3

3

Стремительная статусная эволюция претендующего на первые роли нового амбициозного административного образования на самом северо-западном краю огромного государства воспринималась непростительным вызовом старой патриархальной Москве. Задуманный первоначально как военная оборонительная крепость, начавший застраиваться как торговый порт, город вдруг заявил о себе как Вторая, а затем и как Первая столица империи. Две столицы равными не могли быть по определению. Кто-то должен был одержать перевес. Победила молодая Северная столица. И тогда началось длительное, продолжающееся до сих пор противостояние Москвы и Петербурга.

Случайные попытки примирить или хотя бы сблизить эти противоположные полюсы мировоззрения, как правило, начинались с курьезов и заканчивались провалом. В 1920-х годах «красный хмель», бродивший в неокрепших головах юных строителей нового мира, среди прочих химер XX века породил утопическую идею слияния двух крупнейших русских городов. Не мудрствуя лукаво, некий поэт предложил строить дома в Петрограде и Москве исключительно вдоль линии Октябрьской железной дороги. Через десять лет оба города должны были слиться в один мегаполис с центральной улицей – «КузНевским моспектом». От этого «петербургско-московского гибрида» в истории ничего не осталось, кроме неуклюжего топонима, уготованного авторами проекта для нового административно-территориального образования – «Петросква».

Однако и от такого новоязовского камешка круги по воде пошли. Наряду с «Петросквой» появился проект незатейливого «Москволенинграда» и витиевато-причудливой «Санкт-Московии». Правда, в этом случае фактическое объединение столиц уже не предполагалось. «Москволенинград» должен был представлять собой новоявленный конгломерат неких двух «линейных» городов, возведенных вдоль идеально прямой железной дороги. Из этих «солнечных городов», по замыслу их авторов, можно было бы на несколько часов «съездить по скоростной магистрали в Москву или в Ленинград – посмотреть музеи того и другого города». Москве и Ленинграду в этом фантастическом проекте позволялось сохранить свои первородные имена, но в целом их соединение нарекалось «Москволенинградом».

Что же касается сказочной «Санкт-Московии», то здесь вообще речь, вероятнее всего, не шла ни о Москве, ни о Санкт-Петербурге и даже не о том, что стоит за этими понятиями, что они олицетворяют. Скорее всего, «Санкт-Московия» – это ни то ни другое. Не Москва, не Петербург. Не Европа, не Азия. Нечто среднее. Размытое и неопределенное. Проницательные и прагматичные иностранные путешественники по этому поводу подарили нам вполне уместную поговорку, обогатившую свод питерской фразеологии: «По дороге из Петербурга в Москву переходишь границу Азии».

Как мы видим, ни формально, ни фигурально объединить две столицы не удается. Даже в фольклоре, где, казалось бы, уместна и фантастическая реальность, и сказочная быль. Это и понятно. Практически нет ни одной фольклорной записи, где бы при упоминании этих двух городов-антиподов не была бы подчеркнута их полярная противоположность. Купеческое высокомерие Москвы, замешанное на традиционных вековых обычаях и дедовских устоях, столкнулось с аристократическим максимализмом неофита, с легкостью разрушающего привычные стереотипы. Владимир Даль записывает пословицу: «Москва создана веками, Питер миллионами». Напомним, что во времена Даля Петербургу едва исполнилось 100 лет. Затем эта пословица, передаваясь из уст в уста и совершенствуясь, приобретает два новых варианта. Один из них просто уточняет и конкретизирует ситуацию: «Питер строился рублями, Москва – веками». Второй более замысловат, однако, кажется, именно он наиболее точно отражает суть межстоличных противоречий: «Москва выросла, Петербург выращен». Вот этого-то, как оказалось, и невозможно было простить юному выскочке, посягнувшему на лидерство.

