Иисус в Италии

Иисус в Италии

Любезный Читатель, вероятно, заметил, как охотно я проверяю свои выводы, контролирую себя с разных сторон. В конце концов, я ищу ответ на вопрос, который оставался открытым более трех тысячелетий, выступаю здесь пионером — надеюсь, это не сочтут за бахвальство, — прокладываю путь. Какой именно путь — вовсе не безразлично. Будет ли он удобен для тех, кто позднее — по следам новых раскопок, владея новыми фактическими данными, — дополнит и отшлифует, уточнит то, что установлено мною? Или это будет тропа, которую — именно в свете вновь обнаруженных фактов — потребуется сперва закрыть, забыть все начисто и вести исследование уже в ином направлении, опять начать с самого начала? А еще, по правде сказать, вот какие приходят мне в голову мысли: я сын маленького народа, каждое мое слово должно быть обосновано многократно, ведь даже динамо изобрести легче было Сименсу, чем Йедлику[50]. Что же тогда говорить о моей теме — стараниях разгадать загадку Прометея, — которую в настоящий момент и в народном хозяйстве-то использовать вроде бы трудно. Нет, нет, мои открытия должны сверхпрочно стоять на ногах!

В том, что касается фактов, моя задача относительно — подчеркиваю: относительно! — несложна. Имеются результаты археологических раскопок, существуют установленные исторические данные и существуют тексты. Сам я защитил диплом по филологии в университете имени Петера Пазманя[51] summa cum laude[52], после чего в течение академического года слушал лекции во всемирно известной парижской Сорбонне, да еще записался на летний семестр в Тюбингенский университет, также имеющий большое прошлое. Благодаря покойному другу моему, незабвенному Яношу Хонти[53], я порядочно начитан в фольклористике, особенно же в той ее части, которая занимается сказкой. Иными словами, я в состоянии, причем довольно доказательно, как уже мог убедиться Читатель, отделить, скажем, повитель стереотипов и наслоений от ствола фактов.

Нет, действительные трудности, возникающие у меня, касаются, повторяю, но фактов, а хронологии. Ведь мифология связывает события между собой лишь от случая к случаю, да и то весьма свободно и недостоверно. Обычно она выделяет какие-то отдельные эпизоды — округленные по типу побасенок, — а потом вновь бросает их в бездонный океан времени. Объясняют это тем (как делал и я), что человек древности еще не умел якобы мыслить исторически. Так ли это верно? И только ли в этом дело? Йокаи[54], Миксат и их последователи, иначе говоря, те, кого называют обычно «главным хребтом» венгерской прозы, также подают разные эпизоды нашей истории в виде отдельных побасенок, окаймив их со всех сторон аккуратным рубчиком; а уж они-то достаточно современны и, без сомнения, принадлежат эпохе, отличающейся историзмом мышления. Мы, венгры, проигрывали подряд все войны за последние пятьсот лет. С другой стороны, мы блистательно, выиграли много отдельных сражений. Выглядит это все примерно так: если мы хотим, чтобы не пострадало наше самолюбие, — из всей истории остается Браниско[55].

Около 1180 года до пашей эры великоахейские бредни рассыпались на Синайском полуострове в прах, утонули в крови. Микены были разгромлены, катастрофически провалились. И Микены же, нам следует это знать, стали питательной средой мифологического предания: действие всей мифологии, можно сказать, разыгрывается в энеолите и бронзовом веке. Сложилась она — в дошедшем до нас виде — позднее, в темные столетня, последовавшие за разгромом. Как? Ну, а как должна была она сложиться? В конце концов, нам известно учение психологии об избирательности памяти! Так что возможность тут была только одна, и мы уже указывали на нее неоднократно: Синайский полуостров утонул в тумане, а Троя ярко сияет сквозь века еще и сегодня. Место мучительной исторической памяти заняли памятные эпизоды, сорванные с нити времени. (Однако не нужно забывать: греки, трезвый и здоровый народ, на протяжении четырех веков утешая себя мифами за утерю былой славы, одновременно формировали в себе ту реалистическую самооценку, тот действительный патриотизм, с помощью коих вновь вознеслись высоко — гораздо выше Микен.)

Из сказанного понятно, я думаю, как трудно мне связывать разорванную на кусочки нить времени, понятно, почему до сих пор я не раз был вынужден прибегать к вариантам при построении гипотез. Вспомним хотя бы о сомнениях по поводу того, сразу ли по прибытии в Микены обязали Прометея носить пресловутое железное кольцо, или он получил его позднее, как подобие ордена Великого Огнедарителя какой-то там степени.

Впрочем, на сей раз в вопросе хронологии я чувствую себя уверенно. Эпизод в «пещере Фола» непосредственно — или почти непосредственно — предшествовал смерти Геракла; все детали совпадают точно. Прометей тогда жил еще во дворце — отчасти благодаря авторитету Геракла, отчасти же потому, что к нему там привыкли. Да, он, безусловно, оставался еще во дворце — ведь он пока не забыт, о нем имеется даже упоминание (впрочем, расплывчатое и искаженное), относящееся к этой поре: в связи с болезнью Хирона. То есть он как личность в то время еще занимал собою общественное мнение . Правда, жил он в Микенах уже слишком долго, ничем особенным — ни дурным, ни хорошим — себя не проявляя. И к Кузнецу ходил что ни день, можно сказать, примелькался микенскому люду, так что любопытство к его божественной персоне, естественно, начало ослабевать. Но, с другой стороны, кое-какой пиетет в отношении к нему еще сохранялся: выходил-то он на улицы, надо полагать, не один — власти не могли не обеспечить его приличной свитой; да и Кузнец — по обычаю всех ремесленников, испокон веков оберегающих от публики секреты мастерства, — не стремился выставлять напоказ искусника Прометея, а потому устроил его в дальнем углу двора, у самой стены, где он был хорошо защищен от посторонних глаз. Но главное — бог все еще так или иначе оставался обитателем высокого дворца.

