Дело Паукера

Дело Паукера

Иванам удалось прорваться далеко за Волхов и северную трассу. Разгорелись тяжелые бои за отсечные укрепления. Главный врач направляет меня туда. Весьма неприятная новость, поскольку лазареты находятся в ведении полкового врача Паукера.

Мы снова отправляемся в путь по направлению к Новгороду, в местечко с непроизносимым названием Сцеливиштичи. Там находится медико-санитарная рота, где было обнаружено семь случаев прижигания легочных ранений. По дороге страдаем от холода. Время от времени приходится останавливаться, чтобы отогреться. Меня мучают странные мышечные боли в ногах. По длинному бревенчатому настилу до самого Новгорода можно ехать только с небольшой скоростью, бревна и ходовые полосы полностью обледенели.

Прибыв на место, обнаруживаю тридцать очень тяжелых случаев: больных нельзя транспортировать. Приток обмороженных до сих пор не уменьшился. После совещания с хирургами было решено попробовать во время отогревания делать околоартериальную анестезию и блокировать нервные узлы.*[30] Преследуется двойная цель. Таким образом мы хотим не только добиться предварительного расширения сосудов для увеличения кровообращения, но и отключить нервные окончания сосудов, чтобы предотвратить любые вегетативные рефлексы в области обморожения.

Мое предложение основывается на секретном сообщении из России, попадавшем к нам в руки. Кукин и знаменитый хирург Федоров, который постоянно посещал хирургические конгрессы в Берлине, очевидно, добились успехов, применяя этот метод. Лериш, основатель хирургии симпатической нервной системы,*[31] тоже, по-видимому, успешно применял на практике такие блокады.

Разговор заходит и о прижигании ран. Меня сразу же ведут к только что доставленному молодому офицеру, которому в правую руку попал осколок гранаты. По распоряжению старшего полкового врача Паукера было сделано прижигание раны. Развилась тяжелая форма гангрены. Рука отекла и хрустит при надавливании. Но не только рука в опасности, под угрозой – жизнь этого раненого. Мы немедленно делаем операцию. Все ткани рассекаются и выводятся наружу, раны обрабатываются сульфаниламидом и оставляются открытыми. Может быть, нам еще удастся спасти руку.

Я посещаю полевой госпиталь в зоне дивизии подполковника Паукера. Он переместился на передовую линию фронта и находится в Чернове. Операционную пришлось разместить за церковным алтарем, где висит красивый старинный норманнский крест,[32] почитаемый как святыня. Чувствуется, что над операционной витают какие-то магические силы. Я глубоко тронут тем, что хирурги оперируют в освященном месте.

Раньше это подразделение возглавлял умный, честный хирург. Его сменили и перевели в другое место. Почему? Может быть, старшему полковому врачу не понравилось то, что он выступал против прижигания.

Во время осмотра меня сопровождает врач-ассистент. Многое вызывает недовольство. Например, молодой хирург при ампутациях оставляет слишком много мягких частей тела и большие кожные лоскуты. В результате этого глубокие ткани начинают гноиться. Я обращаю его внимание на эту ошибку, но, кажется, он не хочет ничего слушать. Его сопротивление очевидно. Также он не проводит никакого вытяжения конечностей при переломах, а просто загипсовывает сломанные конечности без вправления. На вопрос о причине недостаточного оказания медицинской помощи он просто заявляет, что не умеет пользоваться имеющейся дрелью.

– Раз мы умеем, значит, и вы можете научиться, – возражаю я возмущенно и требую, чтобы он немедленно все переделал.

Создается впечатление, будто он настроен против меня. Что здесь вообще происходит?

После осмотра станций мы направляемся в общую комнату подразделения и встречаем там нового начальника. Во время разговора звонит телефон. Капитан поднимает трубку и представляется. Я ясно слышу голос доктора Паукера. От возбуждения он так вопит, что до меня доносится каждое слово. Паукер объясняет начальнику, что я в его госпитале не имею права никому приказывать. Без него ничего не предпринимать.

– Передайте профессору, что он обязан доложить мне о своем прибытии.

Итак, дело ясное. Не ожидал! Ситуация накаляется, поскольку то, что позволяет себе здесь господин Паукер, я никак не могу принять. Он подрывает мой авторитет в своих подразделениях.

Сразу понятно, в какое неловкое положение попали хирурги. Они оказались между двух огней и не знают, как себя вести. Они полностью находятся под диктаторской властью полкового врача. Как консультирующий хирург я не обладаю командной властью, но на мне, и коллегам это известно, лежит огромная ответственность. Борьба идет не на жизнь, а на смерть.

