейна, с севера Анатолии или из более отдаленных Армении и Ирана. Хотя Турция и обладала торговым флотом, который находился в собственности у частных владельцев (государственного не существовало), он не осмеливался выходить за пределы вод Османской империи. Турецкие судовладельцы (независимо от национальности) не рисковали вести торговлю в западных портах Средиземного моря, не говоря уже о том, чтобы торговать в Англии или Голландии. Поэтому купцам с Запада без большого труда удалось завоевать турецкий рынок. Это произошло во второй половине XVII века, когда начавшийся упадок Османской империи стал очевиден всему миру.

Брошенный турками вызов был принят, и уже в середине XVI века наметились первые признаки кризиса османской военной системы. Стремительное развитие огнестрельного оружия и растущая насыщенность разными его видами европейских армий делали борьбу с ними для султанских ратей все более и более тяжелой. Победы доставались все более и более дорогой ценой, и об этом свидетельствовали тяжелые бои с переменным успехом в Северной Африке с испанцами, неудачная осада Мальты в 1565 году и особенно поражение при Лепанто в 1571 году. После этого поражения турецкий флот навсегда утратил гегемонию на Средиземном море.

Битва при Лепанто состоялась 7 октября 1571 года в Патрасском заливе у мыса Скрофа между флотами Священной лиги, в которую входили папа Пий V, Венеция, Мальтийский орден, Испания и зависимые от нее итальянские государства, и Османской империи.

25 мая 1571 года в Риме был заключен официальный союз между папой Пием V, испанским королем Филиппом II и Венецианской республикой. Союзники обязались выставить флот из 200 галер и 100 более крупных транспортных судов и армию из 50 тыс. человек пехоты (испанских, итальянских и немецких наемников) и 4,5 тыс. кавалерии с сильной артиллерией.

В состав союзного флота, одержавшего победу в битве при Лепанто, входили: 81 галера и 12 боевых кораблей Испании под командованием генуэзца Джованни Андреа Дориа, внучатого племянника знаменитого адмирала Андреа Дориа, который много раз громил турок и алжирских пиратов; 12 папских гал ер во главе с адмиралом Марком Антонио Колонной; 108 галер, 6 галеасов и 2 боевых корабля венецианского адмирала Себастьяна Веньеры; 3 мальтийские галеры; 3 галеры герцога Савойского и ряд других мелких судов. Кроме моряков, в состав флота входили абордажные команды из 12 тыс. итальянцев, 5 тыс. испанцев (среди них был будущий автор «Дон Кихота» Мигель Сервантес), 3 тыс. немцев и 3 тыс. добровольцев разных национальностей.

Силы турок насчитывали около 220 галер и 66 галиотов. Общая численность команд и абордажных отрядов могла достигать 88 тыс. человек (из них около 16 тыс. в абордажных командах).

Главнокомандующим флота и армии Священной лиги был назначен дон Хуан Австрийский, внебрачный сын императора Карла V. Дону Хуану было только 26 лет, но он уже имел репутацию опытного военачальника.

Турецким флотом командовал Али-паша Муэдзинзаде, муж одной из дочерей султана Селима II.

В середине мая 1571 года к берегам Кипра подошел турецкий флот из 188 судов с 80-тысячным десантом. Флотом командовал Али-паша, а десантом – Нала Мустафа-паша. Высадка произошла 3 июля. Летом 1571 года турки осадили кипрский город Фамагусту, который 1 августа сдался, оказав упорное сопротивление. Турки, разозленные большими потерями, нарушили условия капитуляции и устроили резню в Фамагусте.

С начальника гарнизона капитана Маркантонио Брагидино с живого содрали кожу. Ее набили соломой и хлопком, взвалили на корову и торжественно провезли по городу. Говорят, несчастный капитан был жив еще три дня.

Отплывая 22 сентября с Кипра, Мустафа-паша в качестве трофея прихватил с собой и кожу Маркантонио Брагидино и подарил ее Селиму II. А 10 лет спустя некий Джироламо Полидоро, один из немногих уцелевших жителей Фамагусты, выкрал кожу из стамбульского арсенала и передал ее сыновьям Брагидино.

Случай Фамагусты доказывает, что преемники Сулеймана Великолепного вели войну менее рыцарски, чем он, и не гнушались нарушать условия сдачи. Подобное поведение наносило Османской империи лишь вред, поскольку заставляло гарнизоны других осажденных крепостей сражаться до последнего человека, с сознанием, что в случае сдачи пощады не будет. Это хорошо понимал Сулейман Великолепный, но не его преемники.