Однако не прошло и двух-трех лет после смерти Геракла, как микенские владыки определили Прометею для жительства некую усадьбу в черте города, впрочем весьма приличную.

Во-первых, Калхант и до сих пор-то едва терпел присутствие «прозорливца»-бога, а престиж Калханта к тому времени поднялся во дворце очень высоко.

Во-вторых, целый ряд «указаний свыше» свидетельствовал, что олимпийцы разгневаны, последствия же их гнева, как известно, ужасны — словом, пребывание во дворце особы «сомнительной репутации» вызывало вполне законные опасения.

Далее: как мы увидим, в эти годы события особенно сгустились, что постоянно требовало важных и сугубо доверительных обсуждений, поэтому присутствие Прометея становилось по-настоящему обременительно. Короче говоря, удаление Прометея, по моим расчетам, должно было иметь место не ранее 1208 года до нашей эры, но и не позднее 1203 года.

Главный же наш аргумент состоит в том, что с этого времени у нас нет никаких, решительно никаких, хотя бы самых расплывчатых или искаженных упоминаний о Прометее! Точнее: об изделиях рук его — приписываемых Гефесту! — упоминания еще случаются, их даже немало, но имя его, сам он не упоминается вовсе! Следовательно, Прометей жил уже не во дворце, а среди народа. С ним произошло то же, что с Иисусом в Италии. Так тому и следовало быть, ведь мы уже знаем немного этого доброго бога, знаем образ мыслей его и характер.

С точки зрения человека, не сведущего в теологии и опирающегося только на факты, главным божеством итальянцев окажется — не правда ли? — Пресвятая дева. Ей посвящено гораздо больше храмов, нежели Иисусу, перед ее изваяниями и живописными изображениями горит гораздо больше свечей, ее чаще поминают, чаще обращаются к ней в молитвах. Пожалуй, можно сказать, допустив некоторое преувеличение, что Иисуса они лишь терпят в своем пантеоне, терпят как сына Марии. Боготворят же истинно — и ставят превыше всех потусторонних властителей — ее, Santa Vergine. То ли потому, что в эпоху Константина самым распространенным соперником христианства был культ Исиды и искоренить его было невозможно. То ли основываясь на принципе женского начала, гласящего, что «мать — больше, нежели сын». Так обычно это объясняют.

Иными словами — допустим, что спасителем итальянцев, как и всех прочих человеков, был действительно Иисус. Однако факт остается фактом: спасения, насущного спасения от телесных и душевных невзгод итальянцы ищут у девы Марии.

Не будем заходить далеко, взглянем на практические и психологические причины этого. Они лежат на поверхности.

Во всех христианских храмах Иисус присутствует самолично, таинство причастия неизменно сталкивает с ним лицом к лицу. Мария является то малому ребенку, то старушке, — является изредка, таинственно и, как правило, лишь на несколько кратких мгновений. Иными словами: Иисус — будни, Мария — праздник; Иисус — привычная рутина, Мария — радостная неожиданность; Иисус доступен любому в любое время, ценою исповеди, Мария — редкостный, огромный подарок.

Главное же: Иисус сотворил несколько чудес, но очень давно, еще при жизни своей; Мария с тех пор сотворила много больше чудес и продолжает творить их до сих пор. Так к кому же предпочтительней обратиться человеку?

Перебравшись из дворца в город, Прометей оказался в том же положении, что Иисус в Италии. С тою разницей, что не имел даже матери — такой, которая бы хоть с помощью семейных связей удержала для него местечко в пантеоне!

С точки зрения владык дворца, это переселение имело свою отрицательную сторону. (Потому-то они и тянули с ним, сколько могли.) К Прометею толпами повалил народ — ведь прежде к нему доступа практически не было. В городе, раскинувшемся за стенами крепости, проживало вдоволь такого люда, который полагал, что помочь ему может лишь чудо. Узналось в народе и про то, что среди прочих ремесел ремесло врачевания также подарено Прометеем, поползли даже слухи, будто он и мертвых воскрешать горазд. То ли Афина всей мудростью своей с ним поделилась, то ли сама от него почерпнула то что умела и ведала. Поэтому мы можем принять за верное что Прометею, сколько бы ни потерял он при выселении из дворца в престиже своем, все вернулось сторицей, как только началось к нему всенародное паломничество. По крайней мере в первое время!

При явной щекотливости тогдашней политической ситуации во дворце, как мы понимаем, нимало не обрадовались паломничеству к Прометею. Однако, думается мне, особенно противиться этому властям не пришлось. Как уже столько раз прежде, повезло Атрею и теперь. Прометей не воскрешал из мертвых, не излечивал неизлечимых больных — он вообще не творил чудес. Если существовал бог, который не творил чудес, то это был именно Прометей. Он дал человеку огонь, поставил его на путь овладения ремеслами, принял за это адские мучения, но чуда не совершал. Более того, можно без преувеличения сказать: все, что он делал, было направлено против чудес! Ведь все, что он делал, было нужно затем, чтобы избавить человека от отчаяния, чтобы он не уповал на чудеса, а справлялся своими силами.

В довершение представим себе эти вереницы обездоленных. Чего они просят? Чего просит самый разнесчастный раб?

— Сделай так, господи, чтобы другой стал рабом, а не я, чтоб у меня самого были рабы!

