Глава 8 Почему победила Япония и еще кое о чем...

Глава 8

Почему победила Япония и еще кое о чем...

Почему победила Япония?

Мы уже говорили о значении для судьбы страны национального характера ее народа. Так вернемся к вопросу о национальном характере японцев еще раз... И для начала вспомним, как на протяжении веков относились в Японии к образованию.

Уже в середине XVII века в Японии была развита сеть храмовых школ, где обучали грамоте, счету и ручному труду детей ремесленников, богатых крестьян и... бедных самураев. Богатые самураи образовывались тоже, но — за собственный счет.

То есть традиции массового образования и вкус к нему возникли в Японии очень давно. Но расцвет начался только после «революции Мэйдзи», когда в 1872 году была проведена школьная реформа и был принят закон об обязательном всеобщем образовании при единой централизованной системе его.

Не просто провозглашался, а широко внедрялся в жизнь японской массы принцип «Ни одного человека без образования, ни одной деревни без школы!» И это была не чахлая система церковноприходских школ России, введенная с 1884 года, — не говоря уже о том, что обязательным всеобщее образование стало в России лишь при Советской власти.

В 1872 году японский школьный устав наметил три типа школ: начальные, средние и высшие (среди них — мужские и женские, общеобразовательные и профессиональные, «тупиковые» и готовящие к продолжению образования).

В 80-е годы XX века один из создателей фирмы «Сони» Акио Морита писал, что интерес к образованию возник в эру Токугавы и что даже необразованные родители — крестьяне и торговцы — понимали значение образования для своих детей. Если школа была рядом и ребенок был способным, они посылали его учиться. И тот же Морита сообщает, что плотность школ в Японии конца XX века примерно та же, что и во времена Токугавы и Мэйдзи. Точно не знаю, но думаю, что это — абсолютно беспримерный факт в истории мира.

И это была, подчеркиваю еще и еще раз, политика государства! Не пролетарского, не народоправного, а феодального, самурайского, буржуазного! Благословенна все же страна, «верхи» которой имеют на плечах не разожравшиеся хари или тупо-постные физиономии, а неглупые головы.

Итак, говоря о Японии, можно говорить о вековых традициях народного образования. А вот в Китае — по компетентному свидетельству Сунь Ят-сена — даже в конце XIX века «поддержание невежества народных масс составляло постоянную заботу китайского управления». Политика, как говорят математики, «с точностью до наоборот».

Царская Россия тут от цинского Китая если и ушла, то не очень-то далеко.

В пореформенной Японии, не скрываясь, ориентировались на пример Германии. Раздробленная на «королевства» и «курфюрстшества» Вестфальским миром 1848 года, Германская империя вступила на политическую арену новейшей истории как объединенная держава германского народа под гром победы над французами при Седане. И эта победа — по меткому крылатому выражению — была обеспечена не только немецким унтером, но и немецким сельским учителем...

Теперь история возвышения нации силой умной политики «верхов» по отношению к массовому просвещению «низов» своеобразно преломлялась и повторялась в Японском островном государстве.

Генерал-оружейник Федоров (я на него сошлюсь еще позднее) был удивлен, наблюдая нравы японской армии. Он писал: «Я с завистью смотрел на ту непринужденность, какая была в отношениях между японским солдатом и офицером в минуты отдыха. Не замечал я ни забитости, ни запуганности, которые всегда проскальзывали в царской армии не только в отношении солдата к офицеру, но даже и низшего командного состава к высшему».

Из «глухой аграрной изоляции» — по выражению Акио Морита — в последней трети XIX века Япония поднялась до положения крупнейшей военной и индустриальной державы Азии при жизни всего одного поколения.

Почему?

Не потому ли, что будущий рывок Японии был — как это ни странно — заложен в начале эры Токугавы? Тогда, когда сегуны играли в жизни страны роль активную и положительную.

Создавая единую Японию, отшлифовывая свой национальный характер, японский народ (да и, отдадим им должное, его феодальные лидеры) обогащал этот характер массовой тягой к знаниям и уважением к знанию. У прекрасного и недооцененного нашего писателя-демократа Глеба Ивановича Успенского в «Нравах Растеряевой улицы» есть четырехстраничный рассказик «Книга» о несчастном мальчике Алифане, который проникся страстью к книге и вместе с героем ее — мореплавателем капитаном Куком — «утонул в трясинах растеряевского невежества», «раскритикованный в пух и прах... даже собаками».

«Что у тебя руки чешутся: все за книгу да за книгу? Она ведь тебя не трогает, — предостерегали и поучали «заблудших» растеряевские обыватели. — Дохватаешься до беды... вон Алифан читал-читал, а глядишь — и околеет как собака...»

В Японии этот сюжет вряд ли когда-либо и где-либо был возможен.

Вот еще одна зарисовка с натуры, сделанная рукой большого писателя... Уже не раз поминавшийся мною Чехов писал о японском консуле на Сахалине и его секретаре так: «Вне дома они ходят в европейском платье, говорят по-русски очень хорошо; бывая в консульстве, я нередко заставал их за русскими или французскими книжками; книг у них полон шкап. Люди они европейски образованные, изысканные, вежливые, деликатные и радушные. Для здешних чиновников японское консульство — хороший, теплый угол, где можно забыться от тюрьмы, каторги и служебных дрязг и, стало быть, отдохнуть».

Но кой же черт, спрашивается, мешал русским чиновникам, живя на собственной, родной, русской земле, устраивать свой теплый угол, с собственными «шкапами» книг, а не пустых бутылок?