В связи с подходом основных сил союзного флота турецкий флот отступил в Лепанто, где за узким проливом чувствовал себя в полной безопасности, ожидая подкреплений. Через месяц начинался сезон бурь, и союзникам пришлось бы укрыться в портах. В рамках подготовки к кампании будущего года Алипаша Муэдзин-заде, заменивший Пиале-пашу на посту командующего флотом, отправил отряд из 60 галер в Эгейское море за подкреплением и припасами. Дон Хуан только 24 августа прибыл в Мессину и вышел оттуда 15 сентября, когда Али-паша уже ждал его в Лепанто.

На рассвете 7 октября 1571 года союзный флот подходил к острову Петала. Одновременно в бухте Калидон снялись с якоря и турки, не подозревавшие о близости противника, и двинулись к выходу в открытое море. Наблюдатели союзного флота обнаружили паруса турецкого флота раньше противника, поскольку союзники шли на веслах. Дон Хуан тотчас вошел в пролив между островом Оксия и мысом Скрофа и дал сигнал «выстроить линию баталии». Турки увидели передовые суда союзников только тогда, когда те уже выходили из пролива. Флот Али-паши начал строиться в боевой порядок. Для обоих противников столкновение оказалось неожиданным. Дон Хуан полагал, что турецкий флот стоит в Лепанто, а Али-паша думал, что христианский флот стоит на якоре у острова Кефалония.

Турки, казалось, были в более выгодном положении, поскольку находились на широком плесе и могли развернуться. А флоту дона Хуана перед построением боевого порядка надо было по частям выйти из узкого прохода.

К началу боя у турок было 210 галер и 66 галиотов против 201 галеры и 6 галиотов у союзников. Но галиоты из-за своей маневренности не могли вести бой в одном строю с галерами. На турецких кораблях было только 2,5 тыс. янычар, вооруженных аркебузами, а остальные солдаты были вооружены только луками. Кроме того, на турецких галерах не было никаких приспособлений для ведения ружейного и артиллерийского огня. Через возвышенные носы галер трудно было стрелять прямо вперед. Солдаты союзников были защищены железными шлемами и кирасами, а рыцари были закованы в латы с головы до пят. Неприятельские стрелы могли угрожать им только с очень близкого расстояния. Дон Хуан приказал срезать носы галер, и на них были сделаны приспособления для устройства траверсов и щитов.

По плану боя, разработанному союзными адмиралами, боевой порядок должен был состоять из центра и двух крыльев. Флагманская галера дона Хуана находилась в середине центра, а рядом с ней стояли галеры адмирала Веньера и венецианского адмирала Марка Антонио Колонны. Сзади них должны были находиться несколько галер, предназначенных для поддержки адмиралов. Позади центра располагался резерв из 30 галер под началом маркиза Круца. Правым крылом из 58 галер командовал генуэзец Андреа Дориа, а левым из 53 галер – венецианский адмирал Барбариго. Галеасы планировали выдвинуть вперед. Обладая сильной артиллерией и большим количеством солдат, они должны были выдержать первый натиск противника и нарушить его строй, подготовив условия для атаки галер.

Центром турецкого флота командовал сам главный адмирал Али-паша, окруженный галерами своих ближайших помощников. За центром находился турецкий резерв под началом губернатора острова Хиос. Левым крылом командовал самый опытный из мусульманских адмиралов алжирский вице-король Улудж-Али, а правым крылом предводительствовал вице-король Александрии Мехмет-Сирокко.

Обнаружив противника, турки быстро убрали паруса и стали строиться в боевой порядок. Особенно сильным было левое крыло. Пользуясь его длиной, Улудж-Али надеялся охватить линию противника и, когда центр и правое крыло уже выстроились, собирался продолжить медленное движение на юг.

Союзный флот в это время выходил из пролива между островом Оксия и мысом Скрофа, по очереди, начиная с правого крыла. Дориа, шедший в авангарде, так увлекся соревнованием с Улудж-Али, что в какой-то момент оказался даже впереди него, и между правым крылом и центром обозначился опасный разрыв. При этом восемь галер из отряда Дориа под началом сицилийского капитана Кардона, бывшего перед этим в разведке, сильно отстали из-за утомления гребцов. Спешно выходило из пролива левое крыло союзного флота, а резерв был еще далеко. Отстали также более тихоходные галеасы.

В 11 часов дня, когда уже заняло свое место левое крыло, из пролива показался резерв Круца. Дон Хуан на шлюпке с поднятым в руке крестом прошел вдоль линии своих судов, воодушевляя экипажи и обещая им от имени папы отпущение всех грехов.

