Глава 3 Путь к гетманской булаве

Глава 3

Путь к гетманской булаве

В тридцать пять лет Мазепа в третий раз начинал свою жизнь заново. Все прежние успехи и заслуги остались на Правобережной Украине, и теперь нужно было обосновываться во враждебном ему стане старшины, где все смотрели на него как на дорошенковского приближенного, чудом избежавшего Сибири и плахи. Для того чтобы лучше понять всю сложность положения, в котором оказался Мазепа, надо познакомить читателя с теми людьми, кто составлял элиту Левобережной Украины и сосредоточивал в своих руках местную власть.

Иван Самойлович, гетман «обоих берегов», был сыном священника, получившим начальное образование в Киево-Могилянской академии. Вся его «казацкая» карьера, начиная с писаря в Прилуцком полку (в середине 50-х годов, в период восстания Хмельницкого), была связана с Левобережьем. При гетмане Иване Брюховецком он был черниговским полковым есаулом, при Демьяне Многогрешном — генеральным войсковым. Ему принадлежали обширные имения на Левобережье. Его избрание гетманом было выгодно старшине, которая стремилась прекратить своевольство черни, покончить с политической Руиной и экономической разрухой. У него были честолюбивые планы воссоздания единой Гетманщины, распространения своей власти на Слободскую Украину. Для всего этого требовался толковый и знающий помощник. К тому же, что было особенно важно в страшные годы повального предательства, — верный помощник.

Мазепа, как уже говорилось выше, «очаровал» гетмана. С. Величко, несмотря на враждебное к нему отношение, признает, что тот служил верно, охотно и хорошо, как человек умный, во всех делах исполнительный и услужливый. К тому же, проявив на допросах лояльность по отношению к Дорошенко, он доказал свою способность быть преданным. Немаловажную роль играл и тот факт, что Мазепа, по меткому выражению С. Величко, «при нищете своей тогдашней» полностью зависел от Самойловича и не был в состоянии вести «свою игру» в отличие от богатых и влиятельных левобережных старшин.

Генеральная старшина и полковники Левобережья представляли собой тесное сплетение двух десятков фамилий, богатых и влиятельных, породненных браками, кумовством и прочими связями.

Верхушку этой политической пирамиды возглавлял Леонтий Полуботок — генеральный бунчужный, затем есаул и, наконец, полковник переяславский, родственник и друг Самойловича из черниговской элиты. Пальму первенства делил с ним Василий Дунин-Борковский — украинский левобережный шляхтич, полковник черниговский, а затем обозный генеральный. Среди самых влиятельных и богатых полковников были также Яков Лизогуб — полковник черниговский, и Федор Жученко, полтавский полковник, тесть Кочубея. За исключением Лизогуба, все они станут оппозицией и личными врагами Мазепы-гетмана. Впрочем, вплоть до самого последнего момента, пока булава не окажется в руках Ивана, они не будут видеть в нем угрозу своей власти.

Совершенно другие отношения были у Мазепы с миргородским полковником Даниилом Апостолом, еще одним левобережным земельным магнатом. Непросто и негладко они складывались, но в основе объединения лежали общие идеалы, налет «польской», то есть западной культуры, преданность «государственной идее» и широкий кругозор. В свое время отец Апостола служил сотником у польского магната Иеремии Вишневецкого, затем женился на дочери миргородского полковника Лесницкого и с 70-х годов сам возглавил этот полк. Его молодой 28-летний сын Данила (он был на 15 лет младше Мазепы) занял при И. Самойловиче пост полковника, сменив своего престарелого отца. Это был уникальный случай в Гетманщине, и многие недолюбливали богатого юнца, вдобавок женатого на польской панне[59].

Что касается перешедших на Левобережье «дорошенковцев», то тут у Мазепы дела тоже обстояли по-разному. Михайло Воехович, бывший писарем у Дорошенко, а затем генеральный судья у Самойловича, в дальнейшем поддерживал Мазепу и пользовался его покровительством. А вот другой писарь Дорошенко, Василий Кочубей, станет его злейшим врагом. Кочубеи были известным и влиятельным казацким родом на Левобережье. Недаром писал Пушкин: «Богат и знатен Кочубей». В сентябре 1675 года Василий прибыл к Самойловичу, бросив Дорошенко и надеясь на награду[60], которую вскоре и получил в виде должности главы генеральной канцелярии, делавшей его вторым после гетмана человеком в Украине. Никогда, несмотря на все усилия Мазепы, Кочубей не сможет смириться с тем, что гетманский уряд достанется не ему — левобережному старшине, добровольно перешедшему на службу царю, а правобережному выскочке, в оковах привезенному запорожцами на левый берег. Эти чувства Кочубея будет разделять и его свояк, Иван Искра, правнук знаменитого казацкого гетмана Якова Остряницы.

На фоне десятков сел и тысяч золотых, имевшихся у крепких левобережных старшинских фамилий, финансовое положение Мазепы было ничтожно. Правда, через родственников жены он имел некое свойство с Самойловичем[61], но слишком дальнее, чтобы на него полагаться. Рассчитывать можно было лишь на собственные силы и способности. Все имения его семьи пропали на Правобережье. Долгие годы ему приходилось думать о хлебе насущном, это при его-то амбициях и честолюбии!