Что мог ответить на это Прометей? Лишь правду: что таким способом уж никак ничего не разрешить. Крепко же поблагодарит бога несчастный за такой ответ! Он-то ведь просит не «вообще» решений — ему важно разрешить единственно свою заботу, сугубо личную и конкретную. А Прометей и тут не унимался, всем и каждому свой заветный вопрос задавал: на что нужен людям огонь? Ему отвечали — исправно отвечали обычное: чтобы обогреваться, пищу готовить, возносить жертвы богам. И видели ясно, недоволен Прометей их ответами. Придурковат он, что ли?!

Вот я и думаю: вмешательства блюстителей порядка там не понадобилось, не было даже необходимости приставить к Прометею секретаршу — чтобы требовала от посетителей отношение с гербовой печатью, заносила в список, выдавала порядковый номер и под конец объявляла, что его божественность отсутствует и приема нет. Всего только два дня народ валил валом — и вот уже понеслась из уст в уста весть: да ведь этот бог и впрямь не способен распорядиться как следует! Чудеса творить отказывается, странные вопросы задает, просишь его: «Помоги, мне одному помоги!» — не может!..

Пожалуй, остались бы вокруг него больные, да-да, обыкновенные, поддающиеся лечению больные, если бы… если бы Прометей брал у них вознаграждение за труды. По он от вознаграждения отказывался. Бывает такое. А «за так» — кто ж в него поверит?! Вон сколько в Микенах знахарей и знахарок, но даром никто не лечит!

Однако оставим теперь, ненадолго Прометея, рассмотрим то политические события, которые по весомости своей и густоте могут также сыграть существенную роль при решении нашей загадки. (И вновь заранее прошу любезного Читателя простить меня, ибо вынужден, исключительно ради полноты картины, воспроизвести здесь с профессорской педантичностью ряд событий, известных всем и каждому по крайней мере столь же хорошо, как и скромной моей особе.)

Прежде всего бегство Гераклидов. На первый взгляд дело не столь уж важное: взрослые — способные носить оружие — сыновья Геракла жили не на Пелопоннесе; младшие, дети Деяниры, также проживали в северной Греции. О ком же может идти здесь речь? О нескольких подростках — их матерей мы не знаем, — которые воспитывались в Тиринфе под присмотром Алкмены. Атрей дал приказ схватить их, но карать, возможно, и не собирался. Скорее всего, они могли бы послужить заложниками, стать предметом переговоров, сами же по себе особой ценности для Микен не представляли. Однако их бегство воспринято было как пощечина. Теперь это уже вопрос престижа, то есть вопрос власти, а значит, политическое дело первостепенной важности! Побег означал, во-первых, что и в Аргосе имеются еще сильные сторонники Геракла. В конце концов, вовремя предупредить разыскиваемую семью, спрятать, затем посадить на корабль и отправить в Афины — для этого одного верного друга мало, необходима серьезная организация! Во-вторых, Афины! Конечно, Тесей был предельно вежлив, он отговаривался тем, что его город по статуту — азилум[56] для всех, поэтому он весьма сожалеет, но предпринять ничего не может — у них ведь законность и демократия! Как же, как же! Только куда девается эта законность и демократия и вообще все их статуты, стоит Тесею чего-то пожелать! Нет, Тесей попросту бросает Микенам вызов. Атрей знал про Афины все, что было ему нужно, но тут дело другое — это уже открытый разрыв. Значит, Афины считают, что так сильны? Или что Микены так обессилены? Что ж это: будет, если так пойдет дальше?

Последовала война эпигонов. Столкновение давно назрело, так что упрямство Тесея только подлило масла в огонь — надо было действовать безотлагательно! Фивы тоже участвовали в сговоре у «Фола», Фивы — родина Геракла, там установили его изваяние, воздвигли храм, ему посвященный, что ж, придется их проучить! Завладев Фивами, Микены получат ключ к Аттике, ко всей средней и северной Греции! А Фивы — слабое место. Не случайно сыновья погибших героев — тех, что «Семеро против Фив», — воспитывались в Аргосе. («Право убежища», не так ли?)

Итак, любезный Читатель видит: когда Геракл порвал с Атреем, речь шла не только о внешней и военной политике, но и о самом понимании зевсизма! По Гераклу, правильная, принципиально зевсистская позиция состояла в том, чтобы Микены всеми силами поддерживали Креонта, который в отсталых Фнвах создавал царство нового типа, преодолевая весьма упорное внутреннее сопротивление. Им следовало также поддерживать всеми силами Тесея. А тем временем навести порядок в собственном подворье, например в Аркадии! Позаботиться об экономическом и духовном подъеме аркадцев, не закрывать глаза на их антизевсистские людоедские обычаи и, уж во всяком случае, не потворствовать им только потому, что они — хорошие воины!

В толковании же Атрея зевсизм прежде всего — могущество Микен. Напрасно объяснял ему Геракл, что здесь нет противоречия. Что искреннее приятие зевсизма народами, перестройка государств на его основе вернее всего обеспечат Микенам надежных и преданных союзников. Что же такое могущество, если не это? Однако Атрей понимал могущество иначе. (Словно видишь политику нынешнего Китая.) С аркадскими племенами все в порядке, пусть себе едят, что им нравится, лишь бы безоговорочно подчинялись Микенам! (Не пройдет и полутора десятилетий, как Агамемнон по их требованию согласится даже на человеческую жертву, пожертвует собственной дочерью! Действительно ли он принесет ее в жертву или только сделает вид и даст ей возможность бежать? Мы никогда точно не узнаем, что случилось с Ифигенией.) А вот Креонт самостоятельничает, Тесей и вовсе сопротивляется в открытую! Их необходимо сломить!

