5 ОТ КАСТРА ДО ПАМЬЕ: ПУТЬ СИМОНА ДЕ МОНФОРА (1209-1212)

5

ОТ КАСТРА ДО ПАМЬЕ: ПУТЬ СИМОНА ДЕ МОНФОРА

(1209-1212)

Итак, Каркассон пал. Симон де Монфор отдыхал от трудов за стенами завоеванного им города и наслаждался победой. В конце августа 1209 года папский легат присудил ему виконтство побежденного Раймонда-Роже Тренкавеля со всеми городами и крепостями на тех самых условиях, которые были описаны выше. В сентябре «благородный граф» в сопровождении оставшихся у него двадцати шести рыцарей и значительной части своего войска покинул город, который теперь принадлежал ему, и вместе с герцогом Бургундским и его воинами «двинулся дальше», как пишет автор «Альбигойской истории». Что же касается крестоносцев, которые помогли ему взять Каркассон, то они вернулись домой, во Францию, равно как и граф де Невер со своей армией.

План графа был прост и сводился к двум пунктам: 1) подчинить себе все крепости виконтства до того, как противник вновь соберет войско; 2) добиться, чтобы вассалы Тренкавеля принесли клятву верности новому сюзерену, что обязало бы их в соответствии с феодальным кодексом к военному участию в завоевании различных городов Окситании, где еще жили катары: в частности, они стали бы снабжать его войсками, ведь собственные силы Монфора теперь были немногочисленны, а у сопровождавшего его герцога Бургундского и вовсе почти никого не осталось.

Итак, покинув Каркассон, Монфор направился на юго-запад. Но к концу первого дня перехода он все еще не решил, какую крепость или какой город будет штурмовать в первую очередь. Он приказал разбить лагерь на подступах к маленькому городку под названием Альзон. На следующее утро герцог Бургундский, явно лучше Монфора знавший эти места, посоветовал ему остановиться в Фанжо[70] и разместить там гарнизон в ожидании подкрепления, которое должно было подойти. Подкрепление явилось в марте 1210 года — жена Монфора, Алиса де Монморанси, сама привела эти несколько сотен солдат; то, что подобный поступок совершила женщина, нисколько не удивляет Пьера де Во-де-Серне, написавшего в «Альбигойской истории»:

«В начале поста графу объявили о прибытии графини, его супруги, в сопровождении нескольких рыцарей. Он и в самом деле звал ее к себе с севера Франции. Выслушав эту весть, граф направился ей навстречу, добрался до Пезена на землях Агда, где она в то время была и, совершенно счастливый, вернулся в Каркассон».

(АИ, 141)

Автор хроники не уточняет, чему так сильно обрадовался Монфор — приезду ли жены, с которой несколько месяцев был в разлуке, или же прибытию сопровождавших ее рыцарей и солдат, с которыми он намеревался одну за другой подчинять себе крепости Окситании.

Первыми — не оказав ни малейшего сопротивления — в конце весны или летом 1210 года пали Монреаль и Фанжо, брошенные сеньорами и войсками. Монфор не стад задерживаться ни там, ни там, оставил в каждом из городов по гарнизону, а затем, прежде чем устремиться к Тулузе, которую представители папы считали главным рассадником ереси, решил очистить владения местных сеньоров от еретиков, перевешать тех сеньоров, которые предали папу, а там, где сеньоры остались ему верны, — жителей мятежных городов, вставших на сторону катаров. Теперь замки, крепости и города этих мест постепенно будут переходить в руки «благородного графа» Симона де Монфора, а по всему Лангедоку начнут вырастать виселицы, костры и эшафоты. Все это будет делаться с благословения непреклонного брата Арнаута Амори, настоятеля Сито, всемогущего духовного вождя этого так называемого «альбигойского» крестового похода, нисколько не напоминавшего крестовые походы против турок, когда в течение двух веков совершались грандиозные перемещения войск от Парижа до Иерусалима. В конце концов все свелось к лишенной всякого величия пятнадцатилетней «войнушке», в которой на одной стороне выступала небольшая армия папы и его сторонников, а на другой — войска не катаров, послуживших лишь предлогом, но графов Тулузских Раймонда VI и Раймонда VII.

Мы подробно расскажем обо всех событиях этой войны, начиная с того момента, как Симон де Монфор покинул Каркассон, намереваясь завоевать главные феоды и сеньории Окситании для себя и своих товарищей — и все это под предлогом истребления там катарской ереси. Поскольку все большие дороги, по которым могло пройти его многочисленное войско, шли вдоль пересекающих Лангедок рек (главным образом Гаронны и десятка ее притоков), большая часть крепостей, которые захватит Монфор, окажутся расположенными на берегах Гаронны, Эга, Ода, Арьежа, Тарна, Авейрона, Савы и Жера (заметим мимоходом, что Альби стоит на Тарне, то есть на севере той области, где происходил «крестовый поход против альбигойцев»).

* * *

После завоевания Каркассона всем окситанским сеньорам стало понятно, что крестовый поход, к которому призывал настоятель Сито, превратился в завоевательную войну, ведущуюся к выгоде «благородного графа» де Монфора; тогда они принялись усиленно готовиться к обороне и собирать войска. Стратегическое значение долины Ода, где находились пока еще оставшийся у них Лиму и утраченный ими Каркассон, побудило сеньоров этих мест укреплять оборонительные сооружения крепостей на севере (Пюисегье, Минерв, Кабаре, Монреаль) и на юге (Терм) этой долины. Совершенно естественно, что та же причина заставляла и Монфора стремиться к тому, чтобы овладеть этими крепостями — как к вящей славе Церкви, возложившей на него миссию истребить еретиков, так и для того, чтобы увеличить свои феодальные владения, присоединив к ним земли, которые соблаговолит пожаловать ему настоятель Сито, а там, как знать, может быть, и прибавить к виконствам Безье и Каркассонскому лучший, самый прекрасный и самый богатый из окситанских феодов — графство Тулузское.