Впрочем, он не опускал руки, и ему чуть ли не сразу удалось стать весьма влиятельным человеком гетманского двора, причем — как и в случае с Дорошенко — его реальная роль была гораздо выше официально занимаемого поста. Величко пишет, что Мазепа «скоро дослужился до ласки и респекту» и стал гетманским дворянином. Существует легенда, приведенная в «Истории Русов» и кочующая по многим биографиям Мазепы, что якобы он был воспитателем у гетманских детей. Легенда эта никак не подтверждена источниками; к тому же после 1672 года оба сына Самойловича находились в Москве в качестве заложников, а с 1675 года были там попеременно. При этом с ними были учитель Павел Ясниковский и бывший игумен батуринского монастыря Исакий[62].

Для содержания семьи, которую царский указ предписывал Мазепе перевести на Левобережье, Самойлович пожаловал ему село Малый Сомбор в Прилуцком полку. Туда переехала Ганна с детьми. Финансовое положение Мазепы было столь сложным, что для обработки земли ему пришлось объединиться с соседом — зажиточным казаком. Жена осталась заниматься хозяйством, а Мазепа был постоянно при гетманском дворе, готовый к любым поручениям. Здесь следует отметить, что Ганна Мазепа и в дальнейшем была лишь тенью своего мужа, никогда не претендовала на значительную роль и практически не упоминается в источниках вплоть до самой своей смерти в 1702 году. При этом надо отдать должное Мазепе — он обеспечил будущее ее детям (собственных детей у Мазепы не было). Сын Криштоф стал сотником седнивским (когда Иван Степанович стал гетманом), а дочь Мария вышла замуж за сына белоцерковского полковника М. Громыка, сотника смилянского. Вообще, для украинской шляхты и казацкой старшины были типичными тесные семейные связи. Мазепа всегда будет заботиться о своей сестре, племянниках и дальних родственниках. Несмотря на славу покорителя сердец, источники не приводят никаких намеков о романах Мазепы при жизни Ганны. И только после ее смерти у гетмана-вдовца появятся Мотря Кочубей и Анна Дольская.

Видимо, именно в этот, «самойловичевский», период своей жизни Мазепа стал особенно скрытным и осторожным. Глубоко в тайниках души прятал он свои честолюбивые амбиции. Зачастую приходилось скрывать собственное, весьма авторитетное мнение по многим вопросам, кривить душой, а еще больше — молчать. Старшина должна была видеть только толкового, усердного казака. Страсть к философии и искусству, увлечение поэзией и римскими авторами приходилось на время отложить в сторону. Особенно опасно было раскрыться в глазах собственного покровителя — Самойловича. Тот болезненно относился к своему низкому происхождению («попович»). Периодически устраивал «чистки» среди старшины (которые ему потом, при перевороте, припомнили), женил своего сына на внучке гетмана Ивана Сулимы и, идя по стопам Хмельницкого, мечтал о создании правящей династии[63]. Один неверный шаг, заносчивое слово или поступок — и Мазепа мог попрощаться со своей карьерой. Как тут не вспомнить вспыльчивого юнца в приемной короля Яна Казимира… «Никому не верил», — напишет Орлик. А как же иначе в обстановке постоянных доносов, ожесточенной борьбы за каждый уряд, не говоря уже про булаву?! А ведь скрывать свой «природный аристократизм», гордыню и незаурядные способности было совсем не просто. Его образование бросалось в глаза — Величко так и писал: «…был придворным, беглым во всяких речах».

Мазепа был достаточно умен, чтобы понимать всю сложность своей ситуации. И именно в эти годы он начинает искать покровителей в других кругах. Там, где ею дарования и знания могли оценить по заслугам: в среде украинского духовенства и московской знати.

Мы уже упоминали о том, что семья Мазепы была тесно связана с украинским православием. На каком-то этапе «самойловичевского» периода Иван возобновляет свое знакомство со своим учителем (бывшим ректором Киево-Могилянской академии), а ныне черниговским епископом Лазарем Барановичем. Именно здесь, в Чернигове, он познакомился и с Дмитрием Туптало, будущим святителем Дмитрием Ростовским. В 1675 году Л. Баранович посвятил Дмитрия в иеромонахи, а с 1679 года он служил в гетманской церкви в Батурине[64]. В гетманство Мазепы при его непосредственной поддержке и участии Дмитрий Ростовский начнет издавать свои знаменитые «Жития святых».

В конце 60-х годов мать Мазепы принимает в Киеве иночество, и ее преданный сын, несомненно, становится частым гостем в киевских монастырях. Отсюда восходит дружба Мазепы с архимандритом Киево-Печерской лавры Варлаамом Ясинским, тоже его бывшим профессором. Иван потом вспоминал о нем: «…отец пастырь и благодетель мой великий». Впоследствии, став гетманом, Мазепа окажет непосредственное влияние на избрание Ясинского киевским митрополитом. Тогда же Иван знакомится еще с одной «восходящей звездой» украинского православия — Стефаном Яворским. Безусловно, поддержка влиятельного и тесно связанного с казачеством высшего духовенства помогала вхождению Мазепы в элиту левобережной старшины. И все же время показало, что к таким контактам его толкало не честолюбие, а скорее веление души. Факт, который признавали даже недоброжелатели Мазепы, — он был человеком глубоко верующим. Но не ограниченным фанатиком, а просвещенным человеком незаурядного ума, для которого определенные христианские ценности были священны. Мазепа живо интересовался и разбирался в богословских вопросах. Как только у него появятся деньги и власть, он будет всячески поддерживать украинское духовное возрождение, делать все возможное и невозможное, чтобы способствовать настоящему расцвету православной мысли в Украине.