Японцев было двое, а у них было полно книг. Русские чиновники в складчину могли бы завести целую библиотеку, вместо того чтобы до одури расписывать «пулю» или наливаться спиртным. Но — увы...

А Китай? Ведь там существовала древняя и непрерывная цивилизация, созданная огромной державой... Что ж, Китай был огромен лишь внешне, но за его историю периоды централизации были намного короче сменявших их то и дело периодов раздробленности. К началу XX века даже китайский язык отражал многовековую феодальную раздробленность Китая на ряд уделов. Как сообщал том 32-й первого издания Большой Советской энциклопедии: «Китайский язык распадается на ряд диалектов... Эти диалекты настолько сильно отличаются друг от друга фонетически, словарно и отчасти грамматически, что не дают возможности взаимного понимания и с этой точки зрения заслуживают скорее названия отдельных языковых групп».

О японском же языке та же энциклопедия в томе 65-м сообщает следующее: «Несмотря на крупные расхождения между отдельными японскими диалектами, доходящие до того, что южанин или даже житель Центральной Японии вовсе не понимает живой речи уроженца японского северо-востока, Япония может считаться объединенной в языковом отношении...», и дальше: «За 11-вековое существование японский письменный язык пережил, конечно, ряд изменений... но все время сохранял все-таки основную свою характеристику: это был язык государственного объединения Японии».

И это — вполне логично. Ведь Япония начала достаточно прочно централизоваться уже при Ода и от этой линии уже не отклонялась.

Китай (вспомним доктора Сунь Ят-сена) «очень высоко оценивал свои собственные достижения и ни во что не ставил другие государства».

А Япония с началом эпохи Мэйдзи устами императора провозгласила (вспомним клятву Мэйдзи из 5 пунктов), что для прочного возведения основ империи будут повсюду в мире заимствоваться знания.

И это были не красивые слова, а долгосрочная программа. Мировые достижения науки и техники изучались досконально, переводились и распространялись книги, имеющие практическое значение. Для работы в Японии приглашались ученые из Америки, Англии, Германии, Голландии, Франции, Швейцарии, России и из любой другой страны, если это было полезно и возможно.

Одновременно много молодых японцев отправились на учебу за границу. В самой Японии открывались университеты (первый — в 1877 году в Токио). В 1879 году в Токио была создана Японская академия наук и вскоре организован ряд научно-исследовательских учреждений. Их далеко не полный список говорит сам за себя: центральная метеорологическая обсерватория, токийская астрономическая обсерватория, военно-топографический отдел, отдел гидрографии военно-морского флота, институт инфекционных заболеваний, геологическое ведомство, электротехническая лаборатория, железнодорожное ведомство, институт рыболовства, агрономическая опытная станция, опытные станции по садоводству и лесоводству.

Всего было создано 72 подобных заведения. Да плюс 70 научных объединений по специальностям. И все это — при активной заинтересованности государства.

В России такой подход власти к науке стал возможным лишь в условиях СССР Сталина.

Характерно и то, что деятельность создаваемых институтов была сразу нацелена не только на развитие научного знания, но и на практическое его применение для развития производства.

Я приведу без комментариев впечатления генерала Куропаткина от его предвоенной поездки по Японии: «Я видел прекрасную страну с многочисленным трудолюбивым населением. Оживленная деятельность царила повсюду. Подкупало жизнерадостное настроение населения, его любовь к родине, вера в будущее... Во всех школах страны военные упражнения занимали видное место, и дети и юноши занимались ими с увлечением...»

Майор прусской службы Бронсар фон Шеллендорф, прикомандированный в качестве наблюдателя к японской армии во время Русско-японской войны, написал, что дисциплина и нервы японцев железные.

А Куропаткин заключал: «Но главное, что послужило к успеху японских войск, это их высокий нравственный дух, готовность на все жертвы для достижения победы и упорство, с которым все чины армии, от солдата до главнокомандующего, добивались победы... Не будь вся армия патриотически настроена, не чувствуй армия дружную поддержку всей нации, не сознавай армия во всех ее чинах огромную важность борьбы, усилия не оказались бы результативны...»

Были, конечно, у Японии и другие особенности, позволявшие ей и побеждать в войнах, и прогрессировать не просто быстро, а невиданно быстро и впечатляюще.

Например, там с самого начала больше, чем в любой другой стране, было развито государственное предпринимательство. А государство было предельно лояльно к промышленному и финансовому частному капиталу. А капитал мыслил национально, потому что имел, собственно, то же феодально-самурайское происхождение, что и само государство. Та вакханалия сдачи национальных интересов и перспектив, которая началась при Горбачеве, развилась при Ельцине и бушует при Путине, в Японии была не то что невозможна, а абсолютно немыслима. Самый предательски и шкурно настроенный политикан о таком даже задуматься не посмел бы!

Государство насаждало промышленность и создавало казенные «образцовые предприятия», а потом нередко передавало их новым капиталистам (сплошь и рядом — бывшим феодалам). Так возникала, к слову, мощь домов Мицуи и Мицубиси. И эти крупные концерны-дзайбацу — «Мицуи», «Мицубиси», «Сумимото», «Ясуда» — контролировали экономику страны. Но, например, в черной металлургии 73 процента выплавки чугуна и 84 процента проката давал государственный завод «Явата».

Государство Мэйдзи вначале поощряло учреждение банков (так быстрее вытягивались иены из «чулка» среднего японца), однако быстро сжало банковскую сеть до минимальных размеров и создало «руководящие» банки — Иокогамский валютный банк в 1880 году и Японский государственный банк в 1882-м.