Этот крестовый поход против альбигойцев, таким образом, превратился в завоевательную войну в пользу Симона де Монфора и баронов из числа его союзников, которая велась без всякого определенного политического плана против мелких и крупных феодалов, никогда не объединявшихся в «блок противников»; вот потому эта война резко отличается от крестовых походов, которые велись в то же время на востоке и были связаны с политическими и экономическими планами. По этой же причине мы можем лишь описывать развитие событий этой войны, единственной в своей роде в нашей истории и сводившейся к ряду налетов, устроенных Симоном де Монфором на владения крупнейших феодалов Окситании — разумеется, от имени Церкви, но единственно к территориальной выгоде «благородного графа».

1. КАСТР

(весна 1210 г.)

В апреле или мае 1210 года, выехав из Фанжо лишь с небольшой свитой, Монфор направился поначалу на север и достиг Кастра-на-Агу в альбигойском крае, крупного города, где уже в те времена существовали burgenses, то есть буржуа, которые принесли ему клятву верности и сдали город. К графу привели двух еретиков: первый из них был совершенным, второй — одним из его последователей. Граф, созвав совет, приговорил обоих к костру. Ученик молил о пощаде, обещал отречься от ереси, исполнить все, что ему прикажут, и совет стал решать. Если он раскается, говорили одни, не следует обрекать его на смерть, ведь он готов повиноваться. Это всего-навсего еретик, возражали другие, и можно считать, что его обещания продиктованы в большей степени страхом перед неминуемой казнью, чем искренним желанием вернуться к христианской вере.

Монфор властно и ловко разрешил вопрос, отрезав: «Искренне он говорит или нет, пусть его сожгут. Если он действительно раскаивается, он искупит свои грехи в огне; если он лжет, костер станет справедливым наказанием за его вероломство».

Обоих приговоренных к смертной казни связали и отнесли на костер. Ученика спросили, в какой вере он хочет умереть, и тот ответил: «Я отрекаюсь от ереси, я хочу умереть в вере святой христианской Церкви и молюсь о том, чтобы это пламя очистило меня от моих грехов».

После того как он произнес эти слова, палач развел большой костер у подножия столбов, к которым были привязаны совершенный и его ученик. Пламя мгновенно испепелило первого, но веревки, стягивавшие второго, тотчас упали, и он вышел из огня целым и невредимым, без малейших ожогов, разве только кончики пальцев опалив (АИ, 113).

2. МИНЕРВ

(июнь — июль 1210 г.)

Гильем из Туделы, автор первой части «Песни о крестовом походе», об осаде и взятии укрепленного замка Минерв повествует весело:

Когда настают теплые дни, когда

зима уходит и ветви вновь одеваются нежной листвой,

граф де Монфор отправляется через пустошь

со своим вооруженным войском к замку Минерв.

(ПКП, 48)

Этот замок в маленьком городке Минерв, где сегодня едва насчитывается сотня жителей, городке, расположенном в нынешнем департаменте Эро на равном расстоянии по прямой от Нарбонна и Каркассона, стоял на вершине холма (высотой 227 м) на краю долины Сессы, притока Ода; замок защищали два очень глубоких рва, выдолбленных в известняке — такое положение, казалось, делало его неприступным. За его стенами укрылись около ста сорока совершенных, мужчин и женщин. Похоже на то, что немногочисленные жители деревушки мирились с их присутствием, а может быть, и извлекали из него пользу, но для нарбоннцев и их сеньора, виконта Эмери, соседство этих еретиков было нестерпимо — они сами попросили Симона де Монфора избавить их от катаров. Граф согласился, но при условии, что Эмери Нарбоннский и его подданные станут помогать ему до конца, иными словами, до тех пор, пока Минерв не падет. Пьер де Во-де-Серне в своей «Альбигойской истории» (АИ, 151 — 162), равно как и Гильем из Туделы в своей «Песни о крестовом походе», подробно описывает события. Вот как это все происходило.

Подойдя к крепости, — которая, не будем об этом забывать, представляла собой маленький городок, две или три сотни душ, — Монфор расставил свои шатры с восточной стороны, а один из его рыцарей, по имени Ги де Люси, с гасконскими крестоносцами расставил свои с западной; на севере был Эмери III, виконт Нарбоннский, которого сопровождали его подданные, на юге — другие крестоносцы. Установили боевые машины — камнеметы, лестницы и пр. Людям, которые ими управляли, решили платить двадцать один ливр в день. В течение нескольких дней крепость Минерв была под непрестанным обстрелом: ядра рассекали воздух и ударялись в стены, повреждая их, хоть те и были сделаны из крепкого камня, — и потому поэт, воспевший этот крестовый поход, сказал:

Если бы король Марокко и его черные сарацины

(клянусь святой Екатериной!) его осаждали,

они не обломили бы и одного зубца.

Но здесь сражается Христово войско, не какое-нибудь другое.

Под его ударами рассыплется в пыль любая скала,

не устоит ни одна стена!

(ПКП, 48)

Но осажденные были находчивы и не лишены воображения. Как-то в воскресенье, когда в лагере крестоносцев все спали, защитники крепости предприняли ночную вылазку, добрались до того места, где осаждающие установили свой грозный камнемет, который никто не охранял, и прикрепили к тыльной части орудия корзины, наполненные паклей, высушенными щепками и кусками жира, а потом все это подожгли. К небу тотчас взметнулось огромное пламя, все кусты и деревья, окружавшие крепость, мгновенно запылали — ведь стояла жара, был самый разгар лета, «канун праздника святого Иоанна Крестителя», уточняет автор «Альбигойской истории». Солдат из орудийной прислуги, отошедший в сторонку, чтобы справить нужду, заметил горящую машину и успел поднять тревогу прежде, чем упал на землю, тяжко раненный копьем одного из поджигателей. В лагере крестоносцев вскоре поднялась суета: камнемет в мгновение ока исправили, можно было возобновить обстрел стен Минерва. Обстрел продолжался еще несколько дней. Но в конце концов в осажденной крепости съестные припасы истощились, и мужество ее защитников начало слабеть. Что можно к этому прибавить? Осажденные молили своего сеньора, Гильома де Минерва, попросить перемирия, и тот вышел из города, чтобы вступить в переговоры с графом де Монфором.