Креонта нужно свалить — рассуждал по-зевсистски Атрей, — свалить хотя бы ценой сговора с заклятым врагом зевсизма Тиресием, этим религиозным реликтом, законсервированной окаменелостью былого.

Заварили, по правде сказать, такое грязное дело, что даже Алкмеона, предводителя эпигонов, удалось втянуть в войну лишь обманом, с помощью его подкупленной матери. Первую войну против Фив Микены официально еще не поддерживали. Тидея, как мы знаем, они вежливо выпроводили, даже не позволили вербовать у себя воинов. Но теперь эпигонов снаряжали уже сами Микены, дали и войско. И все-таки поначалу победа была как будто бы за Фивами. То ли потому, что у Алкмеона душа не лежала к этой войне, то ли Фивы не представляли для эпигонов интереса, не считая давно уже остывшей мести (Фивы представляли интерес только для Микен); факт тот, что фиванцы чуть не при первом налете эпигонов жестоко их разбили, а Эгиалей, сын Адраста, одного из прежней семерки, тут же и погиб.

И что же делает Тиресий? Он пророчествует: Фивы устоят лишь до тех пор, покуда жив хоть один из первой семерки героев. Однако в живых из той семерки оставался к этому времени только Адраст. Теперь же, узнав о смерти сына, скоропостижно умирает и он. Итак, Фивы обречены, спасайся, кто может!

И одержавшие победу фиванцы под покровом ночи покидают город! Даже Креонт — а что ему оставалось? — ушел вслед за своим народом.

На следующий день ошеломленные эпигоны вступили в безлюдные Фивы, разграбили дома, срыли стены и подожгли город.

Это и для нас серьезный урок. В политике можно, а зачастую необходимо идти на компромиссы. Но в принципиальных вопросах компромиссу нет места! Креонт, рассуждая так: если Тиресий чем-то поступится, уступим и мы, — сохранил за ним его руководящую позицию; условие же было только одно — не возбуждать народ против него, Креонта, как некогда против Эдипа, не рассматривать его царскую власть как временную, принадлежащую ему лишь как мужу верховной жрицы-царицы. Креонт полагал, что делает тем самым уступку свободе совести и вероисповедания. Роковое заблуждение!

Мы обеспечиваем нашим согражданам свободу вероисповедания. С марксистской точки зрения это попросту обязательный компромисс. Мы даем государственную субсидию для обучения священников, содержим церковь. Это — допустимый компромисс. Но представим себе, что мы терпим на высшем церковном посту фанатически враждебного нашему строю клерикала, мнящего себя «homo regius»[57], «законным», «легитимным» обладателем верховной власти, — этакого Йожефа Миндсенти! Каковы бы ни были ответные уступки! Между тем Креонт совершил эту ошибку. Не смею слишком строго осуждать его, поскольку не знаю всех обстоятельств, быть может лишивших его свободы выбора. Одно очевидно: Тесей не потерпел бы Тиресия в Афинах.

Правда, Тесей тоже пал. Но по крайней мере не так позорно, не так глупо.

(Не думаю, впрочем, чтобы Тиресий был сознательным, откровенным предателем, подкупленным агентом Микен. Ведь он «язычник», он, конечно же, ненавидел зевсистские Микены. Нет, Тиресий был попросту незадачливый старый дурень. Но вот знаменитое «пророчество» по всем признакам нашептали ему микенские агенты.)

Однако прямой выгоды от захвата Фив Микенам было немного. Фивы — единственный греческий город, не принимавший участия в Троянской войне. (Потому-то в свое время именно здесь похоронили Гектора, достославного троянского героя, которого почитали и греки.) Почему не участвовали в войне Фивы? Потому что Фив не было. После учиненного эпигонами разгрома Фивы отстроились вновь лишь во время Троянской войны или даже после нее.

Вместе с тем гибель Фив открыла Атрею путь на Афины. Прежде всего на Афины, но также и на другие города, входившие в «союз Фола» (назовем его так), вообще на центральные и северо-западные районы, занятые дорийцами.

По совету Атрея Эврисфей опубликовал мирное воззвание: он не рассматривает как врагов своих города средней и северной Эллады и желает всего-навсего выдачи Гераклидов, где бы они ни находились. Получалось так, словно миру и единству эллинов угрожают только и единственно сыновья Геракла.

Воззвание затрагивало также и дорийцев: среди них жил и занимал высокое положение в войске Гилл. Дорийцы обратились к оракулу. (Традиция и на этот раз спешит сделать рекламу Дельфам. Не думаю, однако, чтобы дорийцы в этой ситуации отправились именно в Дельфы; гораздо вероятнее, что они обратились по-соседски в Додону, где оракул был и более древний и в те времена еще более почитаемый. Да и самое предсказание по характеру своему скорей пристало Додоне.) Ответ был получен такой: дождитесь третьего плода, и Пелопоннес станет ваш; если же нападете раньше, будете побиты.

Поэтому дорийцы — временно — отступились от Гераклидов и следом за ними так же повели себя все бывшие в союзе с Гераклом цари. Правда, они не выдали Эврисфею сыновей Геракла, но попросили их покинуть город вместе со всеми близкими. Только Тесей оказался на высоте: он принял всех Гераклидов к себе. (Военной помощи, судя по всему, не оказал им и он, просто предоставил убежище.)