Японскую промышленность строили на японские деньги, но по европейским образцам и с помощью европейских (американских, конечно, тоже) инженеров.

А откуда брались деньги, читатель? Ведь, как уже не раз говорилось, Япония сырьем бедна. Но зато, как уже было сказано, у Японии был неглупый и работящий народ да и не такие уж глупые правящие классы. Особенно со времен Мэйдзи. И поэтому были использованы все способы получения финансов. Так, уже в первые же годы после «революции Мэйдзи» центральная власть ввела новые налоги: на водку и табак (а пить и курить японцы охочи). Были введены биржевый и гербовый (как когда-то в России — Петром!) сборы, горная подать.

Не были забыты и иностранные займы. Однако в отличие от царской России это были займы для финансирования научно-технической революции, а не для подавления революции социальной.

С 1873 года началось ежегодное составление и (заметь, читатель!) опубликование государственного бюджета.

Чай, шелк, рис — это, конечно, японцы вывозили в возрастающих количествах уже сразу после «вскрытия» страны. Но теперь крестьянство правдами и неправдами особенно подталкивали к сосредоточению усилий на двух высокотоварных отраслях — рисосеянии и шелководстве. И подтолкнули.

Быстро развилась в Японии доходная хлопчатобумажная промышленность. Первая механизированная хлопкопрядильная фабрика на 6 тысяч веретен была открыта в 1868 году близ Кагосимы (резиденции, между прочим, мятежного клана Сацума).

Однако основные деньги дала, конечно, жесткая эксплуатация народной массы. Уже во время Первой мировой войны наш знаменитый оружейник, «дважды» генерал (и царской, и Советской армии), Владимир Григорьевич Федоров отправился, по иронии судьбы, в Японию за винтовками для русской армии. И удивился дешевизне японской винтовки «арисака»... Вроде бы она, изготовленная из привозного металла, должна была стоить дороже русской, а стоила дешевле.

Вскоре Федоров понял, что секрет был в исключительной дешевизне труда японского рабочего. Он оплачивался на 30 — 40 процентов ниже русского, тоже не избалованного особо высокими заработками.

Однажды Федоров зашел в громадный магазин фирмы Мицуи за тканью и разговорился с продавцом, хорошо знавшим русский.

Японец похвалился, что местные ткани изготовляются из привозного индийского хлопка, а стоят дешевле, чем в Индии.

— Как же так получается? — простодушно удивился Владимир Григорьевич.

— Очень просто, — ответил продавец, — в Японии жизнь крайне дешевая, и наши рабочие могут получать меньше...

«Для меня тогда стали вполне понятными причины страшной бедности и нищеты рабочих окраин японских городов, — писал Федоров. — Тесные кривые улочки, разваливающиеся грязные домишки поражали своим убожеством. Даже воздух был там другим: многочисленные отбросы издавали одуряющее зловоние».

Так что не будем, уважаемый читатель, простецами, то и дело долдонящими: «А вот у них...» «Японское чудо» питалось еще и особым терпением японской массы... И даже не терпением, а тем выработанным испокон веку фатализмом, который может возникнуть и развиться лишь в национальном характере народа, подсознательно каждый день готового к неожиданному тайфуну, землетрясению, цунами.

Да, природные катаклизмы тоже формировали характер японцев. И формировали так, что они стали более склонны к кропотливому труду и социальному терпению, чем к революционному социальному протесту.

Я не призываю русские народные массы искать в этом пример для подражания. Очень уж разнятся и наши национальные характеры, и история двух народов, и весь комплекс условий, определяющих жизнь общества. Я просто анализирую причины успеха Японии и подчеркиваю, что этот успех был бы, пожалуй, невозможен без достаточно высокого совпадения национальных задач и национального характера японцев.

В том числе и поэтому средняя норма прибыли в Японии Мэйдзи не падала ниже 20 — 30%, а часто составляла 50 и даже 100%! Такой же высокой она оставалась и в XX веке... И это была не ростовщическая прибыль паразита, а прибыль, выжатая из пота японских рабочих и крестьян. Но использовалась она правящими слоями Японии с умом — для развития товарного производства, для экспорта капитала и накопления валютных запасов.

Вспомним китайского горе-реформатора Кан Ювэя, которого вместе со товарищи легко «сковырнула» регентша Цы Си... В своем «Исследовании реформ в Японии в период Мэйдзи» он сетовал: «Вся территория Японии меньше одной нашей провинции Сычуань, а ее население составляет лишь 1/10 населения Китая... И однако в результате своевременно проведенных политических реформ маленькая Япония оказалась в состоянии разгромить и уничтожить армию огромного Китая...»

Кан Ювэй видел «секрет» в том, что Япония-де ввела по западному образцу разделение «трех прав»: законодательной, исполнительной и судебной власти. Бумажные реформаторы всегда усматривают причины в структуре бюрократических институтов общества, а не в общественной атмосфере.

А в общем-то, мнение Кан Ювэя — это чепуха! Во-первых, до Японии частнособственнический мир дал лишь один пример резкого государственного рывка — кайзеровскую Германию после ее объединения в начале 70-х годов XIX века. Однако Германия была имперской монархией как раз с высоким уровнем централизации власти.

Главное же, власть — она как свежесть осетрины в романе Михаила Булгакова... Или она есть (как власть, скажем, «генро»), или ее нет. И для власть имущих нет «трех прав», а есть лишь право власти. Другое дело, что если властители таким своим правом пользуются лишь во имя утверждения тотального массового бесправия, то...