Переговоры между двумя полководцами едва начались, и вдруг тот и другой заметили словно по волшебству показавшегося с первыми лучами рассвета брата Арнаута, настоятеля Сито и папского легата: он прибыл из Тулузы, где встречался с графом Раймондом VI. С ним был другой папский легат, мэтр Тедиз, и он явно знал обо всем, что происходило поблизости от Каркассона. Граф Гильом де Минерв, изворотливый, как все гасконцы, прервал переговоры с Монфором и заявил, что во всем, что касается условий капитуляции Минерва, он полностью полагается на решение брата Арнаута, высшего судьи в делах Христа в Окситании. Настоятелю ничего другого не оставалось, как присоединиться к

Гильому и поддержать его половинчатое предложение, но сделал он это скрепя сердце: в глубине души он страстно желал смерти всех «врагов Христовых», как он называл катаров и их мирских покровителей, но, поскольку был монахом и священником, не смел приговорить их к смертной казни — разве Христос не запретил в Евангелиях убивать? Он старался как-нибудь отделаться от этой дилеммы, и ему пришла в голову коварная мысль: приказать обоим противникам, Гильому де Минерву и Монфору, записать свои предложения и пообещать их рассудить, втайне надеясь, что составленный каждым из них план окажется неприемлемым для другого, что ipso facto[71] отменит для него необходимость решать.

Враждующие полководцы повиновались. Графу де Монфору зачитали предложения сеньора Минерва, и, как и предполагал брат Арнаут, граф их отверг. Он пошел даже дальше того: предложил Гильому вернуться в свой город и, укрывшись за крепостными стенами, защищаться как может. Гильом отказался и предложил, напротив, исполнить все, что прикажет «благородный граф», а тот захотел все уладить в соответствии с решениями, которые примет настоятель Сито в качестве папского легата. Тогда брат Амори составил условия договора: город Минерв останется владением своего сеньора, и всем его жителям, в том числе еретикам из числа простых верующих, будет сохранена жизнь, если они согласятся повиноваться Церкви; что касается еретиков «совершенных», их также пощадят при условии, что они перейдут в католическую веру. Последнее предложение насторожило одного из католических предводителей, Робера де Мовуазена, вернейшего спутника Симона де Монфора.

«Цель нашего крестового похода — истребить всех еретиков, — возразил он настоятелю Сито, — а те из них, кто сегодня перейдет в истинную веру, чтобы спасти свою жизнь, завтра вернутся к прежним заблуждениям: наши не потерпят таких мягких мер, какие предлагаете вы».

«Вам нечего опасаться, — ответил брат Амори, — думаю, очень мало кто из них сменит веру».

После этого обмена мнениями крестоносцы вошли в Минерв, впереди них несли огромный крест и знамена графа де Монфора, и все они, направляясь к церкви, пели Те Deum laudeamus.

Осада города длилась семь недель. Однако задача победителя еще не была выполнена: после того как Христос завоевал Минерв, графу и его воинам-крестоносцам надо было еще обратить жителей города в католическую веру; однако все их старания остались тщетными. Монфор послал к еретикам священника, аббата Пьера де Во-де-Серне[72], который встретился со многими из них, собравшимися в одном из городских домов, и стал кроткими словами уговаривать их вернуться в католическую веру. Катары в один голос ему ответили:

«Зачем было приходить к нам проповедовать? Нам не нужна ваша вера: мы отвергаем католическую церковь. Напрасно вы стараетесь. Ни смерть, ни жизнь не смогут разлучить нас с нашей верой».

(АИ, 155)

Потеряв надежду их убедить, почтенный аббат поспешил уйти из этого дома и отправился в другой дом, где собрались женщины, также еретички. Но они оказались еще более твердыми в своей катарской вере, еще более упрямыми, чем мужчины. Вскоре после того Монфор, закончив военный осмотр окрестностей Минерва, в свою очередь въехал в город. Для начала он направился к дому, где собрались все еретики города, чтобы в последний раз попытаться вернуть их в католическую веру и спасти — нет, не от костра, на котором им предстояло погибнуть, но от вечного проклятия, ожидающего их в случае, если они не раскаются. Ему посчастливилось не больше, чем аббату, и куда менее злобно, чем в Безье, поскольку после своего страшного призыва к убийству он лучше узнал этих еретиков и теперь не столько ненавидел их, сколько жалел: он велел вывести их из города.

За городскими стенами складывали большой костер, первый, о котором точно известно, большой костер за время этого крестового похода — он предназначался для ста сорока совершенных Минерва. По словам Пьера де Во-де-Серне, их нечестивая вера была столь велика, что

«нашим даже не пришлось их туда толкать: все они настолько закоренели во зле, что сами бросились в огонь. Уцелели только три женщины, которых благородная дама, мать рыцаря Бушара де Марли, спасла от костра и вернула в лоно Святой Церкви. После того как еретики были сожжены, другие жители города отреклись от ереси и были возвращены в лоно Церкви».

(АИ, 156)

Автор «Песни о крестовом походе против альбигойцев» Гильем из Туделы куда более грубо и оскорбительно высказывается о еретиках, к которым не испытывает ни малейшего сочувствия:

Крепость была взята в конце весны.

Сто сорок еретиков тотчас отвели на костер.

Среди этих безумцев было несколько славных шлюх.

Едва они были сожжены, тела сбросили

в большую грязную яму, потому что эта падаль воняла нестерпимо.