Эврисфей после этого пошел на Аттику войной. И опять Атрею неслыханно повезло: в битве при Марафоне Эврисфей был убит. Он пал — быть может, от руки самого Гилла, — и, как ни странно, ахейцам не удалось отбить даже его труп. Они вынуждены были терпеть издевательства противника над их мертвым царем, видеть, как, отрубив ему голову и насадив ее на пику, ахейцы торжественно отнесли ее в Афины и там выставили на позорище — врагам в устрашение — на городской стене. Теперь Атрей мог воссесть на микенский престол уже как законный царь. Подозрительное везенье! Особенно если вспомним, что все последующие битвы не только с крошечным войском Гераклидов, но и с дорийцами ахейцы выиграли шутя! Представить себе все происшедшее можно, мне кажется, только таким образом: прежде всего Атрей убедил Эврисфея, что он должен лично возглавить поход против бунтовщиков, это вопрос престижа! Затем — что неудобно ему выступить против малочисленного «семейного» отряда Гераклидов с большим войском: города средней и северной Греции могут усмотреть в этом угрозу и вновь вступят друг с другом в союз против Микен. (Это подтверждается по преданию, и последними словами Эврисфея: он всегда был Афинам добрым другом, таким останется и в потустороннем мире, враги же его — только Гераклиды.) Атрею сажно было убрать с дороги Эврисфея. Не только затем, чтобы в сложившемся политическом положении свое сомнительное общественное положение «дядюшки» сменить на царский трон. Но главным образом затем, чтобы внести ясность в вопрос о наследовании престола: микенский трон (а к тому времени это был уже объединенный трон городов Арголиды) унаследуют не Гераклиды и не какой-нибудь отпрыск Эврисфея, а только Агамемнон!

Дорийцы поняли додонский оракул буквально. Дождались жатвы третьего года и — по моим расчетам, в 1205 или 1204 году до нашей эры — обрушились на истмийскую линию укреплений. Сражение было проиграно, Гилл погиб. Заключая мирный договор, дорийцы поклялись, что в течение пятидесяти лет их нога не ступит на подвластные Микенам земли.

(Кстати сказать, здесь впервые отчетливо проступает роль «дикарей в свиных шкурах» в военной политике Микен. Битвой руководил — в качестве военачальника Атрея — тегейский царь Эхем, он же победил в поединке самого Гилла. Племена Аркадии, как мы знаем, жгли еще в каменном веке, металлоплавильного дела не знали, во время Троянской войны даже корабли свои получили от Агамемнона числом восемьдесят штук. Этого же происхождения, надо полагать, их наколенники, щиты, шлемы, оружие из металла. Зато дикая, жадная до добычи орда весьма годилась Агамемнону для войны. Даже если варварские обычаи аркадцев оскорбляли вкус и принципы этого записного зевсиста.)

Итак, дорийцы отступили. Истмийская оборонительная стена оказалась неодолимой, а вновь созданная пелопонесская армия великолепно выдержала крещение огнем. Атрей торжествовал.

Теперь очередь была за Афинами — последним препятствием к утверждению панэллинского единства под эгидой ахейцев.

Благодаря Тесеевым реформам Афины за полтора-два десятилетия ликвидировали свое вековое отставание. Из жертвенного святилища Афины превратились в многолюдный, хорошо укрепленный город. Наши источники свидетельствуют о том, что самым многочисленным из трех сословий очень скоро оказалось сословие демиургов, следовательно, Афины стали городом ремесленников. Расцвели и такие ремесла, о которых жившие натуральным хозяйством ионийцы прежде, может быть, только слыхали. (Это понятно: правом убежища здесь легче всего было воспользоваться тому чужеземцу, чьи голова или руки были способны к чему-то. И среди рабов многие владели хоть каким-нибудь ремеслом — эти, как видно, в процентном отношении обладали и большей «бегучестью», то есть передвигались свободнее — да и ловчее, — чем те, кто был накрепко привязан к дому или к земле.) Тесей перестроил хозяйство, введя в оборот деньги, а это означает, что Афины стали принимать участие в мировой торговле. Укрепил он и внешнеполитические позиции своего государства: в средней и северной Греции лишь общество дорийцев имело похожую организацию и обладало тою же силой — с ними-то и завел дружбу Тесей. В войну, да и то оборонительную, вступил, насколько нам известно, только однажды — с амазонками, явившимися отомстить за Ипполиту, — но то была, можно сказать, бескровная война, быстро окончившаяся миром. В деле Гераклидов Тесей был непреклонен, что, однако, вовсе не означает, будто он вообще враждовал с Микенами. Напротив, именно он поставил точку на долгих распрях, разрешив за совещательным столом долгий спор о границах и с помощью пограничных своих столбов на столетия вперед обозначив, до коих пор простирается Пелопоннес и где начинаются владения Афин. Он не стремился завоевывать территории, а собирал в Афины людей — как можно больше трудоспособных людей.

Самым богатым слоем населения Тесеевых Афин были — по свидетельству Плутарха — земледельцы. Следовательно, Тесей не только упорядочил систему землевладения, по — используя благоприятную конъюнктуру — заботился о возможно быстрой модернизации сельского хозяйства Аттики и связанных с ним промыслов (виноделия, сбивания масла, сыроварения, вяления мяса). Очевидно, что при старых порядках, без осуществленной Тесеем революции подобный экономический расцвет в Аттике не наступил бы.