«Самойловичевский» период жизни Мазепы — это, безусловно, время, когда создавались все те бесчисленные нити его контактов, которые впоследствии позволили Мазепе-гетману быть в курсе всей внешней политики Центрально-Восточной Европы. Как мы уже отмечали, он умел молчать, но еще лучше он умел слушать. А учитывая его знание языков, в чем он значительно превосходил своих современников и соотечественников, «слышать» он мог гораздо больше других. Именно это обстоятельство делало его незаменимым в глазах Самойловича, который регулярно начинает, несмотря на официально низкое звание Мазепы, поручать ему свои самые сложные и щекотливые миссии. Именно во время таких многочисленных поездок по поручению гетмана в Москву Иван сумел проявить себя перед московской знатью как знающий, полезный и верный человек.

Первая такая поездка, о которой сохранилась информация, состоялась в феврале 1676 года, то есть всего через полтора года после его вынужденного появления у Самойловича. Гетман отправил Мазепу, уже «товарища войскового»[65], в Москву вместе с Леонтием Полуботком и еще двумя старшинами[66]. В инструкции Самойлович писал о крайне важном известии, полученном от Мазепы. Тот, будучи у хана, слышал, что татарам теперь не были страшны калмыки, так как хан имеет у них своего человека, Юсуп-мурзу, который обо всем сообщает хану и своими советами отговаривает калмыков от военных походов[67]. Учитывая, что все предыдущие десятилетия Москва использовала калмыков как главную сдерживающую силу против татар, эта информация Мазепы была необычайно важна. Разумеется, получить ее мог только человек, вхожий в крымскую элиту и владевший татарским языком. Не приходится удивляться, что через год Мазепа уже лично возглавляет посольство Самойловича в Москву — в качестве «товарища войскового знатного»[68]. Он привез царю подарки и, опережая приезд гетманского сына, докладывал по щекотливому делу — расправе Самойловича над неженским протопопом С. Адамовым и стародубским полковником П. Рославцем (первого постригли, второго «отдали за караул»)[69]. Это был первый случай серьезной «чистки» старшинской оппозиции гетманом, и очень показательно, что, ссылаясь на сложную военную обстановку, тот посылает вместо себя доложить о ней в Москве именно Мазепу.

Военные события между тем и впрямь разворачивались активно. В 1676 году русские войска и Самойлович предпринимают поход к Чигирину, где находился Дорошенко, и тот, желая не допустить кровопролития, 19 сентября вышел из города и сложил клейноды перед Ромодановским. Дорошенко отправили в почетную ссылку в Москву, а затем в Вятку, где он служил воеводой. Ему уже никогда не разрешат вернуться в Украину, он будет жить в своих российских имениях, женится на русской, и правнучка гетмана Дорошенко от этого брака (Наталья Гончарова) станет женой Александра Пушкина, автора поэмы о Мазепе. Воистину, пути Господни неисповедимы…

Мазепа тоже участвовал в Чигиринских походах и присутствовал при капитуляции своего бывшего гетмана. Именно в это время он знакомится с человеком, которому было суждено сыграть ключевую роль в его дальнейшей судьбе. Речь идет о Василии Васильевиче Голицыне, родовитом князе, ровеснике Мазепы, который тогда тоже был еще в самом начале своей карьеры. Его роль в истории России явно недооценивается историками, а его значение в истории Украины вообще не отражено в научной литературе. Именно поэтому позволю себе напомнить читателю некоторые хорошо известные страницы российской истории, тесно связанные с судьбой Мазепы.

Традиционно позитивное отношение к лагерю Петра Первого обычно превращало царевну Софью и всех ее сторонников во главе с Голицыным в антигероев. Только немногие историки[70] признавали, что именно Голицын стал первым просвещенным реформатором Московского государства, непосредственным предшественником Петровской эпохи.

Впрочем, Василий Васильевич действительно был фигурой весьма противоречивой. Он, пожалуй, первым из московской элиты стал открытым сторонником «Запада» — сам хорошо говорил по-латыни, был обходителен с иностранцами, имел огромную библиотеку, в том числе с множеством иностранных изданий, зачастую одевался на западный манер. Его дом в Москве стал первым столичным дворцом, в котором постоянно бывали иностранные послы и гости. Французский посол де ла Невилль, лично знакомый с князем, приписывал ему план преобразования Московского государства — на манер западных держав. Никаких документальных подтверждений планов Голицына не сохранилось, но те реформы, которые он проводил, придя к власти, дают некоторое представление о его намерениях. При этом князь был человеком огромных амбиций, которые возрастали по мере увеличения его влияния при царском дворе.

С Мазепой его объединяла «культурная» близость. Оба были поклонниками Запада и исключительно образованными людьми для своей эпохи. Для Голицына фигура бегло говорящего по-латыни Мазепы должна была стать лучом солнца в темном просторе чуждой ему казацкой среды. Но мы еще будем много говорить о том, как непросто было Мазепе сохранять милость Василия Васильевича.

Судьба распорядилась так, что именно Украина стала краеугольным камнем в карьере Голицына. Впервые здесь он появился в 1675 году, еще в чине стольника, командуя войсками, присланными для охраны городов от татар. Смерть царя Алексея Михайловича и восшествие на престол Федора Алексеевича моментально меняют положение князя, он становится боярином и уже в этом новом звании прибывает на украинскую границу, в Путивль, летом 1676 года. Командующий русскими войсками Г. Г. Ромодановский, гетман Самойлович и все воеводы получают приказ писать о всех «вестях» Голицыну, который, в свою очередь, сообщал о них с «нарочным» царю[71]. Гетманский посланец в Москву Мазепа тоже наверняка не объезжал стороной пограничный Путивль, в нескольких десятках верст от Батурина.