Даже в середине XIX века, через полтора столетия после основания Петербурга, москвичей не покидала тайная надежда, что Петербургу суждено окончить свои дни, уйдя в болото. Герой повести Н.С. Лескова «Смех и горе» так рассказывает об отношении москвичей к Северной столице: «Здесь Петербург не чествуют: там, говорят, все искривлялись: кто с кем согласен и кто о чем спорит – и того не разберешь. Они скоро все провалятся в свою финскую яму. Давно, я помню, в Москве все ждут этого петербургского провала и все еще не теряют надежды, что эта благая радость свершится». Далее происходит примечательный диалог: «А все, любопытствую, – Бог милует, не боитесь провалиться?» – «Ну, мы!.. Петербург, брат, – говорит, – строен миллионами, а Москва веками. Под нами земля прочная. Там в Петербурге-то, у вас уж, говорят, отцов режут, да на матерях женятся, а нас этим не увлечешь: тут у нас и храмы, и мощи – это наша святыня, да и в учености наша молодежь своих светильников имеет… предания».

Отвлечемся ненадолго от Лескова и всмотримся в сегодняшний день. Ничего не изменилось и через полтора столетия. Разве что реалии стали другими. «Почему петербуржцы не болеют СПИДом?» – «Потому что в Москве их никто не любит».

Но что говорить о вымышленных героях художественной литературы, если боевым кличем или, если хотите, лозунгом целого направления русской общественной мысли середины XIX века – славянофильства – было: «Да здравствует Москва и да погибнет Петербург!» А ведь славянофильство исповедовали такие крупные деятели русской культуры, как братья Аксаковы, Хомяков, Тютчев.

После такого принципиального выпада Москвы начался, что называется, обмен любезностями, длящийся с переменным успехом до сих пор. Петербург обозвал Москву «Большой деревней», а москвичей – «пролетариями». С издевательской насмешливостью москвичи воскликнули: «Что за петербуржество?» – и бросили в сторону Петербурга оскорбительное: «Аристократы». На московском сленге идиома «петербурщина» стало выражением крайне презрительного отношения ко всему петербургскому. Северная столица не замедлила с ответом: «Отольются Москве невские слезки». А Москва и не скрывала своего отношения к Петербургу: «При упоминании о Северной столице у членов правительства меняются лица». Петербург отвечал тем же: «По ком промахнется Москва, по тому попадет Питер».

Однако такого рода перепалка не была самоцелью ни с той ни с другой стороны. Спор шел не о привилегиях, но о приоритетах. Среди петербургских пословиц значительное место занимают такие, как «Питер – голова, Москва – сердце»; «Петербург – это мозг, Москва – это чрево»; «Питер – кормило, Москва – корм»; «Новгород – отец, Киев – мать, Москва – сердце, Петербург – голова»; «Москва – сердце России, Питер – ум, а Нижний Новгород – тугой карман»; «Москва от сердца, Петербург от головы».

Во второй половине XIX века в разговор о столицах активно включились Добролюбов, Герцен, Белинский, Гоголь. Их афористические оценки вошли в золотой фонд петербургского фольклора. Анатомический ассортимент частей человеческого организма в сравнительном анализе достоинств и недостатков двух столиц пополнился новым органом: «Москва – голова России, Петербург – ее легкие». Надо полагать, легкие, которыми Россия дышит свежим воздухом мировой цивилизации. В то же время категоричные и недвусмысленные утверждения одних прерываются осторожными сомнениями других. Даже неистовый петербуржец Виссарион Белинский выступил в неблагодарной роли примирителя: «Москва нужна России; для Петербурга нужна Россия».

Щеголеватый и деятельный, аристократический, исполненный царственного достоинства, облаченный либо в великолепный фрак, либо в ослепительный мундир Петербург, чье имя мужского рода так подходит к его классическому облику, в фольклоре противопоставляется чинной и обстоятельной купеческой Москве. Мало того что «В Москве место красит человека, в Петербурге – человек – место», так еще: «Москва женского рода, Петербург – мужского»; «Москва матушка, а Петербург – батюшка» и «Москва – матушка, Петербург – отец».

Сразу после 1712 года, когда в Петербурге была официально, в присутствии царского двора и дипломатического корпуса, специально прибывшего из Москвы, торжественно сыграна свадьба Петра и Екатерины, давно уже, впрочем, состоявших в светском браке, пошла по Руси гулять пословица: «Питер женится, Москву замуж берет». Через 100 лет Владимир Даль уточняет – причем уточнение носит принципиальный характер: «Питер женится, Москва – замуж идет». Сама. Добровольно. С тех пор «Москва невестится, Петербург женихается». Отсюда было недалеко и до обобщения: «Москва – девичья, Петербург – прихожая». Пусть в этой прихожей толпятся и маются в ожидании разрешения войти в девичью, где все говорит о заветной устойчивости и традиционном благополучии. Пусть-ка Петербург еще пройдет тот путь, что прошла на своем веку Москва.