Все это верно, однако планы Тесея имели весьма и весьма дальний прицел. Он посадил такое дерево, плодами которого афиняне могли, правда, лакомиться уже и при нем, но насытиться ими по-настоящему доведется лишь внукам. А пока большую часть доходов населения поглощало неслыханное по размерам и темпам общественное и частное строительство, серьезные капиталовложения для развития различных промыслов и ремесел, расходы на оборонительные мероприятия. Позволю себе смелость высказать такое предположение: вполне вероятно, что и денежное хозяйство Тесей ввел, не в последнюю очередь, потому, что меновой рынок нелегко подвигнуть на жертвы, как и осуществлять сбор десятины натурой. Многие, очевидно, пустились в спекуляцию продуктами питания, сырьем — в первую очередь строительным, — цены подскочили. Несомненно, городская жизнь в Афинах привела к возникновению такого рода новых потребностей, каких ионийцы прежде не ведали.

Мы знаем, насколько неустойчив индекс дохода как экономический показатель, насколько он постоянно нуждается в обновленни. Сегодня уже при подсчете затрат, необходимых венгерскому рабочему для восстановления его рабочей силы, мы должны учесть и телевизор, и холодильник, завтра — цветной телевизор, малолитражный автомобиль. Нельзя также провести пересчет на хлеб и мясо, потому что и здесь придется включить — вместо прежней крестьянской хатенки под соломенной кровлей — просторную виллу с ванной комнатой под шатровой крышей, бытовые электроприборы, а там, пожалуй, уже и собственный фургон. Прежняя и новая жизнь афинян в цифрах была несопоставима. И хотя афинский гражданин жил теперь в совершенно иных условиях, то есть на таком уровне, который был много выше уровня жизни прежних князьков на их хуторках-усадьбах, он вел счет только тому, сколько чего отбирает у него государство, сколько ему нужно еще приобрести, денег же вечно не хватает. Ведь какая везде дороговизна!

Конечно, во времена натурального хозяйства — в урожайные годы! — питание обходилось людям дешевле и было обильнее, чем теперь, в городских условиях. Ну, а недовольные, разумеется, держат в памяти только урожайные годы.

Не следует забывать также и о власти привычки! Афины Тесея были совсем новехонькие. У всех на зубах еще скрипела пыль недавних застроек.

Наконец, не будем обелять и Тесея: чтобы проводить в жизнь свои планы — иначе-то дело не шло! — он прибегал в основном к весьма жестким автократическим методам. Он и убеждал, и поучал, — а как же, а как же! — однако всегда имел за спиной спаянное в амазонской войне, преданное ему войско. Да ведь я уж писал: немало крови — зачастую и вовсе безвинной — пристало к его рукам.

Параллельно с обогащением и цивилизацией население Афин все более остро испытывало потребность в демократии. Точнее: демократизм принадлежал к самой сути Тесеевой революции, без демократии в новом обществе закономерно должны были возникнуть роковые внутренние противоречия.

Но ведь Тесей был демократом! Именно он, опередив всех, опередив свою эпоху, ввел в Греции первую демократическую конституцию!

Да, Тесей был демократ. В принципе. Мы знаем, что это такое.

Тесей недостаточно верил в прочность собственного своего творения. И не мог освободиться от своих первоначальных — и вначале, вероятно, необходимых — методов. Поэтому немало афинян считало Тесея властолюбивым маньяком, лицемером-макиавеллистом.

Итак, в Афинах существовала оппозиция Тесею. Правда, неорганизованная, пока лишь потенциальная оппозиция.

На этом и основывал свой план Атрей. В самом плане, на мой взгляд, явно чувствуется рука Нестора. Проявляя чрезвычайную осторожность, Микены старательно держались в стороне от его осуществления. Целиком возложив это на Спарту, на дом Тиндарея.

На Спарту, которая к этому времени по всем признакам «обошла», а возможно, и сожрала, Амиклы, став одним из сильнейших городов Юга. На дом Тиндарея, с которым Микены уже породнились. (Старшая дочь Тиндарея Клитемнестра по любви вышла замуж за Тантала из Писы. Но Агамемнон с превосходящими силами — подло и хитро — напал на Пису, предал мечу всех домочадцев Танталовых, захватил Клитемнестру и сделал ее своей женой. Все это — с ведома и благорасположения как Атрея, так и Тиндарея. Не понравилась эта история одной Клитемнестре. Но кто ж ее спрашивал?!)

Разглядеть все как следует нам на этот раз нелегко, очень уж мало вещественных данных в нашем распоряжении, письменная же традиция родилась лишь четырьмя-пятью столетиями позже самых событий. Как если бы сегодня кто-то затеял написать историю короля Матяша, опираясь только на то, что сберегла народная память. Но тут хоть все-таки король Матяш! Афиняне же всегда не без неловкости, что греха таить, вспоминали Тесея. Даже после его реабилитации. Ведь не случайно сын Посейдона официально так никогда и не был объявлен богом. Не случайно восьмое июля, праздник Тесея, — разумеется, государственный, большой государственный праздник, а как же! — был все-таки праздником рабов и тех, кто добывает хлеб своими руками, а не людей из хорошего круга. Когда память тревожима совестью, человек невольно ищет себе оправдание, подбирает «причины». Потому-то и наслоилось такое множество глупейших, немыслимых легенд на образ стареющего уже Тесея. Например, он будто бы похитил двенадцатилетнюю Елену и даже изнасиловал ее. Клевета. Этот вариант предания мы можем попросту отбросить. Тесею было уже около пятидесяти, в его доме только что разыгралась чудовищная трагедия — самоубийство Федры, смерть Ипполита, да еще во исполнение отцовского проклятия. Право же, Тесею было не до девочек, не до похищений. К слову сказать, Елена и не была в то время такой уж маленькой девочкой — ей стукнуло, по моим подсчетам, пятнадцать лет. «Опасный возраст — что у лошадей, что у девиц». Более достоверные источники свидетельствуют: пятнадцатилетняя Елена была не только прекрасная и рано созревшая, но также весьма кокетливая особа; Тиндарей заметил ее заигрывания с воспитывавшимся у него во дворце юным родственником и решил срочно отослать дочь из дому, так как имел в связи с ней определенный план: «Нет уж, еще одному дурацкому браку по любви в нашей семье не бывать!» И он отправил дочь в Афины, к Тесею.