В 1677 году начинается новый Чигиринский поход, в котором войска Ромодановского и Самойловича разгромили татар под Бужином. Голицын, уже «боярин и воевода, наместник черниговский»[72], тоже получил приказание выступить в Украину, причем Самойлович отзывался о нем как о «высоком и знатном царства Московского человеке»[73]. Однако в самих сражениях Голицын участия не принимал, и все лавры победителей достались гетману с Ромодановским. Знаменитый шотландский офицер Патрик Гордон (тот самый, что прославился в дальнейшем на службе у Петра Первого), участник Чигиринского похода, писал в своем дневнике, что Голицын и Ромодановский «ссорились друг с другом из-за старшинства, а потому и не виделись»[74]. Дело дошло до того, что во время одного жаркого спора между боярами Самойлович открыто встал на сторону Ромодановского[75]. Голицын этого никогда не забывал, и с этого момента у него устанавливаются неприязненные отношения с гетманом, которому это впоследствии стоило булавы и жизни.

Как же получилось, что Мазепа оказался дальновиднее Самойловича и «поставил» на верного человека из числа московской знати? Этому можно дать разные объяснения. Голицын, в отличие от того же Ромодановского, был человеком другого поколения. Де ла Невилль писал, что во всем Московском государстве было на тот час четыре человека, говоривших по-латыни[76]. Он по-иному смотрел на многие вещи, за ним не тянулся шлейф негативного опыта украинской Руины. Разговаривать с ним было проще, равно как и находить объединявшие их цели. Амбициозный прагматик, Голицын рассматривал Украину как плацдарм для своей карьеры. Мазепа, с его знанием польского света и турецко-татарских реалий, показался ему очень подходящей кандидатурой для воплощения собственных планов. Биографы Голицына отмечают, что он был очень наблюдательным человеком и, несомненно, хорошо изучил казацкую старшину. Правда, Голицын, скорее всего, имел не совсем истинное представление о своем союзнике. Мазепа писал ему, проявляя настоящие способности ученика Макиавелли: «…знаешь ваша княжая вельможность мою простую душу и простое сердце»[77]. Или театральные постановки в Киево-Могилянской академии научили Ивана так хорошо лицедействовать? «Выразумел ваша княжая вельможность своим премудроразсмотрительным разумом мою плоть и нрав от десятка лет мене зная, что нет такой зависти, чтобы я был на чие здоровье или на чие имение посягатель…»[78]

Мазепа уверенно продвигался на службе у Самойловича. О его роли при дворе гетмана свидетельствует, например, сообщение воеводы В. Тяпкина про пребывание в Батурине осенью 1677 года. Самойлович прислал за ним «ближнего своего человека Ивана Мазепу с коретою». Мазепа привез Тяпкина к крыльцу, где их встретила генеральная старшина[79]. Здесь следует отметить, что при Богдане Хмельницком аналогичную роль в церемониале выполнял сам Иван Выговский[80] — генеральный писарь, по сути — канцлер Гетманщины. Другой пример особого положения Мазепы: в 1678 году его назначают опекуном над детьми умершего гадячского полковника, вместе с генеральным есаулом Л. Полуботком, генеральным судьей П. Животовским и гадячским полковником М. Василевичем. Самое примечательное, что собственноручная подпись Мазепы стоит на этом документе рядом с фамилией всесильного Полуботка, но без указания какого-либо звания[81].

Очередной Чигиринский поход летом 1678 года стал трагичной страницей в истории Гетманщины. Перед лицом наступления многочисленной турецкой армии Ромодановский, вопреки мнению Самойловича, принял решение уничтожить старую гетманскую резиденцию[82]. Верхний замок Чигирина и его укрепления были взорваны, русско-украинские войска отступили, а турки завершили разорение славного города. Многие из старшин рассматривали это как национальную трагедию и символ уничтожения правобережного казачества. Заключенный в 1681 году Бахчисарайский мир с Портой, по которому между Днепром и Бугом создавалась «буферная зона», а все украинское население было согнано на Левобережье, окончательно разрушал надежды Самойловича воплотить в реальность его титул гетмана «обоих берегов» и ставил крест на завоеваниях Богдана Хмельницкого.

Никаких сведений о том, что по этому поводу думал Мазепа, разумеется, не сохранилось. Мы можем лишь предположить, что превращение родных ему мест в «буфер», уничтожение, как его потом назовет Т. Шевченко, «святого Чигирина» — славной столицы Богдана Хмельницкого и Дорошенко — не могли не ранить его сердце. Думал ли он тогда, что именно ему предстояло попытаться вновь вырвать Правобережье из-под власти поляков? Можно сказать почти наверняка — свое сердце он никому не открывал.

В марте 1679 года Мазепа снова приезжает в Москву по поручению гетмана[83]. Ему ставилась задача добиться присылки в Украину русских войск для защиты от турецко-татарского наступления. Сохранившиеся записи о переговорах Мазепы с думным дьяком Ларионом Лопухиным характеризуют его как смелого и умного собеседника. В частности, он добивался присылки большого войска — но без бояр и воевод, только с одним командиром. Мазепа пояснял, что «бояре и воеводы станут между собою местами считаться», друг другу полков не дадут. Лопухин отвечал, что такого быть не может. Но Мазепа привел пример недавних событий под Чигирином, когда «от рейтар и городовых дворян только крик был»[84]. Такие смелые речи «войскового товарища» наводят на многие размышления. Во-первых, он должен был уже хорошо знать Лопухина, чтобы пускаться с ним в столь рискованные откровения. Во-вторых, здесь слышна явная критика русской системы «местничества», столь ненавистной Голицыну. И наконец, Мазепа должен был хорошо ориентироваться в московских настроениях (в частности, знать о недовольстве действиями Ромодановского пой Чигирином), чтобы решаться обвинять русских воевод в военной неудаче прошлогоднего похода. Трудно сказать, где проходила грань между поручением Самойловича и собственной инициативой Мазепы. Но эти заявления Лопухину он делал точно не «по наказу» гетмана.