То, вспоминая «Разговор Ног и Головы» славного нашего поэта-партизана Дениса Давыдова, «низы» могут однажды «верху» и сказать: «Коль ты имеешь право управлять, так мы имеем право спотыкаться. И можем иногда, споткнувшись — как же быть, — Твое Величество об камень расшибить».

Нет, японские «секреты» имели иное происхождение — реалистичность «верхов» по отношению к народной массе. Так, с учетом опыта войны с Россией Япония наряду с министерством вооруженных сил и Большим генеральным штабом создала равноправную с ними (равноправную, читатель!) Комиссию по обороне страны (Кюоику-Хомбу).

Задуманная как «главный штаб по воспитанию», комиссия эта должна была (далее цитирую по Карлу Хаусхоферу) «поддерживать контакт между настроением народа, общественным мнением и ведомствами сухопутной армии, флота, коммуникаций, внутренних дел»...

Ведь это даже не аналог советского ДОСААФа или его предшественника тридцатых годов Осоавиахима (Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству)! Это — нечто вообще не имеющее аналогий, но нечто, имевшее первостепенное практическое значение для наращивания мощи Японии за счет энергичных действий всего японского народа!

Наличествовал, однако, и еще один занятный момент. В самом начале «революции Мэйдзи» Япония не имела значительных экспортных фондов. И ее внешняя торговля развивалась за счет вывоза... драгоценных металлов. То есть — серебра и золота.

«Откуда в бедной ресурсами Японии золото?» — может удивиться современный читатель. Но — лишь современный. Я и сам вначале удивлялся — каким таким золотом японцы расплачивались за ружья с португальцами в XVI и XVII веках?

А ответ тут прост: «Японским». Потому что золота (да и серебра) в Японии имелось тогда, оказывается, немало... В главе 14-й я утверждал, что особого избытка этих двух вечных «эквивалентов счастья» в Японии не было... Но тогда я, для удобства рассказа, немного слукавил перед читателем, в чем сейчас и винюсь... Нет, бывали времена, когда собственным золотом и серебром Япония была богата.

Была в Японии и медь (уже в феодальный период медная промышленность давала основную статью экспорта). Однако медь — это всего лишь медь, а вот золото...

Насчет сведений о японском золоте меня выручила, как всегда, первая Большая Советская энциклопедия. Она сообщила мне, а я сообщаю читателю, что к началу 30-х годов XX века ситуация была такова: мощные месторождения золота на севере острова Хоккайдо по реке Эсаси (их называли «японский Клондайк») уже истощались, и преобладающую роль играли золоторудные месторождения на северо-востоке острова Кюсю в провинции Оита.

Оба этих района давали в 20-е годы примерно по 40% добычи Японских островов. А вся годовая добыча — за счет усовершенствования технологии — к 30-м годам составляла около 18 тонн (из них примерно 6 тонн — корейские месторождения).

Золотой запас Японии тогда оценивался в 214 миллионов долларов. При золотом содержании тогдашнего доллара в 1,50463 грамма это было примерно 320 тонн золота. И это было только «казенное» японское золото. А ведь были же еще и личные (и более чем приличные) запасы магнатов.

При среднегодовой добыче, скажем, в 10 тонн запас в 320 тонн образовывался за 32 года... Но золото в Японии добывали веками из еще неистощенных месторождений — пусть и примитивными способами. И золото это в период самоизоляции веками из страны не уходило.

Так что склонность к знанию — склонностью; умное, общественно состоятельное поведение японских «верхов» (в отличие от «верхов» российских) — поведением; налоги — налогами; займы — займами; эксплуатация — эксплуатацией и Кюоику-Хомбу — Кюоику-Хомбой...

Но не забудем и то японское золото, которое дала Японии сама Япония, а точнее — ее недра...

После Русско-японской войны Россия и Япония числить друг друга в друзьях уже не могли. Япония «дружила» с другими — с Англией, со Штатами, но этим японским «друзьям» было бы уместно задать вопрос: «Против кого дружите?»

Ответ же был однозначным — против России.

Япония тем временем крепла и все более рассматривала как своего главного потенциального соперника уже не Россию, а Соединенные Штаты. При этом Япония не очень-то стремилась обезопасить себя с «западного» тыла за счет умной «русской» политики. Она уже не брала Россию в серьезный расчет. Я подчеркну это для тех, кто склонен рассматривать царствование Николая Второго как некий расцвет России. А вот японцы — из своего дальневосточного далека — особых перспективных помех себе со стороны русских не видели...

Конечно, и воинственные взгляды в сторону Америки, и снисходительные взгляды в сторону России были политикой авантюры. И осмотрительные вроде бы по натуре японцы вели себя тут до удивительного безрассудно — если иметь в виду дальние геополитические перспективы.

Думаю, что тут их — при всей их энергии и трудолюбии — подводила та же особенность истории страны, которая им и помогла быстро стать на ноги. Я имею в виду более чем двухвековую самоизоляцию Японии. Наглухо отгородившись от внешнего мира, японцы избежали полуколониальной участи и сохранили самобытность. Внешний же мир — в период изоляции от него — они высокомерно рассматривали как «варварский».

Когда этот «варварский» мир воистину варварски, под наведенными пушками, начал Японию «вскрывать», у японской элиты хватило исторического чутья и ума не кичиться, а экстренно учиться у могучих «варваров» и перенимать у них все то, что давало мощь и силу.

Однако подспудно-то самурайская спесь осталась!

Япония умело и талантливо научилась использовать научные и технические достижения Запада в своей внутренней экономической и общественной жизни и политике.

Подчеркиваю — во внутренней!