Пожалуй, история с юным родственником не выдумана.

Однако девушку отправили именно к Тесею неспроста. Насчет женщин про Тесея шла очень и очень дурная — «дурная»? — слава.

Тесей, однако, разглядел подвох. Маленькая Елена весьма серьезно отнеслась к напутствиям отца и перестаралась. Тесей ни единой ночи не позволил ей провести в Афинах. Он поручил девушку своей матери Этре и без промедления тайком отослал ее в Афидны. Хотя принял и содержал с почетом, какой и подобает царской дочери.

Насколько же он оказался прав! Не прошло и двух недель, как вслед за Еленой появились в Афинах — с многочисленной свитой, целым отрядом — Кастор и Полидевк.

Афиняне долгие столетия любовно хранили память о пресловутом посещении их города Диоскурами. Получается как-то странно: воспоминания о Тесее, основателе города, выглядят очень двусмысленно; зато двум спартанским хулиганам — иначе их не назовешь! — один из которых даже не божественного происхождения, буквально поклонялись, возводили храмы, устраивали празднества, не позволяли набросить на них хотя бы малую тень нравственного осуждения. Согласен, тут сыграло роль развернувшееся позднее афинское мореплавание, когда город-полис превратился в первостатейную морскую торговую державу и почитание святого, оберегающего моряков, приобрело особую важность. Вопрос только в том, как и почему их обожествили вообще, почему отдали им во владение такое значительное созвездие!

Они были первоклассными спортсменами, но самого дурного толка: не спортсмены, а «звезды». Им все можно! Похищение женщин — одно такое похищение они устроили даже посмертно ! — ограбления, поджоги, все на свете. Существует документально обоснованное подозрение, что состояние Елены — ее сталлум верховной жрицы — досталось ей благодаря тому, что старшие ее братья попросту похитили двух действительных верховных жриц. Но зато лошади Кастора выигрывали на всех международных состязаниях подряд (существенно, не правда ли?), а Полидевк — поскольку Геракл числился в другой весовой категории, да уже почти и не выходил на ринг, — слыл непобедимым чемпионом. Похоже, что те, кого люди вздумают однажды боготворить при жизни, сохраняют иной раз свое положение и после смерти. Единственная известная нам хорошая их черта, что они — сразу видно, воспитание Тиндарея! — бесконечно преданны были друг другу. «Все — ради семьи!»

Тиндарей заботился, между прочим, и о рекламе, так одевал-снаряжал всегда сыновей, что это уже равносильно нынешнему publicity[58]. Вот и сейчас: одинаковые белые туники, пурпурные плащи, серебряные яйцеобразные шлемы, украшенные золотыми звездами, великолепные белые кони, запряженные в одинаковые боевые колесницы. Так вступили они в Афины во главе не менее расфранченной почетной свиты.

Факт тот, что два богатых и легкомысленных юноши внесли веселую праздничность в пуританские будни строящихся Афин. Им хотелось показать этой развивающейся стране, что такое настоящие, истинно великие культура и цивилизация. Они планомерно работали над созданием собственной популярности и приобретением как можно большего числа друзей. Организовывали грандиозные народные празднества, игры, устраивали публичные жертвенные трапезы — по-нашему выражаясь, банкеты — и вообще сорили деньгами. По преданию, они привезли с собой и Менестея, отца или деда которого отец Тесея в свое время отправил в изгнание. Вероятнее другой вариант, а именно что Тесей сам призвал Менестея гораздо раньше и теперь — не зная, как еще использовать этого молодого человека, смазливого и неглупого, но гуляку и авантюриста, — поручил ему быть проводником в Афинах двух его юных гостей. На это он еще, пожалуй, сгодится! И правда, «работа» пришлась Менестею по нраву, да и Диоскурам он подходил как нельзя лучше. Они сделали все возможное, чтобы наряду с ними популярность досталась и ему. Кстати, греческая историография называет Менестея «первым демагогом». Демагоги, как мы знаем, были противниками пелопоннесской войны, пораженцами, желавшими мира любой ценой, даже ценою владычества Спарты. В определенном смысле — хотя самый ярлык здесь анахроничен — Менестей действительно первый демагог: ради личной амбиции он согласился быть тайным проводником микенской политики в Афинах.

Заговорщики играли одновременно на двух струнах. Эвпатридам напоминали, какого могущества лишил их Тесей. «Подумаешь — эвпатриды! Тоже мне звание! Только и можете, что танцевать под дудку Тесея! Припомните: это ли он сулил вам?» Беседуя с бедняками, вспоминали Золотой век, девственно-чистую сельскую идиллию. «Утречком только что выдоенное козье молоко… а даже если совсем ничего не было, в лесу всегда сколько угодно сладкого мака, притом задаром… о блаженная простота, о потерянный рай!» Пахарям бередили душу микенскими рыночными ценами: «…а уж если бы вы сами отвозили туда свое добро, если бы еще город не грел на нем руки!» Ремесленникам говорили: «А какой бы вы имели барыш, если бы Афины включились в подготовку войска! С такими-то золотыми руками!» Воинам нашептывали: «Да ваше жалованье за десять лет в сравнение не идет с добычей, захваченной в одном-единственном славном сражении!» И на все отвечали: «Ну, у нас-то, в свободном мире… мы, свободные мужи…» Вслух же громко твердили только, что единственная цель их приезда — получить посвящение в элевсинские мистерии; но Тесей, как видно, истинно греческих юношей не почитает так, как Геракла, пришельца без роду-племени. А ведь какие они настоящие, искренние друзья Афинам! Да разве Геракл устраивал для афинского народа такие празднества?! И опять после каждого слова: «О великоэллинское братство!»