Около двух месяцев продлилось пребывание Мазепы в Москве, и в результате в мае был дан указ о немедленном выступлении к Киеву «бояром и воеводам, со многими полки»[85]. Можно не сомневаться, что свое пребывание в столице Мазепа использовал для упрочнения своих контактов и установления полезных знакомств.

Зимой 1680 года он снова приезжает в Москву по поручению Самойловича. На этот раз речь шла о распространении власти гетмана на Слободскую Украину. Связано это было с тем, что «согнанное» украинское население Правобережья направилось именно на Слободской регион. Следует отметить, что этот регион давно заселялся беглецами из Украины. Можно вспомнить хотя бы войска Я. Остряницы, которые поселились в Чугуеве в 1638 году и отстроили эту новую крепость. Переговоры Мазепа вел вместе с племянником гетмана, Михайлом Самойловичем. Москва ответила категорическим отказом.

В 1680 году в Украине опять появляется Голицын в качестве командующего русскими войсками. Правда, военных действий ему вести не пришлось, но пребывание войск Голицына сыграло решающую роль на русско-турецких мирных переговорах. 13 января 1681 года был заключен Бахчисарайский договор. Голицын получил награды[86], вернулся в Москву, и его карьера стала продвигаться с головокружительной быстротой. Способности, ум, образование и высокая «порода» делают его ведущим боярином в окружении Федора Алексеевича. Царь поручает ему заниматься реформами налогообложения и военно-окружной. При его непосредственном участии в январе 1682 года Земский собор объявляет об отмене местничества. Это было революционное изменение, открывавшее путь к обновлению Московского государства. Но стоит заметить, что отмена местничества и для самого Голицына устраняла более родовитых конкурентов на дороге к власти.

Царь Федор Алексеевич к этому времени был уже тяжело болен. 27 апреля 1682 года он умирает. Начинается эпоха стрелецких бунтов, вместе с Хованщиной захлестнувших Москву. Она коренным образом меняет судьбу Голицына, равно как Самойловича и Мазепы.

В условиях гибели многих бояр и растерянности среди Нарышкиных правительницей при малолетнем царе Петре и болезненном Иоанне становится Софья Алексеевна. Царевна Софья — это еще один миф традиционной русской историографии[87], согласно которому все предшественники Петра чаще всего выставлялись поборниками варварства. На самом деле уже тот факт, что фаворитом Софьи, ее ближайшим сподвижником стал именно Василий Голицын, поклонник «западной идеи», соответственным образом характеризует и саму правительницу.

Софья познакомилась с Голицыным во время болезни Федора Алексеевича: он — его ближайший боярин, автор реформ и проектов, она — любимая сестра, нежно ухаживающая за братом. Правда, царевна была не просто «сестрой». Это была талантливая, честолюбивая молодая женщина, жаждавшая вырваться из «терема» и получить власть. Прекрасный оратор, тонкий политик и мужественный человек[88]. Считается, что ее учителем был знаменитый белорусский полемист (тесно связанный с украинским духовным возрождением) Симеон Полоцкий, проповедовавший, между прочим, свободное положение женщины. Именно с его легкой руки при дворе Алексея Михайловича появились театр и другие «западные» новшества. Большинство историков, начиная с С. Соловьева, полагают неоспоримым факт любовной связи Голицына с царевной. Современники событий так и писали, что Голицын был «ее голантом» и что про это «все государство ведало»[89]. На наш взгляд, сохранившиеся письма и роль всесильного фаворита, которую играл при дворе Софьи князь, не оставляют в этом сомнений[90].

Женщина, вырвавшаяся из терема, сделавшая своим фаворитом женатого мужчину, не потерявшая голову в море крови, пролитой стрельцами, — безусловно, явление выдающееся в допетровской Руси. Бесспорно и то, что звезда Голицына с объявлением Софьи правительницей засияла во всем блеске. Как писал современник событий боярин А. Матвеев, «боярин князь Василий Васильевич Голицын вступил в великую ее, царевину, и в крайнюю к ней милость»[91]. Надо отдать князю должное: именно он осуществил разработку и реализацию плана подавления смуты. Но доставшаяся ему в награду власть была безмерной. Он сразу же получает в управление Посольский приказ, а вместе с ним Малороссийский, Иноземный и Рейтарский, став практически канцлером страны. За «Троицкий поход», положивший конец смуте, Голицыну были также даны огромные пожалования и наконец — самый почетный в те времена титул «Царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегатель, ближайший боярин и наместник Новгородский»[92].

Во время кровавой резни 1682 года был убит и давний соперник Голицына — прославленный воевода Г. Г. Ромодановский (между прочим, стрельцы обвинили того в «сдаче» Чигирина[93]). Теперь влияние князя в Украине должно было стать абсолютным.

Однако события московской смуты не могли не отозваться в Гетманщине. Туда один за другим приходили противоречивые приказы присягать то Петру, то двум братьям, то правительнице. К тому же старший гетманский сын Семен Самойлович, полковник Стародубский, сам оказался в сентябре 1682 года в селе Воздвиженском во время знаменитого «Троицкого похода», в разгар Хованщины[94]. Его приезд был использован Софьей как предлог, чтобы вызвать Хованских и расправиться с ними[95]. Семен воочию видел весь хаос, царивший в Москве, то, что власти не контролировали события. Позволю себе высказать предположение, что именно безвластие в Москве заставило Самойловича коренным образом изменить свое поведение.