В XIX веке Петербург действительно был городом преимущественно мужским. Его население составляли чиновники правительственных ведомств, офицеры гвардейских полков, церковные служащие, студенты университета, кадеты военных училищ, фабричные и заводские рабочие. Более двух третей жителей Петербурга были мужчины. Но и в 1970-х годах, когда этой разницы уже давно не существовало, в городе бытовала пословица: «В Ленинграде женихи, в Москве невесты». И это не было данью традиции. Скорее всего, речь шла уже не только о численности женихов и невест. Высоко ценились традиционно сложившиеся в Москве и в Петербурге гендерные качества представителей противоположных полов: просвещенность и образованность, внутренняя культура и цивилизованность молодых ленинградцев, с одной стороны, и пресловутая домовитость, хозяйственность московских красавиц – с другой.

Явные и скрытые признаки мужского и женского начала в столицах отмечены не только на уровне низовой, фольклорной культуры. Вкус к раскрытым в пространство проспектам и прямолинейным улицам, тяготение к прямым углам в зодчестве и к логической завершенности градостроительных перспектив заметно отличали Петербург от Москвы с ее лабиринтами переулков, тупичков и проездов, уютными домашними двориками и тихими особнячками чуть ли не в самом центре города. На фоне подчеркнуто ровного, уверенного и достаточно твердого петербургского произношения, которое москвичи язвительно приписывали гнилому воздуху финских болот и дрянной погоде, когда «не хочется и рта раскрыть», выигрышно выделяется мягкость и певучесть московского говора. Роковой юношеский максимализм революционного Петрограда противопоставляется степенной осмотрительности сдержанной и флегматичной матушки Москвы. Наконец, не случайно Москву называют столицей – словом женского грамматического рода, в то время как Петербург – стольным градом.

При желании можно найти и другие различия на противоположных концах московско-петербургской оси, вращающей общественную и политическую жизнь России последних трех столетий. Они отмечены поговорками – пренебрежительной московской: «Наша Москва не чета Петербургу», заносчивыми петербургскими: «Питер – город, Москва – огород», «Если Москва ничего не делает, то Петербург делает ничего» и «Москва только думает, а Питер уже работает». В общем, как считали петербуржцы: «Питер Москве нос вытер».

Петербург действительно в короткий срок превратился в один огромный созидательный цех, где все работают или служат, что-то делают, совершают поступки. Деятельность как таковая становится знаком Петербурга, его символом. «Спать ложиться – в Питере не появиться, утром вставать – век его не видать», – говорили в России в XVIII–XIX веках.

На Руси традиционно инертной, смиренной и безропотной миграционные процессы не были результатом свободного выбора, чаще всего они носили принудительный, подневольный характер. Достаточно вспомнить поименные сенатские списки начала XVIII века, согласно которым многие московские купцы, бояре и просто ремесленный люд должны были переселиться на вечное житье в новую столицу, и многочисленные указы Петра о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Прививка, полученная в первой четверти XVIII века, оказалась такой мощной и долговременной, что очень скоро Россия, как сказано в фольклоре, уже смотрела «одним глазом в Москву, другим в Питер», и интерес к последнему стремительно рос и рос. Выбор формировался вполне сознательно, несмотря на то что «Питер бока повытер, да и Москва бьет с носка». Владимир Даль дважды записывает эту пословицу, меняя всего лишь местами названия городов. В первом случае: «Питер бока повытер…» и во втором: «Москва бьет с носка, а Питер бока повытер». Право выбора на Руси всегда было делом нелегким, едва ли не непосильным.

И все-таки предпочтение чаще всего отдавалось Петербургу, где градус кипения общественной жизни был значительно выше московского и где духовная атмосфера выгодно отличалась от московской. Вскоре роли двух столиц в общественной и деловой жизни определились: «Москве – торговать, Питеру – думать». Да и набор развлечений, предлагаемых Северной столицей, оказывался шире, разнообразнее и предпочтительнее, чем унылая роспись знаменитых старосветских обедов и обязательных воскресных семейных слушаний церковных проповедей под неусыпным приглядом московских тетушек. В Вологодской, Архангелогородской и других северных губерниях бытовала недвусмысленная пословица: «В Питер – по ветер, в Москву – по тоску».