(ПКП, 49)

3. МОНРЕАЛЬ И ТЕРМ

(август — ноябрь 1210 г.)

Вскоре после взятия Минерва жители соседнего городка Монреаля и их сеньор Эмери, «движимые страхом», как пишет Пьер де Во-де-Серне, послали к графу де Монфору гонца с просьбой пощадить их город на следующих условиях: Эмери де Монреаль предлагал отдать графу ключи от города[73] в обмен на другие равные по размеру и лишенные укреплений земли на равнине и обещал ему свою помощь в сражении с врагами. Соглашение было заключено, поскольку маленький городок Монреаль, как и Фанжо, стоял на дороге, ведущей к тулузскому графству, которое, как мы знаем, было объектом вожделения «благородного графа» с тех пор, как он прибыл в Окситанию.

Тем не менее пока что для Монфора главным было завоевать последнюю, еще не перешедшую в его руки большую стратегическую крепость, расположенную между Каркассоном и Нарбонном, цитадель Терм[74] на юге долины Ода. Тогда руки у него будут развязаны, и он сможет подумать о походе на Тулузу. Вот как решилось дело.

Из Минерва, оставив там часть войска, чтобы восстановить город и разместить гарнизон, Монфор вернулся в Каркассонне. По дороге он сделал привал в Пеннотье, поблизости от Каркассона, где его принимал владелец местного замка. Оттуда он без промедления отправил гонца в этот город, где оставил свою супругу, Алису де Монморанси, с кратким посланием: «Идите ко мне, я жду вас!» Два часа спустя Алиса появилась у ворот замка. «Бог свидетель! — пишет Гильем из Туделы. — Свет не видел более любезной супруги».

Жена полководца, уже не очень молодая (лет под пятьдесят, что в те времена считалось старостью), провела в лагере, среди войск Монфора, три дня. Ее муж тотчас созвал своих баронов и различных правителей-крестоносцев; двое из его вассалов, Ги ле Марешаль и Гильом де Контр, которым он отдал земли Тренкавеля, отнятые у того после взятия Каркассона двумя годами раньше, а также крестоносец Робер Мовуазен считали, что надо без промедления начать осаду считавшегося неприступным — «орлиное гнездо» на отвесной скале — замка Терм; другие присутствовавшие на совете рыцари их поддержали, и, поскольку настал час вечерней трапезы, все сели за стол.

Сытно поужинав и крепко выпив, рыцари собрались снова. Монфор тревожился, не зная, кому доверить охрану Каркассона на то время, пока будет длиться осада Терма. Одно за другим были названы два имени: Ламбер де Креси и Ренье де Шодрон. Оба крестоносца отказались: они боялись, как бы прежние подданные Тренкавеля не воспользовались случаем и не подняли бы мятеж, и откровенно в этом признались: «Слишком опасно, сеньоры, слишком опасно... Это развращенный край. Один только сеньор Гильом де Контр способен с ним справиться».

Выбор пал на этого последнего рыцаря из числа местных сеньоров. Гильем из Туделы, автор первой части «Песни о крестовом походе», описывает завершение совета (лессы 51—52) в словах, которые заслуживают того, чтобы привести их здесь, даже если поэт их попросту выдумал: они дают нам представление, пусть приукрашенное и пристрастное, о том, какой была обстановка этой военной вечеринки, увиденная глазами современника. Мы оценим «демократический» стиль обсуждения:

Тогда Гильом де Контр покачал своей могучей головой

и ответил обратившимся к нему баронам:

«Во имя Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии

я сохраню этот удел, раз все меня о том просят».

Граф де Монфор горько пожалел о том,

что оставляет там этого человека. И все же пришлось уступить:

крестоносцы и графиня Алиса единодушно

решили, что лучшего выбора сделать нельзя. Впрочем,

все прочие отказались от этого коварного подношения.

Тогда Монфор избрал в помощь Гильому

Крепена де Рошфора (славный рыцарь! ),

Симона, по прозвищу Саксонец (храни его Иисус и наставляй!),

Ги, своего младшего брата с отвагой на лице

и других добрых баронов, истинных воителей,

французов из Парижа, бургундцев и нормандцев.

Вот и настал миг прощания:

Монфор и Гильом де Контр

сердечно простились на большом цветущем лугу.

Один направился к Терму с крестоносным войском,

другой ушел в Каркассон. Он прибыл туда в час, когда встает луна.

(ПКП, 52)

Осада Терма, которая теперь была делом решенным, была нелегким предприятием, хотя бы из-за большого числа сражающихся. В самом деле, в ней собирались участвовать многие бароны из северной Франции, среди прочих — Гильом де Кайе и бретонское войско, которого Монфор не ждал, но его появлению обрадовался, поскольку бретонцы славились как могучие воины.

Пока сам он двигался к Терму, оставшиеся в Каркассоне крестоносцы стали вытаскивать за мощные крепостные стены все боевые машины, какие были в городе, чтобы предоставить их в распоряжение графа. Но когда вражеские рыцари[75], стоявшие в Кабаре, об этом узнали, они обезумели от ярости и среди ночи послали многочисленное и хорошо вооруженное войско, чтобы изрубить машины топорами. Но не тут-то было — не стоило и пытаться, потому что каркассонские крестоносцы, присматривавшие за своими машинами, вышли из города, напали на людей из Кабаре и обратили их в бегство. Те, обозлившись еще сильнее, вернулись к концу ночи, незадолго до рассвета, и снова набросились на машины. На этот раз крестоносцы рассердились не на шутку. Вторая их вылазка была еще более решительной, чем первая, они снова разогнали нападавших и даже чуть было не взяли в плен сеньора Кабаре. Тот, испугавшись, попробовал обмануть солдат Монфора, громко крича: «Монфор! Монфор!» — как будто был одним из них; ему удалось от них ускользнуть, но он заблудился в горах Каркассоне и вернулся в Кабаре лишь два или три дня спустя.