А во внешней?

Увы, во внешней политике — и тут я прошу читателя быть особо внимательным — Япония не сумела так же творчески усвоить принципы конструктивных внешних связей и отношений. Правда, справедливости ради надо признать, что тут и учиться ей было особо не у кого. Внешняя политика элиты во всех странах мира очень редко была рациональной с точки зрения подлинных национальных интересов этих стран. Чего, правда, не скажешь о политической мысли Запада (если брать ее во всем ее развитии от времен Сократа и Аристотеля и до Маркса).

Однако самурайская Япония относилась к другим странам уж совсем потребительски, стремясь или подчинить, или использовать их, а не взаимовыгодно сотрудничать с ними, а уж тем более — осмыслять интеллектуальные «штудии» западных политиков-теоретиков.

Внутренняя политика японской элиты была зачастую мудрой и взвешенной. Внешняя — нередко на удивление слепой.

Известный читателю генерал Федоров после одного мелкого инцидента, в котором проявилась узкоэгоистическая скрытность японского «союзника» России по мировой войне, с горечью думал:

«Никогда при таком отношении японский солдат не станет рядом с солдатами других наций на общем фронте».

И резон в таком мнении был...

Соперничать с Америкой Япония была обречена уже в силу чисто геополитических причин, но рассчитывать на единоличное свое господство в Тихоокеанском регионе было для Японии глупой спесивой химерой. Тем не менее Япония вела себя как раз нереалистично. Она заведомо недооценивала «варваров», которых так быстро догнала, и еще больше переоценивала себя. И при этом не хотела понять, что у нее есть лишь один разумный союзник на Тихом океане на все времена — Россия.

Япония победила Россию, так сказать, ненароком — не в силу своего реального материального превосходства, а лишь в силу идиотизма и предательства российских «верхов». Да еще — в силу поддержки шиффов и рузвельтов.

И решила, что с Россией впредь можно всерьез не считаться.

Но вот две цифры. Даже в 1913 году Япония выплавляла 243 тысячи тонн чугуна и 255 тысяч тонн стали. А Россия — 4,6 миллиона тонн чугуна и 4,9 миллиона тонн стали.

По сравнению с 16,8 миллиона тонн чугуна и 15,7 миллиона тонн стали Германии русский результат не выглядел потрясающим, но разница весовых категорий между нами и Японией была, все же, более чем убедительной. Причем мы плавили свой чугун из своих же руд, а не из привозных, как Япония.

Вернемся во времена подписания Портсмутского мира... Казалось бы, Япония получила тогда все возможное по максимуму и даже сверх него. А условия рыболовной конвенции были для России настолько накладными и оскорбительными, что японцы могли бы тут свои аппетиты и поумерить, чтобы не иметь наших заслуженно косых взглядов в свою сторону в будущем.

Ан нет! Когда в Японии получили известие об условиях мира, в Токио вспыхнули волнения. Памятник маркизу Ито, сооруженный ему при жизни, был разрушен разъяренной толпой потому, что Ито был сторонником умеренности. Токио был объявлен на военном положении. Свыше 500 человек из народа и столько же полицейских было ранено...

Советская историография, правда, объясняла это «выступлением широких масс, недовольных военными лишениями, дороговизной, усилением налогового гнета» и т. п. Надо полагать, что было и не без этих причин (с окончанием войны по Японии прошел ряд забастовок), но вряд ли социальное выступление кто-то приурочивал бы именно к дню подписания мира. И при чем здесь памятник Ито?

Нет, японские массы в массе своей были настроены тогда весьма шовинистически. Глава делегации Японии на переговорах — министр иностранных дел Комура вынужден был удалиться в отставку.

Вот так, необоснованно свысока, начинали смотреть на внешних — даже великих — своих соседей «маленькие черти из-за моря».

К бывшим цивилизационным наставникам — китайцам средний японец относился все более враждебно. А после Первой мировой войны — вообще как к «рабам погибшего государства» (типичное ругательство по отношению к китайцам). Китайцев презрительно называли «поросячьи хвосты», имея в виду ношение ими косы как символа покорности во времена маньчжурского господства.

И это была не просто официальная политика. Напротив, порой по отношению к тому же Китаю само политическое руководство Японии было вынуждено занимать более высокомерную позицию, чем ему хотелось бы, — из-за опасения раздражить японское общественное мнение...

Но была не только спесь, а и горькая правда в словах японского полицейского начальника, сказанных им арестованному китайскому студенту (их в Японии обучалось несколько тысяч). Японец заявил:

— В политическом отношении государство ваше прогнило, финансовое положение ужасно. Народ темен, армия бездарна, западные державы занимают в вашей стране сильные позиции и вынашивают коварные планы, как поглотить вас. Если бы не наша поддержка, страна давно разделила бы судьбу Аннама (Вьетнама. — С.К.) или Индии...»

Так складывались в начале XX века дела у Японии с одним из великих (хотя бы по территории и численности населения) ее соседей.

Что же до России...

Возможной дружбой с Россией Япония пренебрегала настолько, что в начале Первой мировой войны по первой просьбе Англии и Франции передала им те винтовки, которые до этого были обещаны России и которых русские представители генералы Гермониус и Федоров безуспешно ожидали несколько недель!

Конечно, время кое-что расставляло по своим местам. Летом 1907 года в Петербурге стороны подписали рыболовную конвенцию, а через два дня — и русско-японское соглашение по общеполитическим вопросам.