На союзных галерах отковывали гребцов-христиан из числа преступников и выдавали им оружие, обещая свободу в случае победы. У турок же все гребцы были христианами, и их нельзя было освобождать, поскольку они могли перейти на сторону союзников. Галеасы центра и левого крыла выходили вперед. В это время наступил полный штиль. Волнение на море улеглось.

Вернувшись на свою галеру, дон Хуан поднял сигнал о начале боя. Противники быстро шли навстречу друг другу. Огонь галеасов вызвал в турецких рядах некоторое замешательство, но Али-паша вышел вперед на своей галере, и турецкие суда устремились за ним, так что тяжелые галеасы остались далеко позади и уже не могли принять участия в первой фазе боя.

Первыми столкнулись крылья, ближайшие к берегу. Из-за незнания местности Барбариго недостаточно близко держался к отмелям. Этим воспользовался Сирокко, и галеры правого фланга полным ходом обошли христиан и напали на них с тыла. Другие турецкие галеры прорвались в промежуток между левым крылом и центром союзного флота. Барбариго оказался окруженным со всех сторон.

Когда начался абордажный бой, преимущество христиан в численности и вооружении обеспечило им победу на левом фланге уже к началу первого. Но в этом бою был смертельно ранен Барбариго.

В центре же к этому времени бой еще был в полном разгаре. Он кипел вокруг галер главнокомандующих и их соседей, где у турок были лучшие галеры и основная часть янычар. Абордажные партии то врывались на галеру дона Хуана, то на галеру Али-паши. Столпившиеся вокруг них галеры образовали как бы один помост, по которому подходили подкрепления. В итоге христиане одержали верх.

Али-паша был убит. Сопротивление турок слабело, и одна за другой их галеры сдавались союзникам.

Однако победа христиан еще не была полной. Около полудня Улудж-Али, внезапно повернув с большей частью своего крыла, обрушился на правый фланг центра союзников и смял его. Но как раз в это время христиане захватили галеру Алипаши, и дон Хуан бросился на помощь к атакованному флангу. Туда же поспешил и маркиз Круц с резервом, а с тыла к галерам Улудж-Али приближался Дориа.

Улудж-Али, поняв безнадежность своего положения, вынужден был бежать. Всего с 13 судами он ушел в море. Еще 35 турецких судов сумели прорваться к Лепанто.

Победа союзников была полной. 15 мусульманских галер было потоплено, 190 взято в плен (по другим данным – 107 потоплено, 117 захвачено), 12 тыс. христианских невольниковгребцов освобождено. Турки потеряли около 15 тыс. солдат и матросов убитыми. Около 5 тыс. турок попали в плен. Еще около 10 тыс. гребцов-христиан потонули вместе с турецкими кораблями. Потери союзников составили около 7,5 тыс. человек убитыми, около 8 тыс. ранеными, не считая большого количества убитых гребцов.

После победы у Лепанто вся Европа возликовала. Повсюду звонили колокола и сверкали фейерверки.

Победа была достигнута за счет превосходства европейцев в огнестрельном оружии и в уровне подготовки пехоты.

Поражению турок способствовало то, что большое количество турецких кораблей скопилось в тесном устье залива недалеко от города Лепанто, где они не могли маневрировать. В этих условиях особенно очевидным был перевес более крупных галер, лучшего вооружения и более эффективного огня европейцев. Турецкий флот был плохо оснащен, а солдаты не имели достаточной подготовки для морского похода. Да и второго Барбароссы среди турецких адмиралов не нашлось, а гибель опытных капитанов и экипажей оказалась невосполнима, в отличие от потерянных галер, которых уже на следующий год построили столько же, сколько было потеряно в сражении.

Тот факт, что союзники не реализовали плоды победы у Лепанто, принципиально ничего не менял в судьбах Османской империи. В сражении при Лепанто и в последующих войнах все ощутимее давал о себе знать перевес европейцев в вооружении и технике. В XVII веке на морях господствовали уже крупные артиллерийские корабли, которых турки строили гораздо меньше и хуже, чем их европейские противники. Османские армия и флот все больше уступали европейским армиям и флотам в уровне подготовки личного состава.

Индивидуальному бойцу-профессионалу, мастерски владеющему холодным и огнестрельным оружием, были противопоставлены слаженные действия десятков и сотен солдат и офицеров, сражавшихся как одно целое. Именно об этом и писал Р. Монтекуколи, когда подчеркивал, что «…варварские народы всю свою силу и надежду ставят в великом числе и свирепстве людей; а христианская регулярная армия уповает на храбрость и добрый порядок войск своих».