Расстроенный и обеспокоенный, я сажусь в автомобиль. Мы возвращаемся обратно в полевой госпиталь в Сцеливиштичах, чтобы переночевать там. На дорогах лежит глубокий снег, Густелю приходится прилагать много усилий, чтобы проехать.

За закрытыми дверями мой старший ответственный коллега, в конце концов, не выдерживает и выходит из себя. От него я узнаю все подробности о прижигании.

– Представляю себе, как это болезненно и мучительно для раненых.

Он сразу соглашается:

– Этот метод нам просто навязали, мы применяем его лишь в крайнем случае, когда в поле зрения появляется господин дивизионный врач. В противном случае по возможности избегаем. При большом наплыве раненых у нас даже не остается времени на прижигание, поскольку этот метод требует больших затрат времени. На опыте мы убедились в том, что поверхностного наркоза или наркоза средней глубины недостаточно, чтобы во время болезненного прижигания ран добиться необходимого расслабления и отсутствия реакции. Эфир применять нельзя, так как велика опасность возникновения пожара. Поэтому часто мы просто вынуждены использовать хлороформ, который нельзя применять на раненых.

– Я очень благодарен вам за вашу искренность, коллега. То, что вы мне сообщили, чрезвычайно важно.

Ввиду тяжелых оборонительных боев к месту прорыва стягивают войска. На севере нужно блокировать противника. В предрассветных сумерках я выхожу на улицу и стою на морозе у обочины, утопая в снегу. Мимо проходит срочно вызванный пехотный полк, который должен подключиться к сражению. Полностью закутанные люди смертельно измождены. Они еле-еле плетутся друг за другом, спрашивая усталым голосом: «Сколько до следующей деревни? Далеко еще?»

Сотни задают мне этот вопрос и проходят дальше, теряясь в снегу. Я не знаю, сколько им еще осталось, не знаю, куда они идут. Но монотонно отвечаю всем одно и то же: «Немного, приятель, скоро вы дойдете!»

В глубокой печали я отвожу глаза от этого безрадостного шествия и иду обратно в дом, к товарищам.

8 февраля. Мороз немного спал, наконец-то можно вздохнуть спокойно. Густель отвозит меня в штаб дивизии. Разговора с Паукером не избежать. Он расположился в небольшой бревенчатой избе. Я прошу, чтобы обо мне доложили, затем в сопровождении ординарца поднимаюсь по узкой деревянной лестнице наверх и захожу в его кабинет. Господин дивизионный врач сидит у себя за письменным столом. Я приветствую его. Он окидывает меня критическим взглядом, затем небрежно, подчеркнуто медленно поднимается и лишь тогда холодно отвечает на мое приветствие, очевидно, желая такими манерами подчеркнуть значимость и важность своей личности.

Какое-то время он смотрит на меня ледяным взглядом. Затем произносит картаво, не скрывая раздражения:

– Для начала хотелось бы выяснить один вопрос, господин капитан. Написав мне письмо, вы выбрали прямой путь, что абсолютно противоречит военным правилам. Вы должны соблюдать служебный порядок.

– Служебный порядок? Понимаю, господин подполковник, то есть военный порядок.

– А вы как думали?

– Я? Что ж, я думал иначе. В медицинских вопросах более уместным является другой путь: когда люди договариваются между собой, решая проблемы коллегиальным путем.

– Между прочим, – холодно возражает он, – у вас нет никакого права давать мне указания.

– Права нет, это верно, зато есть обязанность как главного хирурга-консультанта, господин подполковник. Попрошу не забывать об этом.

– Это вы так думаете, – продолжает нападать он. – Я не позволю вам чинить мне препятствия. Нравится вам это или нет – мне все равно. Я добьюсь своего. Я ученик Августа Вира, и у меня есть свои собственные взгляды.

Спокойно, только спокойно, думаю я про себя и отвечаю:

– Здесь вы дивизионный врач, господин Паукер. И не ваша задача – принимать решения относительно хирургических методов и требований. Тут вы не имеете никаких полномочий. Это мое дело, дело главного врача армии и инспекции медицинской службы. Позвольте сказать вам честно с глазу на глаз. Вы выдаете себя за ученика Августа Вира. Однако, чтобы иметь право называть себя учеником мастера хирургии, требуется нечто большее, чем военное командование в его клинике. И даже долгое время спустя вы вряд ли можете назвать себя хирургом в полном смысле слова.