Что касается бретонцев, которые должны были встретиться с Монфором в Каркассоне и привести ему другие боевые машины, они сбились с пути и шли через Кастельнодари, расположенный в если и не вражеских, то по меньшей мере недружелюбных тулузских владениях; горожане Кастельнодари отказались впустить их в город, и крестоносцам пришлось заночевать в поле. Впрочем, ночевкой под открытым небом их трудно было испугать, и они в конце концов благополучно добрались до места, то есть до Каркассона, вместе со своими машинами, которые должны были послужить Симону де Монфору при осаде Терма.

Эта крепость, расположенная в двух дневных переходах от Каркассона, на нарбоннских землях, казалась неприступной, взять ее было не в человеческих силах, пишет Пьер де Во-де-Серне в «Альбигойской истории» (АИ, 171). Она стояла на вершине высокой горы; замок был выстроен на огромном природном утесе, окруженном рвами, по которым бежали неукротимые потоки, какими обычно бывают реки в Пиренеях, а вокруг стеной высились неприступные скалы. Нападающим, если бы они захотели проникнуть в замок, пришлось бы сначала вскарабкаться на скалы, затем соскользнуть по противоположному склону до самого дна рвов, а потом каким-нибудь образом подняться на каменную площадку, на которой возвышался замок, и все это под градом стрел и камней, которыми не преминут осыпать их защитники крепости.

Хозяин замка, рыцарь Раймонд де Терм, был пылким старцем, который, по словам Гильема из Туделы, укрывшись за стенами, которые и считал, и объявлял неприступными, не боялся ни Бога, ни людей (ПКП, 56). Пьер де Во-де-Серне, кроме того, сообщает нам, что он «предавался нечестивым чувствам» (то есть был гомосексуалистом), что он был «отъявленным еретиком», ни Бога, ни черта не боявшимся, и что он, если бы случай представился, без колебаний выступил бы против своего сюзерена, графа Тулузского. Узнав о том, что Монфор готовится начать осаду Терма, сеньор Раймонд собрал как можно больше рыцарей, велел наполнить подвалы и чердаки своего замка съестными припасами и боевым снаряжением и приготовился встретить презренных крестоносцев, посмевших вступить в его владения, так, как эти негодяи того заслуживали.

Первыми к Терму подошли Монфор и его крестоносцы, которые без промедления разместили у его стен свой лагерь и боевые машины. Многочисленных и хорошо вооруженных защитников крепости нисколько не испугали расшитые шатры одетых в парчу рыцарей, крепко державших свои длинные ясеневые копья и знамена; сеньор Раймонд надеялся на прочность своих неприступных стен, и его солдаты входили и выходили из замка, запасаясь водой, на глазах у пока еще малочисленных крестоносцев, насмехались над ними, крича с высоты укреплений:

— Чего вы ждете, почему не бежите, пока мы вас всех не перебили?

Вскоре после того как Монфор сам прибыл на место, к нему одно за другим стали подходить войска подкрепления: это были крестоносцы из северной Франции и германских земель. Увидев их, утверждает Пьер де Во-де-Серне, который — не будем об этом забывать — состоял в армии крестоносцев, осажденные испугались, присмирели, насмешки смолкли. По крайней мере, на какое-то время, поскольку вскоре защитники крепости Кабаре, которые, как пишет Пьер де Во-де-Серне, «были главными и жесточайшими врагами христианской веры» (АИ, 173), перешли Од и поспешили на помощь Терму: они днем и ночью рыскали по большим дорогам вокруг крепости, хватали всех солдат Монфора, какие им попадались, и убивали их, или же, отрезав нос, выколов глаза или причинив какое-нибудь другое увечье, отправляли обратно в лагерь.

Раймонд, сеньор Терма, с высоты своих стен аплодировал и посмеивался. Так все продолжалось до тех пор, пока к крепости не подошли прибывшие с севера Франции могущественные особы: шартрский епископ Бернар и епископ Бове Филипп, графы Дре и Пуатье, парижский архидиакон Гильом, а с ними большое войско новых крестоносцев. Тогда Монфору показалось, что победа близка, и, пока его рыцари занимались осадными работами, он велел установить камнеметы и подверг первый пояс укреплений (тот, что был впереди рвов) безостановочному обстрелу; все были заняты делом, и — исключительный поступок для духовного лица — архидиакон Гильом деятельно участвовал в работе. Он не только каждый день служил мессу и проповедовал, — это само собой разумелось, — но шел вместе с крестоносцами в лес, окружавший крепость, за деревом для камнеметов, приказывал засыпать рвы вокруг замка, чтобы облегчить крестоносцам подступ, давал советы кузнецам, руководил работой плотников и превосходил всех специалистов по части осады неусыпной бдительностью и творческим подходом к делу.

Камнеметы несколько дней подряд беспрестанно обстреливали стены замка. Затем, когда крестоносцы заметили, что первый пояс укреплений начинает по кускам осыпаться, они вооружились, чтобы преодолеть его и занять первое окружавшее замок предместье. Увидев это, их враги подожгли это предместье и отступили в другое, расположенное ближе к замку и выстроенное на склоне горы, выше первого, по которому, несмотря на охватившее его пламя, рассыпались крестоносцы. Но защитникам крепости удалось яростным контрударом их оттуда вышибить. Бои продолжались несколько недель, каждый из лагерей поочередно оказывался то победителем, то побежденным, и наступила полная неясность.

В конце концов победу одержали не воины, но бактерии, размножившиеся в воде больших замковых водоемов, о чем сообщают нам оба наши источника в различных, более или менее мудреных выражениях. Более простое изложение принадлежит перу Гильема из Туделы, одного из двух авторов «Песни о крестовом походе», благосклонного к крестоносцам:

Известно ли вам сеньоры, как был взят Терм

и как Иисус Христос показался в своей славе?