В гласной его части стороны обязывались уважать территориальную целостность друг друга (тут я просто пожимаю плечами), а также признавали независимость и целостность Китая. В секретной части был зафиксирован раздел китайской (между прочим) Маньчжурии на русскую (северную) и японскую (южную) сферы «специальных» интересов.

Россия признавала все права Японии в Корее, а за это получала режим наибольшего благоприятствования в Корее (на простом языке это означало, что японцы в Корее не дают русским пинка под зад).

Казалось бы, наши отношения с Японией налаживались. Однако все было сложнее... В немалой мере такое «потепление» объяснялось тем, что русско-японские отношения коварно и своекорыстно «налаживали» Англия и Франция, впавшие в 1904 году в «сердечное согласие», получившее название «Антанта»...

Антанта замышлялась против Германии. Противопоставляя Россию Германии, она била и по России.

Попутно замечу, что, имея целью устроить всеевропейскую свару, выгодную — в конечном счете — лишь Соединенным Штатам, Антанта била и по самой себе.

Но победоносная для Антанты и США война против Германии была возможна лишь после пристяжки к «сердечному согласию» России.

А Россия отвлекалась на Дальний Восток. Вот для того чтобы развернуть ее на запад — нос к носу с немцами, Англия и надавила на Японию. А Франция Англии помогла (японцы, попавшие после «победы» в «финансовую яму», как раз вели с французами переговоры о крупном займе).

И текст вроде бы двустороннего соглашения (да еще и с секретной частью!) был еще до (!) его подписания одобрен (!!) англичанами и французами (!!!).

Эх, не боялся, не боялся царизм ни данайцев, дары приносящих, ни лукавых «друзей», непрочно мирящих Россию с былым врагом лишь для того, чтобы подстроить ей врага нового, намного более грозного.

А ведь можно было и с Германией дружить, и с Японией наращивать сотрудничество, у которого была серьезная геополитическая основа.

Ведь как получалось!

Крепнущая Япония была ни к чему Соединенным Штатам уже потому, что ее усиление перекрывало Америке пути в Китай. Даже та часть штатовской Золотой Элиты, которая была заинтересована в обеспечении будущей возможности для Японии вести войну с Америкой, тогда к быстрому усилению Японии не стремилась.

Крепнущая же Россия была для США не только невыгодна, но и непреходяще стратегически опасна. Ведь независимая Россия, если бы она начала проводить умную внешнюю политику, могла быстро стать основой союза Германии, России и Японии. И тут всем планам Золотого Интернационала приходил бы естественный конец.

То есть у Японии и России был общий враг даже в том случае, если бы они мирно, никому не угрожая, развивали свой естественный цивилизационный потенциал.

Этот враг был бы у них даже в том случае, если бы сами Россия и Япония были ко всем своим соседям абсолютно дружественны.

Этот враг был у них потому, что он сам рассматривал две страны как потенциально враждебные уже в силу самого факта их независимого от желаний этого врага существования.

И этим врагом были США.

Так что обоюдная необходимость противодействовать азиатской экспансии США объективно вела к идее того или иного объединения политики России и Японии.

После Русско-японской войны ослабли и Россия, и Япония, а это автоматически влекло за собой активизацию янки. И вот Джон Пирпонт Морган, железнодорожный магнат Гарриман и непременный (если надо поживиться за счет России или напакостить ей) банкирский дом Кун, Леб и К° предложили проект прокладки глобальной железнодорожной магистрали через Аляску и Северо-Восточную Сибирь.

Менее полувека назад российский царизм отказался от Русской Америки, и это в глобальном отношении икалось нам все чаще. Вот и тут — проект-то был наглый, с претензией на коммуникационный охват американцами всего земного шара. Трансаляско-сибирская магистраль в исполнении янки стала бы одним из элементов «паутины», опутывающей Россию. Тем более что эта же компания имела планы и «реконструкции», а то и покупки русской Сибирской железной дороги...

Тут вспоминаются попытки российского железнодорожного «короля» Самуила Полякова откупить балканские железные дороги при помощи русской казны во времена Александра Второго. Поляков был движим, конечно, вульгарным желанием заглотить жирный кус, хотя прикрывался более чем патриотической фразеологией. Но вспомнил я об этом неудавшемся проекте потому, что российский МИД мгновенно «зарубил» его, испугавшись одной только мысли: а что же скажет княгиня Марья Алексев... ах, пардон — госпожа Европа?

А вот янки было наплевать — кто там и что там скажет! И тут я с ними солидарен в том смысле, что и России надо было плевать на всех, кроме... Кроме России и тех, кто готов был Россию уважать или — хотя бы — с нею всерьез считаться.

В 1909 году государственный секретарь США Филандер Чейз Нокс выдвинул (более точно, конечно, сказать, что «им выдвинули») уже идею «коммерческой нейтрализации» Маньчжурии — в том числе за счет постройки новых железных дорог в Китае.

Нокс был мужчиной активным, в том же 1909 году провел в Париже переговоры о продаже Соединенным Штатам концессии на строительство Панамского канала, открыто проводил в Латинской Америке «дипломатию доллара», а в Китае — «политику открытых дверей». Впрочем, он предпочитал «двери» в чужие страны не столько открывать, сколько прошибать.

Идей у Нокса хватало, наглости и напора — тоже.

Так, он выдвигал план — как сообщал о том 19 января 1910 года барон Розен из Вашингтона Извольскому, пребывавшему тогда уже в министрах иностранных дел — «приобретения международною группою финансистов всей сети маньчжурских железных дорог, уже существующих и еще имеющих быть построенными в будущем».

Да, вот уж что «панама» так «панама»!