Турецкие порты на африканском побережье уже к середине XVII века превратились в захолустные владения турецких бейлербеев, которых периодически сменяли по приказам из Стамбула. Но основную роль здесь играли местные рейсы – предводители пиратов, контролировавшие прибрежное судоходство. Они строили роскошные дворцы в портах и жили в свое удовольствие, без какого-либо реального контроля со стороны центральных властей.

Демографический взрыв в Турции совпал по времени с европейской «революцией цен», одной из причин которой был массированный приток драгоценных металлов из испанских и португальских колоний. Рост военных расходов и не слишком удачные войны, добыча от которых не покрывала, как ранее, затраты, вкупе с «революцией цен» способствовал возникновению ранее практически неизвестного османским властям бюджетного дефицита. Его рост наглядно характеризуют следующие цифры: в 1564 году он составил 66 юков акче (6,6 млн акче), в 1591–1592 годах – уже 700 юков, а в 1596–1597 годах – ни много ни мало 6 тыс. юков акче. И это при том, что доходы казны не стояли на месте, а постоянно росли – с 1830 юков акче в 1564 году до 3 тыс. юков в 1596–1597 годах.

Как писал российский историк М. С. Мейер, «расширение масштабов денежного обращения оказало серьезное влияние и на господствующий класс страны, изменив сферу его материальных интересов и сам образ жизни. Во второй половине XVI в. в империи сложилось такое положение, когда потребности феодалов в деньгах стали быстро возрастать, а возможности поступлений начали сокращаться…». Стремительно пустеющая казна была уже не в силах регулярно выплачивать жалованье чиновникам, и они пустились во все тяжкие, компенсируя недостачу поборами с населения. Центральные власти были вынуждены смотреть на это сквозь пальцы, хотя самоуправство и злоупотребления чиновников на местах наносили огромный вред интересам короны.

В казну поступала в лучшем случае треть от всех собираемых налогов.

Без контроля со стороны Сулеймана и его визирей доходы от торговли стали прилипать к рукам более не связанных никакими ограничениями чиновников всех уровней, начиная от самих великих визирей, и они более не возвращались уже в султанскую казну. Значительно возросли налоги, а пошлины стали взиматься со всякой коммерческой сделки. Зачатки этого процесса были уже во времена Сулеймана Великолепного, но тогда, по крайней мере, гигантские состояния великих визирей не уходили из казны. В начале XVII века годовые доходы Османской империи выросли до более чем 8 млн золотых дукатов, а в середине того же века они составляли около 11 млн дукатов. Распродавались ленные владения, падала мощь армии, обесценивались деньги.

Верфи из места создания сильнейшего в Средиземноморье флота превратились в синекуры для фаворитов, источник коррупции и незаконного обогащения. Из казны на флот по-прежнему выделялись огромные средства, только вот судов строили все меньше и худшего качества. Корабли, экипажи которых состояли на жалованье и довольствии государства, почти не выходили в море, а их капитаны давно уже забыли о военной добыче, которая при Сулеймане Великолепном позволяла держать флот на самоокупаемости. И великие адмиралы в Турции перевелись, равно как и военные полководцы. После 1640 года в составе флота числилось 460 галер, из которых не более 150 действительно выходили в море.

Пришлось формировать команды кораблей из дисциплинированных янычар, которые к морской службе были не приспособлены и ее не любили, считая чем-то унизительным для себя. Как утверждал французский писатель XVII века Мельхиседек Тевено, турки «укомплектовывают экипажи кораблей в основном солдатами и даже янычарами, но те, кого не радует расставание с берегом, идут в море против своей воли. И если у них появляется возможность откупиться от службы или сбежать, они это делают. Тех, кто отбывает сезон судоходства на кораблях, называют сафарли, то есть путешественниками. Три дня перед отходом кораблей они слоняются по улицам с тесаками в руках, выбивая асперы из повстречавшихся на пути христиан и евреев, а иногда и турок».

Конечно, с такими экипажами трудно было рассчитывать на успех в сражении.

На коррупцию чиновников верфей указал британский консул XVII века Пол Рюкот: «Из-за большой себестоимости строительства галер и судов… оказалась истощенной казна империи. Из-за хищений чиновников и бездарного руководства верфи были сданы в аренду на три года вперед. Лишь благодаря мудрости знаменитого визиря Купрюлу все удалось выкупить и восстановить».

Он выявил еще один канал утечки доходов Османской империи, отметив, что «мы почувствовали пользу и преимущество свободной торговли и дружеских связей с турками… это началось во время правления благословенной памяти королевы Елизаветы… и, будучи усовершенствованным под блестящим руководством той самой уважаемой купеческой компании Леванта, принесло Британскому королевству большую выгоду, а также благосостояние многим тысячам англичан. Только благодаря свободной торговле его величество получает большие доходы от пошлин без малейших затрат».