Девять месяцев истекли[76], а Терм казался

неприступным, как никогда. Однако запасы воды иссякли.

У иных осажденных было вина на три месяца,

но, думаю, никому не выжить без простой воды.

Внезапно на замок обрушился потоп.

Ушаты и бочки переполнились. Спасены — так они думали!

Стали пить воду этого ливня, наполнили кувшины,

замесили новый хлеб, принялись варить похлебку.

И тут у них страшно скрутило животы.

Они пропали. Что делать? Решили, что лучше бежать,

чем умереть без покаяния, словно крысы

в ловушке. Под покровом ночи собрали жен

внутри донжона, затем подземным ходом,

без оружия и прочего покинули крепость.

Они бросили там все, кроме кошельков со звонкой монетой.

Раймонд де Терм уходил последним. Он спохватился.

«Подождите меня!» — сказал он. И вернулся назад.

Большая ошибка: французы уже обшаривали залы.

Он был схвачен, закован в цепи, приведен к Монфору.

Тогда его каталонцы и его арагонцы

разбежались, словно волки, страх схватил их за горло.

Граф де Монфор был весьма любезен

с захваченными в плен дамами: он запретил прикасаться к их имуществу.

(ПКП, 57)

Зато автор «Альбигойской истории», находившийся в лагере крестоносцев, ни слова не говорит об эпидемии дизентерии, которая пришлась как нельзя более кстати и привела к поражению еретиков; он приписывает победу своих успешному обстрелу крепости из man-gonneau (метательного орудия типа катапульты) особенной силы, установленного рядом с укреплениями, под защитой скалы, в практически недоступном месте: этим орудием на редкость искусно управляли артиллеристы (триста солдат и пять рыцарей), его храбро защищали рыцари:

«На следующую ночь небо словно прорвалось водопадом, с него внезапно хлынул столь обильный ливень, что осажденные, долго страдавшие от недостатка воды и готовые по этой причине сдаться, получили ее вдоволь [...]. Набравшись сил и вновь обретя желание сопротивляться, они мгновенно сделались дерзкими [...]».

(АИ, 183)

Епископ Бове и графы Дре и Пуатье, отчаявшись, покинули лагерь и вознамерились отправиться по домам. Монфор же тем временем предпринимал попытки добиться капитуляции графа Раймонда де Терма на любых условиях, только бы он отдал свой замок; чтобы вернее его уговорить, он даже отправил к нему своего окситанского соратника, епископа Каркассонского, чьи мать и брат, отъявленные еретики, находились среди осажденных. Однако ничего не помогало. Ни слова, ни мольбы, ни угрозы не действовали: Раймонд де Терм оставался непреклонным.

«Благородный граф» де Монфор, встревоженный и смущенный, уже не знал, что делать. Снять осаду? Об этом и речи быть не могло, это означало бы поражение папы. Продолжать ее? Если вспомнить о том, какими средствами защиты располагал замок и как мало солдат было в распоряжении Монфора, это означало бы стремиться навстречу собственной гибели; к тому же ледяные ноябрьские дожди и снежные бури, которые в горах всегда начинаются рано, вскоре должны были сделать дальнейшее пребывание в лагере непереносимым. Однако непредвиденный приход подкрепления (крестоносцев, пешими добравшихся из Кельна и Лотарингии) придало мужества «благородному графу» и его войскам; новоприбывшие тотчас взялись за дело, подтащили катапульты поближе к укреплениям, и их выстрелы, куда более меткие, чем у артиллеристов Монфора, «словно каждое из каменных ядер направлял сам Господь», основательно повредили крепостные стены и донжон Терма. После нескольких дней непрерывного обстрела «в праздник святой Цецилии» (АИ, 188—189), то есть 22 ноября 1210 года, Монфор приказал выкопать траншею и покрыть ее решетками, чтобы его саперы смогли через этот крытый подступ подобраться к крепостным стенам и подрыть их основание, оставаясь защищенными от стрел и дротиков врага. Затем он удалился в свой шатер для поста и молитвы, готовясь к назначенному на завтрашний день сражению.

И вот тогда, как пишет автор «Альбигойской истории», «по милосердию Божию», осажденные, охваченные страхом, предприняли отчаянную вылазку. В лагере крестоносцев тотчас пробили тревогу, осаждающие рассыпались во все стороны, стараясь окружить беглецов, немногим нападавшим удалось спастись, но большую часть убили или взяли в плен. Раймонд де Терм, владелец замка, был схвачен бедным и незнатным крестоносцем, пришедшим из Шартра, и отведен к графу де Монфору. Тот принял это как драгоценный дар Провидения, но не приговорил графа к смертной казни: он велел заточить его в башне своего каркассонского замка, где старик и умер спустя несколько лет.

После этой великой победы, отдавшей в руки крестоносцев важную крепость катаров, Монфор решил вернуться в диоцез Альби и окончательно закрепить за собой города еретиков; он вернулся в Кастр, жители которого отдали ему город и подчинились его воле, затем отправился в Момбер и несколько других мелких городков, покинутых знатными особами — все они бежали, узнав о его приближении, — и разместил там свои гарнизоны.

4. СОБОР В СЕН-ЖИЛЕ

(декабрь 1210 г.)[77]

И СОВЕЩАНИЕ В НАРБОННЕ

(январь 1211 г.)