В Питере было вольготней и проще. В арсенале петербургской городской фразеологии сохранилась пословица: «Москва живет домами, Петербург – площадями», и ее более поздний вариант: «Москвичи живут в своих квартирах, петербуржцы – в своем городе».

В одном ряду с традиционными московскими реалиями, набор которых в фольклоре весьма ограничен, в пословицах и поговорках появляются новые ценности уже петербургского периода русской истории: «Славна Москва калачами, Петербург – усачами»; «Славна Москва калачами, Петербург – сигами»; «Славна Москва калачами, Петербург – пиджаками». Однообразие «калачей» в пословицах, записанных в разное время и разными исследователями, очевидно, адекватно пословичной «тоске», упоминавшейся выше. И напротив, многочисленность аргументов в пользу Петербурга – от сигов, напоминающих о невском просторе, до пиджаков или сюртуков европейского покроя и усов, исключительную привилегию носить которые имели только блистательные императорские гвардейцы («Видно птицу по полету, а гвардейца – по усам»), свидетельствует о бесспорных преимуществах Петербурга в глазах российского обывателя.

Жизненный ритм новой столицы напрочь опрокидывал привычные представления о бытовавшем на Руси традиционном укладе. В Петербурге, как, впрочем, и в Москве, рано вставали. Но ни сам факт раннего подъема, ни следствие этого факта в обеих столицах не были тождественны. Москва шла к заутрене, Петербург – на государственную службу. Именно это безошибочно сформулировано в фольклоре: «В Москве живут как принято, в Петербурге как должно»; «Петербург будит барабан, Москву – колокол». И это вовсе не значит, что в Петербурге отсутствовали церкви. К началу XX века их насчитывалось около шестисот. Но не они определяли биение общественного пульса столицы. Главное состояло в том, что «Москва веселится, Петербург служит».

Все в Петербурге не так, как в Москве. И уж, конечно, как считают петербуржцы, лучше, чем в Москве. На амбициозноспесивом языке партийных чиновников образованной в 1918 году так называемой «Северной коммуны» с центром в Петрограде это звучало так: «Нам Москва не указ» и «Не из Москвы воля, а из Питера». Впрочем, не исключено, что правы и москвичи. Придумали же они замечательную поговорку: «Москву любят, о Петербурге рассуждают».

В 1930-х годах, после убийства Кирова и последовавших затем судебных и внесудебных расправ, Москва мрачно торжествовала очередную победу над вольнолюбивым и независимым Питером. В какой-то степени дух ленинградцев был сломлен. Изменился менталитет. В летопись взаимоотношений двух городов фольклор вписывает одни из самых горьких и унизительных пословиц: «В Москве чихнут, в Ленинграде аспирин принимают»; «В Москве играют, в Ленинграде пляшут»; «В Москве рубят, в Питер стружки летят»; «Когда в Москве подстригают ногти, в Питере отрубают пальцы». И что самое удивительное, все более и более слышными становились уничижительные нотки непротивления: «Чем бы Москва ни тешилась, лишь бы питерцы не плакали».

Ситуация начала меняться только к середине 1990-х годов. Забрезжила надежда. Петербургские средства массовой информации обратили внимание на то, что «едва ли не от каждой посещавшей нас зарубежной делегации» можно было услышать тезис, выраженный в подчеркнуто пословичной форме: «Петербург – еще не первый, но все-таки не второй город в России».

Между тем спор, начатый в 1703 году, продолжается. Памятуя о том, что Москва почти что за 900 лет своей славной истории не однажды сгорала дотла, каждый раз, как птица Феникс, возрождаясь из пепла, а Петербург не раз выходил победителем в жесточайшей битве с морской стихией, городской фольклор общими усилиями и того и другого города вывел, наконец, единую формулу существования обеих столиц: «Несгораемая Москва, непотопляемый Петербург». И осторожно предупредил спорящие стороны: «Чтобы между Москвой и Петербургом не было никаких недоразумений типа Бологого».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.