То, что в «Датском королевстве» что-то неладно, было замечено наиболее прозорливыми государственными деятелями и мыслителями Турции еще во времена Сулеймана Великолепного, когда, казалось, империя находилась в зените своей славы и ничто не угрожало основам ее процветания. Еще Лютфи-паша, великий визирь Сулеймана, в своем сочинении «Асаф-наме», как писал М. С. Мейер, «прозорливо изложил круг вопросов, ставших узловыми для османских общественных деятелей конца XVI–XVII в.: рост дефицита государственного бюджета, кризис тимарной системы, укрепление позиций чиновно-бюрократической знати и торгово-ростовщических элементов, ухудшение положения райя в результате роста налогового бремени и произвола землевладельцев…».

Турция XVI века была типичным традиционным обществом, в хозяйстве которого главную роль играл аграрный сектор. От процветания турецкой деревни зависело процветание империи. Турция в XVI веке переживала подлинный демографический взрыв, но развивавшееся по экстенсивному пути сельское хозяйство, равно как и городская экономика, оказалось не способным поглотить растущее число рабочих рук, и это неизбежно вело к усилению социальной напряженности. Но завоевания практически прекратились уже в последние десятилетия царствования Сулеймана Великолепного. Тогда Османская империя если чем и прирастала, то только отдаленными территориями в Северной Африке и на территории Иранской империи Сефевидов, которые из-за наличия обширного мусульманского неосманского и даже нетюркского населения не могли стать зоной османской колонизации. А только османское или отуреченное население империи, располагавшееся почти исключительно в Малой Азии и на Балканах, составляло основу турецкой военной мощи.

Новые походы требовали изъятия из деревни все новых и новых ресурсов – людских, материальных и финансовых, – что подрывало сельское хозяйство империи.

Главное же, завоевания турок в Европе прекратились потому, что возросло сопротивление их противников. Завоевания же в Азии и Африке практически не увеличивали военную мощь Османской империи, поскольку армии покоряемых народов стояли на гораздо более низкой ступени развития, чем турецкая армия, и в турецком войске могли играть лишь вспомогательную роль. К тому же они неохотно сражались за пределами своих территорий. Таким образом, азиатско-африканская часть империи все больше превращалась в обузу, выкачивающую силы и средства из Малой Азии и Балкан.

В Алжире, в частности, существовавшем за счет торговли и пиратства, местная община моряков пополнялась и выходцами из Европы, разбойниками и авантюристами: сицилийцами, генуэзцами, неаполитанцами, испанцами и даже англичанами. Позднее, в конце XVII и в XVIII веке, это космополитическое братство стало известно в Европе под именем пиратов с Варварского берега.

Османская империя уже не контролировала ни Средиземное море, ни свои африканские владения.

Между тем в середине XVII века в Европе были построены громадные океанские парусные корабли с мощным артиллерийским вооружением. Ни турецкие, ни алжирские верфи таких кораблей не строили. Османская империя отставала от Европы уже на целый век. Когда эти морские гиганты – британские, французские и голландские – появились в Средиземном море, худо стало и османскому флоту, и магрибским пиратам. К 1700 году военные эскадры Османской империи полностью исчезли из прибрежных вод Алжира, Туниса и Триполи. Здесь господствовали пираты, но их активность шла на спад, и они больше не имели никакого отношения к Турции, разве что иногда добровольно помогали турецким султанам из чувства исламской солидарности.

Ко времени этих радикальных перемен в Западном Средиземноморье турецкий флот перестали бояться и в Восточном Средиземноморье. В Турции уже не умели и не могли строить корабли, способные на равных бороться с новыми кораблями и артиллерией европейцев. Сами турки грустно шутили: «Морские капитаны попрятались в женские корзинки для рукоделия».

Пол Рюкот зафиксировал этот перелом османского духа: «Турки, обеспокоенные ныне тем, что христиане противопоставляют им равную военно-морскую мощь и что с ними трудно вступать в открытые сражения, построили легкие суда с тем, чтобы им было удобно грабить, жечь и разорять побережье христианских стран и затем спасаться бегством. Они также наладили доставку солдат, снаряжение и продовольствие на Кандию (Крит) и другие завоеванные земли при помощи транспортных судов… Турки неохотно занимаются морскими делами, утверждая, что Аллах отдал море христианам, а им (туркам) – сушу».

Таким образом, уже в XVII веке турки вынуждены были на море обороняться от европейцев и постепенно переходить к тактике булавочных уколов по принципу «ударил (ограбил) – убежал».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.