Это замечание ему явно не по душе. Потеряв от ужаса дар речи, он смотрит на меня. Затем со скрипом выдает:

– Как вы разговариваете со мной, господин капитан?

– Отчетливо, господин дивизионный врач. – А теперь я точно целюсь в его больное место: – Вир проводил свои опыты с прижиганием в преклонном возрасте и потом сам отказался от этого метода, уходящего корнями в Средневековье. Как хирургу вам бы следовало об этом знать. И вообще, чего вы хотите добиться своим прижиганием? Я должен попросить вас предоставить мне точное обоснование и объяснение!

На меня обрушивается мощный поток гневных слов, смысл которых едва понятен. Когда доктор замолкает, задыхаясь от возмущения, я спокойно замечаю:

– Именно так я и думал. У вас нет ни малейшего представления о местной и общей опасности прижигания. У вас отсутствуют базовые знания общей хирургии, господин старший полковой врач. Ваш метод жесток, бессмыслен и опасен. Именно поэтому сначала я по-товарищески просил вас отказаться от него. Пожалуйста, дайте мне сказать! Я выдвигаю против вас серьезное обвинение в том, что вы навязываете метод прижигания хирургам своей дивизии. Вы злоупотребляете своим военным положением, господин подполковник, и, как ответственный за хирургические вопросы, я не могу допустить этого.

Он весь побагровел и закричал:

– Неслыханно! Я не признаю вас как ученого. Не ваше дело – судить о методе прижигания, ясно? Я буду на вас жаловаться. Кроме того, я попрошу вас обращать внимание на ранговые различия между нами!

Ранговые различия – только этого мне еще не хватало. Теперь уже я вскакиваю с места и раздраженно кричу:

– Речь идет не о ранговых различиях, а о принципиальных законах хирургии. Я не намерен продолжать разговор с вами при такой постановке вопроса. Относительно прижигания решение будет принимать инспекция медицинской службы.

Почти не поклонившись, я сразу выхожу из кабинета, а он остается стоять. Тут господин дивизионный врач приходит в ужас. Он бежит вслед за мной и обгоняет меня на лестнице.

– Все же я так не хотел, ведь можно обсудить и по-дружески, – говорит он.

Я резко останавливаюсь, пристально глядя на него. На самом деле он еще не полностью раскрылся. Мне хочется знать, что же стоит за этим прижиганием.

– Хорошо, предоставьте мне достоверное обоснование метода прижигания. Раньше вы о нем умалчивали. Пожалуйста, точное обоснование.

Мы опять возвращаемся в его кабинет и усаживаемся друг против друга с чопорным видом. Затем он снова, как и до этого, извергает на меня свой словесный поток: сыплются объяснения о возбуждении физиологической активности, об ускорении заживления и об увеличении сопротивляемости организма. При этом он стучит кулаками по столу. Руки у него дрожат. Я зажал его в угол.

– Господин подполковник, все это я от вас уже слышал. Пожалуйста, теперь точно ответьте на мой вопрос: что заставляет вас пропагандировать метод прижигания?

Немного помедлив, он выдает поистине удивительный ответ:

– У меня нет амбиций получить титул профессора или должность заведующего кафедрой хирургии. Но метод прижигания я смогу внедрить.

Итак, этим человеком руководит одно лишь тщеславие, раненые для него – просто средство достижения цели. Усмехнувшись, я выкладываю на стол свой козырь: иллюстрированный журнал с изображением импровизированного операционного фургона. На фотографии можно узнать подполковника Паукера в белом хирургическом халате, он конечно же делает серьезную операцию.

– Что все это значит, господин подполковник?

После этих слов у него к горлу подступил комок, он ничего не говорит.

– И еще, господин подполковник. Я обвиняю вас в том, что несколько часов назад вы подрывали мой авторитет ответственного хирурга в своем госпитале. По чистой случайности мне довелось услышать ваш разговор с начальником госпиталя. Вы сказали ему, что я не имею права отдавать приказы. В хирургии не существует никаких приказов. Но моим хирургическим указаниям нужно следовать! От имени главного врача вы получите уведомление о понижении. Я не могу больше терпеть то, что вы своим прижиганием наносите вред раненым, особенно с легочными ранениями, ставя их жизнь под угрозу. Я вынужден запретить ваш метод.

Я с отвращением поднимаюсь со своего места, кланяюсь, круто разворачиваюсь и выхожу. На этот раз он не бежит за мной вдогонку.