Начавшийся захват Церковью окситанских крепостей и городов не без оснований тревожил крупных феодалов, в особенности наиболее могущественного из сеньоров Лангедока, графа Раймонда VI Тулузского, чей конфликт с папой в 1207 году привел к войне, более феодальной, чем религиозной, которая вот уже три года как обагряла кровью землю Окситании. Представлялось необходимым устроить совещание в верхах с тем, чтобы положить конец этой войне. Едва узнав о том, что Терм пал, граф Тулузский собрал свой двор и отправился в Сен-Жиль (город неподалеку от Арля в нынешнем департаменте Гар) в сопровождении ученого правоведа. Вездесущий настоятель Сито заверил, что граф вел себя как истинный христианин, отдал свои земли и заслужил доброе к себе отношение и прощение грехов. Однако, когда члены собрания заглянули в письма, присланные им папой Иннокентием III, суровость этих посланий их смутила, а граф разгневался. «Неужели я должен себе кровь из всех жил выпустить ради того, чтобы угодить папе? — вскричал он. — Даже продав Тулузу, я не смог бы выплатить тех денег, какие он от меня требует!»

И он покинул собрание, удрученный, согнувшись, «словно раб под вязанкой хвороста с шипами», пишет поэт (ПКП, 58), и отправился в Нарбонн, где бароны решили собраться, чтобы в присутствии настоятеля Сито, епископа Узесского и арагонского короля уладить между собой феодальные разногласия, связанные с падением Терма. Результат: «изморось слюны и сплошной туман», как пишет автор «Песни о крестовом походе», несмотря на присутствие множества просвещенных людей и такого ученого законника, как мэтр Тедиз, «самый ученый и самый кроткий человек на свете». Когда в Нарбонне мэтр Тедиз протянул лист пергамента, на котором был написан приговор, чтецу и тот прочел его вслух, граф Тулузский «страшно разозлился» и воскликнул, повернувшись к Педро II Арагонскому: «Слышали ли вы, ваше величество (тут он безрадостно усмехнулся), какому странному наказанию эти проклятые легаты хотят меня подвергнуть?» Король молча прочел протянутый ему свиток, несколько минут подумал и в свою очередь заявил: «Господь не потерпит подобной нелепости» (ПКП, 59).

Граф Раймонд VI, ни слова не сказав, удалился — багровый от ярости, ни с кем не простившись, потрясая свитком пергамента, на котором был написан приговор — и, пришпорив коня, поскакал в свой славный гасконский край. Во всех городах, куда бы он ни приезжал в Муассаке, в Ажане, в Монтобане, он в бешенстве показывал всем из своих рук приговор папы, а потом заставлял своего герольда читать его во всеуслышание:

Граф и его вассалы должны, дабы угодить Господу,

жить в мире, отослать бродяг [наемников], коим они покровительствуют,

вернуть монахам их права, от чистого сердца отдать им

любую область, любое добро, какое они захотят получить,

перестать защищать проклятое жидовское отродье

и дурных верующих. Этих, всех до единого,

следует выдать католическому духовенству,

чей закон должен стоять выше всякого другого.

Граф и его люди должны поститься

шесть полных дней в неделю. Кроме того, они оденутся

в плащи и рубахи грубого темного сукна.

Укрепления, донжоны, замки будут снесены,

рыцарям запрещается селиться в городах.

Они будут жить в селах, как простые крестьяне.

Граф и его вассалы лишаются права взимать дорожную пошлину.

[...]

Единственным господином для всех будет король Франции.

Наконец, графу Тулузскому приказано

идти в Святую Землю.

[...]

Если он во всем подчинится, ему вернут его имущество.

Если же нет — горе ему: он будет

ободран до костей, словно раб.

(ПКП, 60)

Повсюду чтение этой грамоты приводило слушателей в смятение. «Уж не считают ли нас рабами? — говорили в Окситании. — Лучше подохнуть от голода на дне каменного мешка!» Славные горожане Муассака и жители Ажене поклялись, что по реке убегут в Бордо, если им захотят навязать французского правителя с севера. «Если вы захотите нас увести, — говорили они своему доброму графу Раймонду, — мы отправимся в изгнание вместе с вами».

5. КАБАРЕ И ЛАВОР

(март — май 1211 г.)

Когда морозы утихли и душистый пасхальный ветер напоил благоуханием поля Гаскони, в марте месяце 1211 года умы вновь охватило волнение. Священники возобновили свои проповеди против катаров, стараясь вернуть в Лангедок «праведную веру» Церкви. Бароны снова принялись чистить оружие, и в Каркассон вошло большое войско крестоносцев, которых привели Робер де Куртене, Гийом де Немур (он был певчим в Париже), граф Оссерр и другие знатные сеньоры из северной Франции, а также, что может показаться неожиданным, из Гаскони: среди этих сеньоров, давным-давно покинувших свои замки из страха перед крестоносцами, были Пьер де Мир и Пьер де Сен-Мишель. Монфор встретил их радостно — после тяжелой осады Терма ему нужны были свежие войска для того, чтобы взять Кабаре, замок, в котором нашли убежище многие рыцари из Каркассонне, покинувшие собственные замки из страха перед крестоносцами с севера, которым, казалось, неизменно сопутствовала удача. В частности, два названных выше сеньора перед тем, как уйти на север, в течение нескольких недель укрывались в Кабаре.

«Благородный граф» устроил совет, на который пригласил новоприбывших рыцарей и сопровождавших их офицеров, и быстро организовал поход против сеньора Пьера-Роже де Кабаре. Последний, когда ему стало об этом известно, испугался, и особенно его тревожило то, что рядом с Монфором были два его прежних рыцаря: ведь они знали все тайные тропы, ведущие к замку, знали и то, какими довольно незначительными силами он располагает, и еще многое другое, что ставило его в невыгодное положение. А потому он заключил с графом соглашение, по условиям которого отдавал ему Кабаре без сопротивления и освобождал одного из рыцарей Монфора, взятого в плен во время сражения за несколько месяцев до того, некоего Бушара де Марли — в обмен на другие достойные его земли, какие Монфор обещал ему даровать. Освобождение рыцаря совершилось с чисто гасконским блеском и заслуживает того, чтобы рассказать о нем подробно, поскольку являет собой один из многочисленных примеров рыцарских нравов того времени.