Сохранилась дума, написанная «кем-то из ближних подручных» Самойловича после его падения (не исключено, что Мазепой)[96]. В ней весьма ярко описывается, как гетман в начале был «хорошим всем паном», но потом противопоставил себя всем сословиям, давнюю вольность войска стал ломать, игнорируя раду, хотел всех перессорить. Всех людей он стал «за ничто» считать, «подножками» называл и попирал, сыновья его стали несносно гордые, от них были притеснения невыносимые[97]. Это свидетельство совпадает и с мнением старшины, высказанным в их доносе в 1687 году. Сыновья Самойловича дошли до того, что разъезжали по Украине в золоченой карете, купленной гетманом в Гданьске[98].

Вероятно, изменения в поведении гетмана задевали и Мазепу. Он продолжал продвигаться по службе, в 1681 году получил звание войскового есаула, официально вводившее его в элиту «генеральной» старшины[99]. Можно предположить, что успехи в карьере давались нелегко. Мазепа позднее, в 1693, вспоминал про «суровость» Самойловича[100]. Однако он оставался важнейшим проводником политики гетмана, его доверенным лицом и постоянным гостем в Москве. Самойлович поручал ему наиболее сложные задачи. Так, Мазепа устанавливает торговые связи с московским купеческим двором, транспортируя туда горилку и добиваясь высокой цены. Без определенных связей получить на это разрешение царя не мог и сам гетман[101].

Особенно важно отметить, что с середины 80-х годов Мазепа становится важным звеном в украинской политике Голицына. В биографиях князя обычно не предпринималось попыток разобраться в его планах по отношению к Украине. Ориентир на Запад — вот основной постулат этих работ. Правда, иногда следует уточнение, что Запад в глазах Голицына представляла Польша (той же латыни, по замечанию де ла Невилля, он учился у польских наставников), то есть Речь Посполитая (а не Голландия, как при Петре). Как уже говорилось выше, в планах Голицына Украина была краеугольным камнем. Его внешняя политика была ориентирована на союз с Польшей. Но для этого нужна была тихая и контролируемая Украина.

У Голицына было верное понимание серьезности турецко-татарской угрозы. В этом он, по сути, продолжал политику Ордина-Нащокина, ведущего российского дипломата эпохи Алексея Михайловича. Порта набирала мощь. После Чигиринских походов турки дошли в 1683 году до Вены. Польский король и полководец Ян Собеский разрывался между необходимостью военного союза с Москвой и нежеланием уступить Украину. В голове Голицына мелькали и честолюбивые планы выхода к Черному и Средиземному морям, с опорой на православное движение против турецких завоевателей[102]. Но для этого надо было заставить Польшу уступить и не позволять Украине препятствовать этим планам.

Главным проектом Голицына в отношении Украины, реализованным в период гетманства Самойловича, стала реформа украинской православной церкви, точнее — подчинение киевской митрополии московскому патриарху. Впервые эта идея была высказана московскими властями еще в 1654 году, сразу после принятия Украины «под высокую руку» царя. Тогда высшее украинское духовенство выступило категорически против и вопрос замяли. В 1659 году Москва попыталась силой навязать свою волю, но Украина в ответ разорвала договор с царем. Теперь, в 1685 году, ситуация изменилась. Голицын решил воспользоваться смертью киевского митрополита, чтобы решить вопрос о подчинении украинской церкви Москве. В этом вопросе Самойлович оказался его союзником, так как кандидатом на пост митрополита гетман выдвигал своего родственника, Гедеона Святополк-Четвертинского, заранее согласившегося принять благословение от московского, а не константинопольского патриарха.

В украинском православии имелась традиция свободного избрания митрополита с участием светских особ. Гетман отправил на выборы Мазепу вместе с четырьмя полковниками, в том числе В. Борковским и Л. Полуботком[103], причем основное поручение давалось именно нашему герою[104]. Двойственность ситуации заключалась в том, что вторым кандидатом на должность митрополита был Лазарь Баранович, у которого с Самойловичем были нелады. Баранович и сам не поехал в Киев, и не послал никого из черниговской епархии[105]. Мазепа, как мы говорили выше, был близок с Барановичем, а с Четвертинским у него всегда оставались натянутые отношения[106]. Тем не менее именно ему поручил эту непростую миссию Самойлович. Несмотря на противодействие ряда духовных иерархов, 8 июля 1685 года митрополитом избрали Четвертинского.

Совместный успех гетмана и Голицына в деле переподчинения украинской церкви практически сразу был заслонен личной трагедией. У Самойловича умерли дочь, боярыня Шереметева, а также старший сын Семен, полковник Стародубский, с которым он связывал надежды на передачу булавы. Эти обстоятельства попытались использовать противники Мазепы. Особое положение у гетмана, быстрая и успешная карьера вызывали зависть и ненависть. Появляются подметные письма, составленные (как подозревал Иван Степанович) племянником Самойловича Михаилом Галицким. В доносе Мазепу обвиняли в том, что он отравил Шереметеву и Семена. А заодно писали, что и болезнь самого гетмана (у Самойловича были какие-то проблемы с глазами) была вызвана ядом Мазепы[107]. Несмотря на все свои усилия, Иван Степанович оставался на Левобережье «чужим», к тому же слишком «ученым», чтобы не вызывать подозрений.