Предлагала Америка и установить на железных дорогах Маньчжурии международный контроль и управление. Напомню, что в Маньчжурии тогда имелись только русская КВЖД и бывшая русская (отошедшая Японии) Южно-Маньчжурская железная дорога, ЮМЖД (бывшая южная ветка КВЖД от Харбина до Порт-Артура).

Был у Нокса и план постройки англо-американским консорциумом новой дороги Цзиньчжоу — Цицикар. В своей верхней части такая дорога немного пересекала бы русскую КВЖД, а вниз от КВЖД шла бы по континентальному Китаю километров на двести западнее японской ЮМЖД.

Был и более длинный вариант Цзиньчжоу-Айгунской железной дороги, соединяющей Ляодунский залив Китая с Амуром и проходящей от Цзиньчжоу через Цицикар во Внутренней Монголии до Айгуня в Северной Маньчжурии...

Все эти варианты были нужны и выгодны как России, так и Японии не более чем телеге пятое колесо.

Нокс все объяснял заботой о «суверенных правах Китая» и «равных правах» всех держав. Однако даже не гораздый на уместную иронию российский МИД 21 января 1910 года в своей памятной записке в посольство США по поводу «интернационализации» железных дорог в Маньчжурии с едкой вежливостью заметил: «Насколько известно, ни суверенным правам Китая в Маньчжурии, ни политике «открытых дверей» в этой области в данное время ничто не угрожает. Поэтому императорское правительство затрудняется уяснить себе те причины, заключающиеся в современном положении Маньчжурии, которые могли бы вызвать настоятельность постановки на очередь ныне возбужденных правительством Соединенных Штатов запросов».

Японцы ответили Соединенным Штатам примерно так же, И — чуть ли не день в день с Россией! Удивительного тут ничего не было, потому что при выработке своих ответов русские и японцы конфиденциально обменивались взглядами. То есть в новой обстановке Япония была не прочь как-то и дружить с нами, но — лишь против амбиций США.

И 4 июля 1910 года в Петербурге было подписано, как мы помним, еще одно соглашение. В обмен на согласие России на прямую аннексию Кореи Япония дала согласие на «свободу действий» России в Северной Маньчжурии, Внешней Монголии и Западном Китае.

Предусматривалось проведение консультаций о мерах поддержания status quo в Северо-Восточном Китае.

В секретной же части соглашения (была там и таковая) Россия и Япония вновь обязались не нарушать «специфических интересов» друг друга в сферах, установленных секретной частью соглашения 1907 года.

А 30 ноября 1908 года, то есть незадолго до этой совместной русско-японской акции, ставшей результатом прежде всего американской железнодорожно-геополитической кутерьмы, государственный секретарь США Рут и посол Японии в Штатах Когоро Такахира обменялись нотами, и стало фактом американо-японское соглашение Рута-Такахиры о сохранении status quo в районе Тихого океана.

Тогда, между прочим, Япония формально уверила США в согласии с доктриной «открытых дверей».

Я прошу читателя запомнить имя Элиху Рута, потому что, хотя и не скоро, оно еще раз в моем повествовании всплывет.

Что же до подписанного им соглашения, то надо признать, что в соглашениях между разными странами в принципе ничего недозволенного нет. Однако в поведении Японии не было видно внятной последовательности.

А в поведении России?

Мне хочется познакомить читателя с отрывком из донесения агента Министерства финансов в Китае фон Гойера (он, к слову, был позднее последним министром финансов у Колчака).

19 января 1910 года Гойер писал министру финансов Коковцову, в частности, вот что: «Идти ли с Японией или с Америкой?.. Если Япония готова дать нам действительно осязательные, эффективные гарантии своего миролюбия, если она предъявит нам фактические доказательства того, что выгоды, которые она приобретает от сближения с нами, не будут в ближайшем же будущем обращены против нас, то выгоднее игнорировать англо-американцев и сговориться с ней; в противном же случае следует иметь в виду, что, отвернувшись от американцев и англичан и действуя теперь совместно с японцами в Маньчжурии, мы до известной степени теряем их симпатии в случае последующего разрыва с обманувшей нас Японией и должны быть готовы к тому что они скажут нам: «Поделом, сами заваривали, сами и расхлебывайте!»

Гойер не предрешал ответ, а лишь давал информацию к размышлению для правительства, давал компетентный анализ. И в качестве правительственного чиновника не мог сказать прямо, что умное правительство не просто ожидает от потенциального партнера неких «осязательных гарантий», а само умной политикой создает условия для возникновения таких гарантий.

Увы, как раз государственного-то ума на вершинах государственной российской власти и не наблюдалось...

Япония и Россия в 1910 году совместно отказались от американских планов «нейтрализации» железных дорог в Маньчжурии. Но это был шаг не стратегический, а скорее тактический... Хотя в те же дни, к которым относится записка Гойера, — в марте 1910 года Роман Романович Розен в донесении министру Извольскому дал обзорную характеристику настроений американского общества относительно России и возлагал немалую ответственность за «решимость Японии вступить с Россией в открытую борьбу» на госсекретаря Хэя, на Якова Шиффа и на президента Рузвельта. («Г-н Рузвельт, — писал Розен, — несмотря на все его старания высказываться всегда в самом дружественном к нам смысле, несомненно, не питал к России и русскому народу искренней симпатии».)