Сеньор Пьер-Роже пришел к Бушару де Марли в камеру, где его держали в цепях. «Вы доблестный, справедливый и мудрый рыцарь, — сказал он, — я знаю, что вы — человек чести, и я хочу поступить с вами так, как подсказывает мне сердце. Не все ли равно, что об этом скажут; вы свободны, рыцарь».

Бушар неверно истолковал его слова: он подумал, будто Пьер-Роже хочет его купить, собирается ему доверить некую военную тайну, и отказался от дарованной ему свободы. «Я никогда никого за все свое рыцарское существование не предавал, — ответил он сеньору Кабаре».

«Вы не поняли меня, рыцарь: я отдаю вам мой замок и, если вы согласитесь меня принять, стану вашим вассалом». Сказав это, Кабаре позвал кузнеца и велел разбить цепи, которыми Бушар де Марли был прикован к стене своей камеры, затем проводил рыцаря в донжон, где его ждала горячая ванна, подарил ему новую рыцарскую одежду, лучшего парадного коня, какой был в его владениях, отдал ему в услужение троих бойких пажей, сам проводил недавнего пленника до порога замка и простился с ним, снова повторив, что отныне считает себя его вассалом. Перед тем как вскочить в седло великолепного коня и взяться за поданные ему вожжи, Бушар де Марли сказал напоследок: «Знайте, Пьер-Роже, вы при любых обстоятельствах можете рассчитывать на мою полную и безраздельную дружбу. В моем присутствии никто не посмеет дурно о вас отзываться, даю вам клятву».

И Пьер-Роже улыбнулся, поскольку знал, что Бушар де Марли был честным человеком. Затем последний стремительно поскакал к своим, то есть к Монфору и французским баронам, двигавшимся к Кабаре. Все шумно бросились ему навстречу, принялись обнимать его и целовать. Симон, трезво мысливший и прочно стоявший на земле, поинтересовался, чего потребовал Пьер-Роже в обмен на его свободу.

«Ничего, мессир, ровным счетом ничего, — ответил Бушар де Марли. — Он отдал мне свои земли и свою крепость и объявил себя моим вассалом, а я пообещал ему, где бы он ни находился, мою помощь и поддержку. Благородный граф, надо дать ему новое владение, которое было бы его достойно».

«Мы позаботимся об этом в свое время, а пока сегодня вечером отпразднуем твое освобождение».

В ту ночь, если верить автору «Песни о крестовом походе», в Каркассоне крестоносцы пировали и во хмелю были радостны; затем, когда настал день, даже на час не прикорнув, крестоносцы во главе с Монфором, развернув знамена, весело направились к Кабаре. Пьер-Роже широко распахнул перед ними ворота своей крепости, и вот уже все собрались в самом большом зале замка. Бушар де Марли рассказал рыцарям и воинам об условиях соглашения, заключенного между «благородным графом» и сеньором Кабаре. Затем на всех башнях цитадели подняли флаги Монфора, чтобы все знали: крепость сдалась, — после чего, не теряя времени даром, граф и его крестоносцы направились к Лавору, большому укрепленному городу на левом берегу Агу, приблизительно на полпути между Кастром и Монтобаном, в нескольких лье от Тулузы. Город принадлежал вдове по имени Гирода де Лавор. Автор «Альбигойской истории» называет ее «отъявленной еретичкой». Эта дама обратилась за помощью в обороне города к брату, Эмери де Лавору, который прежде состоял в армии крестоносцев, но без колебаний предал Монфора ради того, чтобы устремиться на помощь сестре.

Едва добравшись до места, крестоносцы тотчас приступили к осаде города, но он был так велик, что им не удалось полностью его окружить, и пришлось ограничиться нападением на него только с одной стороны. Дня за три или четыре напротив крепостной стены расставили камнеметы и прочие машины, и начался обстрел стен Лавора; осажденные, которых было больше, чем осаждающих, поскольку Лавор был весьма многонаселенным городом, попытались совершить крупную вылазку, и им удалось захватить в плен вражеского рыцаря, которого они тотчас предали смерти. Прошло еще два или три дня, за которые положение нисколько не изменилось, затем на помощь крестоносцам пришли свежие войска из северной Франции, во главе которых были епископы Байе и Лизье и граф Оссерр. Теперь осаждающих было достаточно много для того, чтобы перебросить через Агу деревянный мост и окружить Лавор со всех сторон. Однако крестоносцы не могли надеяться взять осажденную крепость голодом, поскольку жители соседнего большого города, Тулузы, тайно встали на сторону еретиков и снабжали их съестными припасами, а граф Тулузский, который, по словам Пьера де Во-де-Серне, вел двойную игру, закрывал на это глаза. Вот как этот автор, современник тех событий, и современник весьма пристрастный, описывает то, что назвал «лицемерием графа Тулузского»:

«В город Лавор, который не принадлежал графу Тулузскому и даже вел прежде войну против жителей Тулузы, граф Тулузский, непримиримый враг и жесточайший гонитель Христа, движимый ненавистью к христианской вере [весьма спорное утверждение Пьера де Во-де-Серне; граф Тулузский не впадал в катарскую ересь]» тайно послал своего сенешаля[78] и нескольких рыцарей с тем, чтобы помочь защищать город от наших [от крестоносцев]. Наш граф [Монфор] схватил их после взятия города и долго держал в цепях. О, неслыханное предательство! Граф Тулузский провел своих рыцарей за крепостные стены, чтобы помочь осажденным, в то время как вне этих стен, притворяясь, будто помогает осаждающим, он позволял им пополнять свои запасы в Тулузе. И все же если он пропускал съестные припасы, предназначенные для крестоносцев, то подвозить к городу осадные машины наотрез запрещал. Около пяти тысяч жителей Тулузы пришли к осажденному городу, чтобы помочь крестоносцам, по наущению их достопочтенного епископа Фулька, который, будучи изгнан из города графом тулузским, присоединился к нашему графу во время осады Лавора».

(АИ, 221-222)