Мы, наверно, никогда не узнаем, как Мазепе приходилось доказывать свою невиновность. Скорее всего, обвинения были слишком нелепыми, чтобы им поверили. Да к тому же его спасла сложившаяся ситуация, в которой его знания и опыт были нужны гетману. Дело в том, что у Самойловича возникают разногласия с главной линией внешней политики правительства Софьи — он выступает противником Вечного мира с Речью Посполитой.

Идея Голицына заключалась в том, чтобы добиться от поляков окончательного утверждения Андрусовского договора 1667 года, по которому Левобережная Украина оставалась за Москвой, а Правобережная — за Польшей. Голицын рассчитывал использовать тяжелое положение Яна Собеского, чтобы закрепить за собой Киев и получить в единоличное правление Запорожье (по договору 1667 года оно было в совместном правлении двух держав). На большее князь Василий не претендовал, так как своей целью ставил военный союз с Речью Посполитой против Порты.

Именно в этом вопросе он коренным образом расходился с Самойловичем, впрочем, как и со многими другими старшинами. Еще в феврале 1684 года гетман отказался послать своих представителей на переговоры с поляками, заявив, что «послать мне худых людей — ничего по них не будет; а послать добрых — и им непригоже за хребтом стоять»[108]. В ноябре того же года при встрече с думным дьяком Украинцевым Самойлович уже высказался категорически против войны с Портой. На рассуждения о защите православия гетман заявил, что молдаване «люди непостоянные, всякому поддаются». Может случиться, что король польский возьмет их себе: что ж, из-за них с ним ссориться?.. А Крыма никакими мерами не завоюешь и не удержишь[109]. Не менее безапелляционно отмахивался он и от рассуждения о союзе с цесарем и «христианскими государями», то есть о европейской Священной лиге, стать союзником которой мечтал Голицын.

В январе 1685 года в Москву был отправлен Кочубей с прошением добиваться сохранения за царями (следовательно, и за гетманом) Правобережья. На это было сухо заявлено, что перемирие с Польшей нарушать нельзя. Через год, 20 февраля 1686 года, в Москву приехал Мазепа вместе с гетманским сыном Григорием[110]. Миссия была тайной. В официальной инструкции Самойловича так и говорилось, что про вечный мир посланцы должны устно говорить при царском дворе «кому належит»[111]. Гетман в наставлениях своим послам высказывался не столько против самого Вечного мира, сколько против предполагаемой войны с Крымом и против закрепления за Польшей Правобережья. Можно не сомневаться, что Мазепа полностью разделял эту политику Самойловича и пытался донести ее обоснованность до московских воевод.

Мазепа и Григорий были и у московского патриарха Иоакима, который их «любезно принял», но ничего о цели своего визита они ему не сказали[112]. Самойлович позднее (явно греша против истины) уверял патриарха, что его сын приезжал исключительно с целью выразить благодарность царям — и ничего не утаивал[113].

Переговоры у Голицына шли трудно: 39 посольских съездов о границе только в 1684 году! Оппозиция имелась и в Боярской думе. В частности, против договора с Речью Посполитой высказывался Петр Иванович Прозоровский[114], сторонник Петра. Скорее всего, Нарышкины тоже были на стороне Самойловича.

Окончательные переговоры начались 24 марта 1686 года. С русской стороны их возглавляли В. Голицын и Б. Шереметев. 6 мая договор был подписан. Левобережье, Киев и Запорожье остались за Москвой. Брацлавщина и Киевщина превращались в нейтральную незаселенную зону, Волынь и Галиция отходили Польше, Подолье попадало под власть Турции. Договоры с Портой аннулировались, и Москва вступала в Священную лигу.

Российские историки обычно оценивают Вечный мир как большой дипломатический успех Голицына, польские — как свое крупное поражение, а современные украинские — как национальную трагедию Украины. Следует задаться вопросом: можно ли было заставить Яна Собеского (который, рыдая, подписал договор во Львове) пойти на еще ббльшие уступки и вырвать хотя бы часть Правобережья, на чем настаивал Самойлович? Ведь Собеский только что потерпел поражение в Молдавии и находился в тяжелом военном положении. Или, может быть, Голицын руководствовался исключительно стремлением стать «западным союзником», войти в Священную лигу и прослыть освободителем христиан? Шаткое положение фаворита, да и самой правительницы требовало выдающихся подвигов…

Самойлович был в ярости. Запретил служить в церквях благодарственные молебны по случаю мира, при всякой возможности высказывался негативно о договоре и о его возможных последствиях. В конечном счете Неплюеву было велено сделать Самойловичу выговор. Гетман испугался и просил прощения, которое формально было прислано, но в действительности Голицын еще больше затаил злобу на Самойловича за противодействие своим планам.

А что же Мазепа? Как относился к перспективе «воевать Крым» он, отлично знавший и польский и турецкий свет, лично общавшийся с местной знатью и знавший их традиции? Если брать во внимание дальнейшую политику Мазепы-гетмана, то он не верил полякам, мечтал о возвращении Правобережья и считал, что Крым завоевать нельзя, но воевать с Турцией и выйти к Черному морю — можно. В этом его мнение совпадало с мнением другого военного эксперта — Гордона.

Теперь следующим шагом после Вечного мира для Голицына должны были стать военные действия против Порты. Начинается первый Крымский поход. Возглавил его лично князь Василий.

Несмотря на то что некоторые историки склонны считать поход чуть ли не первым успехом русских царей на юге[115], в большинстве своем историография единодушна в своей негативной оценке. Современникам похода его провал тоже был очевиден. Де ла Невилль скромно упоминал, что Голицын «был более великим государственным мужем, нежели полководцем»[116]. Самойлович в своем отчете прямо писал о неудаче, а старшине говорил о «безрассудной войне московской»[117].