А вот как была оценена роль банкира Шиффа:

«Нa первый план выступает личность г-на Якова Шиффа, фанатического ненавистника России. По его собственному признанию, которое мы теперь имеем в статье его органа «The New York Times», он был организатором финансовой операции, доставившей Японии возможность вступить в вооруженную борьбу с Россией. Он также ...пользуясь неограниченным влиянием еврейства на американскую печать, был вдохновителем той кампании прессы, которая сумела вселить в общественном мнении Америки убеждение в том, что великая Россия собирается напасть на маленькую Японию и что рыцарски бескорыстная Япония вынуждена взяться за оружие, чтобы отстоять самое свое существование и вместе с тем независимость Кореи и неприкосновенность Китайской империи».

О Шиффе Розен все сказал верно. Но, конечно же, никакая — даже самая фанатичная — ненависть конкретной личности к России не смогла бы так значимо менять облик общемировой политической ситуации, если бы к России не испытывал такой же фанатической ненависти весь тот интернациональный Золотой Клан, в котором Шифф был лишь доверенным и активным членом. Собственно, и победа Японии была в немалой мере победой шиффов и без их поддержки могла и не состояться.

Выходило, что Япония по многим причинам была для нас как партнер сомнительна, зато Америка шиффов, хэев, ноксов и рузвельтов вообще не могла быть приемлемым партнером для России — с любой точки зрения. Не может она быть им, к слову, и сейчас. Америка органически не способна к партнерству.

Между прочим, в ходе Русско-японской войны (и это, уважаемый читатель, известно очень мало) американский флот выдвинулся к маршруту вероятного передвижения русских кораблей на Дальний Восток. То есть Америка была готова при необходимости блокировать тот поход эскадры Зиновия Рождественского, который и без ее вмешательства закончился Цусимой.

И тогда же США впервые в своей истории приступили к разработке плана военной операции против России с целью блокировать русские крейсеры во Владивостоке.

Вот даже как!

И уж не пойму, почему об этом в СССР помалкивали даже академики в то время, как об этом должен был знать любой троечник в начальной школе.

На роли Америки (точнее — «Америки» Шиффа) в формировании дальневосточной политической ситуации в начале XX века надо бы остановиться еще раз...

Ну, то что Штаты натравливали Японию на Россию и сталкивали Россию с Японией — это еще куда ни шло. Это более-менее понятно...

Но совершенно непонятно на первый взгляд другое...

Сделать Японию врагом России и наоборот — это логичная политика «разделяй и властвуй», известная уже Древнему Риму. Для этого США вместе с Англией (переводимой Золотым Кланом в ближней перспективе в разряд младшего «партнера» США) способствовали развитию военной мощи Японии.

Но способствовали как-то странно. Англосаксонские займы шли на постройку японского военно-морского флота, который строился и в США, и в Англии... Между тем Россия — страна континентальная, и основной узел возможных противоречий между Россией и Японией мог завязаться лишь на суше — в Маньчжурии, в Корее (он там и завязался).

Первоклассный, могучий и современный военно-морской флот — штука крайне дорогая во все времена. На те деньги, которые ушли у Японии на броненосцы, она могла создать такую сухопутную армию, которая и впрямь могла дать Японии шанс поглядывать и на Владивосток, и на левый берег Амура!

Мощная сухопутная армия, правда, могла теоретически стать для Японии и инструментом овладения Китаем, но реально интересы Японии лежали в Корее и как продолжение их — в китайской Маньчжурии. А это автоматически ориентировало Японию — при мощной сухопутной армии — дальше на север, на русский Дальний Восток и Восточную Сибирь.

То есть для США вроде бы был выгоден континентальный приоритет военных усилий своей узкоглазой соседки через Тихий океан. А вот же — японцы наращивали при помощи англосаксов морской флот. И нарастили его так, что сразу после окончания Русско-японской войны, с 1906 года, Япония начала оцениваться американским командованием как наиболее опасный враг.

Ведь до Цусимы никто не мог предполагать, что вместо задуманного Золотой Элитой взаимного истребления русского и японского флотов в действительности реализуется гибель русского флота и мощное усиление флота японского. Причем усиление в том числе и за счет плененных или поднятых со дна и введенных в строй японцами русских кораблей.

И в США в 1907 году началась разработка первого варианта «Оранжевого плана» — первого в истории США заранее подготовленного плана войны с великой державой. И этой державой была Япония.

Буквально накануне подписания соглашения Рута и Такахиры 1908 года Японию посетил «Великий белый флот» США. Это могучее соединение из шестнадцати новейших броненосцев, выкрашенных белой краской (откуда и название), тогда бродило по всему миру, демонстрируя этому миру, кто теперь «Who is who» («Кто есть кто») на океанских мировых просторах.

Японцы встретили белых гостей внешне радушно, но неофициально посоветовали им убираться поскорее и подобру-поздорову, если не хотят, чтобы эскадра была потоплена.

Вот уже даже какой тон забирали в отношениях с янки «маленькие морские черти»...

К началу 1910 года «Оранжевый план» был разработан как полномасштабный план войны со Страной восходящего солнца, а к маю 1913 года доработан и предусматривал:

— сдачу передовой линии обороны на Филиппинах;

— отступление на рубеж Мидуэй — Гавайи с попыткой удержания Гуама;

— последующую переброску флота с Атлантики;

— достижение победы за счет контрнаступления и блокады Японии.

В голове это укладывается плохо. Уже тогда Штаты готовились, как видим, отнюдь не к легкой и мгновенно победоносной войне с японцами. И при этом укрепляли Японию и вели себя лицемерно с Россией.

Что, в США не понимали, что сами же создают себе на Тихом океане могучего морского врага?

Развивать военную силу Японии как потенциального врага России — это было бы для США делом подлым, но — логичным. Но развивать военную силу Японии как потенциального врага США?