Прежде всего поход страшно затянули. Только в мае, в начале самого жаркого в степях времени, армия выступила в поход. У Голицына было 100 тысяч человек и еще 50 тысяч казаков присоединились с Самойловичем. Мазепа вместе с генеральной старшиной и полковниками тоже пошел в Крым. Татар так и не встретили, зато начался страшный степной пожар, от которого было невозможно дышать. Не было ни воды, ни травы для лошадей. Голицын был вынужден вернуться.

Ситуация была и без того напряженной. В Москве многие бояре были недовольны непомерным возвышением Голицына. Софья, по выражению Соловьева, была «сильно напугана» и искала возможность «прикрыть» своего фаворита, чтобы тот не возвращался с «позором» в Москву. Главным пунктом в выработанном плане стала попытка обвинить казаков и лично Самойловича в саботаже похода. Гордон писал: «Распространился слух, что казаки сами приказали или по крайней мере с допущения гетманского сами зажгли степи с целью помешать вторжению русских в Крым»[118]. То же самое говорилось и в наказе Софьи, с которым навстречу возвращавшимся войскам был отправлен ее главный поверенный Ф. Шакловитый.

И вот мы подходим к одному из важнейших эпизодов в жизни Мазепы: к получению им гетманской булавы. В историографии обстоятельства эти обросли устойчивыми штампами, которые, по мнению их авторов, соответствовали образу «гетмана-изменника». Раз уж изменник, то везде, всегда и во всем. В упрощенном виде штамп этот выглядит следующим образом: предав своего благодетеля Самойловича, Мазепа написал на него донос, подкупил Голицына за «тридцать сребреников» (точнее — за 10 тысяч рублей)[119] и таким образом получил булаву. Эта версия была сформулирована Костомаровым, а затем благополучно перекочевала в труды многих российских и советских историков.

Что же говорят факты? Мы знаем о роли в Коломацкой раде Голицына и старшины, но мы не можем проследить роль Мазепы[120]. Обычно это объясняют искусством Мазепы вести политические интриги. Но мне кажется, что правда гораздо более прозаична. Несомненно, наш герой мечтал о власти и булаве. Но в коломакской интриге и он, и Самойлович, и Украина были лишь пешками в игре истинных вершителей судеб зарождавшейся Российской империи — прежде всего Голицына.

Вторая версия событий называет истинную причину свержения Самойловича — его непопулярность среди казаков[121].

Недовольство старшины поведением Самойловича и его сыновей, желанием гетмана утвердить наследственную власть, нарушением «казацких вольностей» — бесспорно. Об этом писали сами старшины в своем «доношении» (по сути — доносе), об этом пишут казацкие летописи и, что еще более важно, об этом говорит Гордон[122]. Но то, что Голицын «не нуждался» в оправданиях, выглядит очень спорно. Еще как нуждался! Шведский резидент в Москве фон Кохен прямо писал, что Голицын решил свалить вину за собственные ошибки на Самойловича[123]. Поэтому, скорее всего, первостепенная роль в этих событиях принадлежала именно князю Василию. Историки явно недооценивают роль Голицына, а точнее — тот блестящий план, который был им реализован на Коломацкой раде.

Мы знаем, что Голицын ненавидел Самойловича еще со времен Чигиринских походов. Мы знаем, что за годы московской смуты гетман осмелел и стал превращаться в удельного князя, богатого и своевольного. Мы знаем, что Самойлович осмеливался открыто выступать против Вечного мира и Крымской войны — двух основных направлений внешней политики Голицына. Украина вырывалась из Руины, становилась экономически сильной и непокорной частью Московского государства. Это никак не могло устраивать правительство Софьи, в своем шатком положении опасавшееся любой оппозиции. Таким образом, совпали три фактора: желание Голицына свергнуть своевольного гетмана, желание правительства Софьи найти «козла отпущения» за неудачу в Крыму и злость старшины на зарвавшегося «поповича».

Почему, однако, Мазепа? Многие историки совершенно бездоказательно пишут, что заговор был возглавлен именно им[124]. На самом деле его подпись на «доношении», то есть доносе старшины на Самойловича, стоит только четвертой, после Борковского, Воехевича и писаря Прокоповича, чьей рукой и был написан донос. А венчала все подписи рука Василия Кочубея, внизу листа, отдельно от других, словно визируя документ[125]. Именно Кочубей, как мы увидим ниже, будет играть ключевую роль и при свержении гетмана. Даже враждебно настроенный к Мазепе Величко и тот не называет его среди лидеров заговора. Мы неоднократно подчеркивали, что Мазепа не был и не мог быть лидером левобережной старшины.

Таким образом, все разговоры о «тайной руководящей роли» Мазепы — это, увы, только предположения. Что касается «взятки» Голицыну, то это на самом деле настолько смешно (когда речь идет о всемогущественном «Царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателе»), что, если бы эта басня не кочевала даже по российским справочным изданиям, вообще не стоило бы о ней говорить. Пока оставим этот эпизод на совести Костомарова и разберем его чуть позже. Так что же, «культурная близость»? То, что оба (Голицын и Мазепа) могли пощеголять в разговоре латынью? Ориентир на Запад? Да, все это. Интеллектуал Мазепа, несомненно, гораздо больше импонировал Голицыну, чем кичливый казацкий «попович», среди огромных богатств которого не нашлось и нескольких томов книг. Но позволю себе высказать крамольную мысль, не слишком льстящую моему герою. Вкладывая в руки Мазепы булаву, Голицын собирался не столько использовать его способности и знания (хотя и их в некоторой мере), сколько думал сделать из него своего «марионеточного» гетмана.