Когда же почва наконец была хорошо подготовлена, в один прекрасный день они, сопровождаемые Менестеем, стали вдруг метаться по городу, взбешенные, в растерзанных одеждах: «Убийца, деспот, кровопийца! Тесей надругался над нашей сестренкой! Афиняне! Вспомните о ваших сестрах, дочерях, невестах! Мы требуем удовлетворения!» Поднялась страшная буря.

Тогда Тесей отправил их в Афидны, и тамошний люд в один голос подтвердил: Елена живет у них с самого первого дня под наблюдением Этры. Тесей даже не навестил ее ни разу. Какой чудовищный провал! Со злости Диоскуры истребили всех жителей селения — «подлые сообщники!». Елену же вместе с Этрой отправили домой, в Спарту[59].

Узнал ли афинский народ, как умно перехитрил Тесей коварных ахейцев? Какое! К тому времени уже все Афины бушевали на улицах и ничего не слышали из-за собственных воплей: «Все эллины — братья!», «Долой деспота!», «Тот, кто эллин, будет с нами!»

Короче говоря, с помощью микенских козней консервативная партия — объединившая главным образом бывших царьков и люмпеновские элементы — свергла Тесея за несколько часов. Как случилось, что умный и решительный Тесей не реагировал вовремя? Быть может, что-то отвлекло его внимание от этих событий? Согласно одному варианту легенды, он как раз в это время отбывал четыре года в Тартаре. Более вероятно другое: Тесей был болен. Душевно болен после недавней семейной трагедии. Но что же его войско? Войско готовили к защите Афин, а не к гражданской войне. Возможно, какая-то часть его поддалась обработке Диоскуров. «Мы же не против Афин боремся, только против Тесея! Афиняне наши братья!» Тесей даже не принял всерьез вспыхнувшее возмущение: «Надругательство над Еленой?» Да вся история вот-вот лопнет как мыльный пузырь То-то будет смеху!

Случаются и такие ошибки.

Прежде всего Тесей перевел в безопасное место, на остров Эвбея, домочадцев своих и ближайших сотрудников, затем и сам сел на корабль. Как говорят, он торжественно проклял Афины с горы Гаргетта. Какое — проклял! Просто сказал то, что сказал бы любой другой на его месте:

— Вы еще будете слезно молить меня вернуться!

Так, вероятно, и произошло бы. Однако на море поднялась буря, и Тесей нашел убежище от нее на ближайшем острове Скиросе. Тем более что этот остров был, собственно говоря, владением его семьи, полагался лично ему по наследству, управляющим же был там некто по имени Ликомед. Нетрудно догадаться, что Тесей за последние десятилетия не слишком много внимания уделял своему имению. Нетрудно догадаться также, что Ликомед, как это с управителями бывает, давным-давно считал остров своей собственностью. К тому же был, по слухам, приятелем Менестея. Во всяком случае, очень хотел потрафить новому царю. Да и вообще, ощущая себя крупным землевладельцем, тянулся к эвпатридам и с неудовольствием смотрел на новый уклад жизни в Афинах. Под предлогом, что с вершины ближней скалы хорошо видно все владение, он подвел Тесея к самому краю и как бы невзначай столкнул вниз, а потом объявил, что гость его выпил лишнего за обедом, после обеда же решил прогуляться, и вот, с похмелья закружилась голова. Столетия спустя афиняне объявили вопросом национального престижа перенесение земных останков Тесея с острова Скироса домой. С великой помпой в Афинах сооружена была роскошная усыпальница, однако, по правде говоря, и по сей день неизвестно, действительно ли кости Тесея обнаружены были в том месте, которое будто бы указала им птица.

В Афинах же воцарился Менестей. Вскоре он поведет под Трою афинский флот. Ибо Афины стали вассалом Микен.

Однако под Троей мы видим и сыновей Тесея. Там же и Ахилл, сын Пелеев, с его мирмидонцами. Причем как раз история с Ахиллом показывает: кто не шел добром, того принуждали.

Ибо после того, как пал Тесей, на эолийской и ионийской землях уже ничто не препятствовало великоахейским планам. Атрей торжествовал.

Что же, подождем конца!

Конечно, всем нам ясно: посреди столь бурно развивающихся событий общественному мнению недосуг было заниматься еще и Прометеем. На улицах к нему привыкли: утром идет из дворца, вечером возвращается во дворец, с ним здороваются, он отвечает, все обыкновенно. «Вон бог идет, что у Кузнеца работает». «Тот чужеземец, что у Кузнеца работает». «Тот, что у Кузнеца работает». И вид у него, как у всех, и одежда чистая, будничная, только и разницы, что и на теле и на тунике, там, где не прикрыто кожаным передником, видны пятнышки — следы ожогов. Но тут уж и вовсе нечему удивляться: «у Кузнеца ведь работает».

Да, мы можем считать за верное: Прометей работал у Кузнеца. Это подтверждается вещественными доказательствами. Теперь, когда не мешали придворные занятия во дворце и когда отступились толпы больных, толпы жаждавших пророчеств и чудес, бог, по всей вероятности, что ни день, с утра до вечера работал у Кузнеца. И работал много. Стоит припомнить хотя бы творения «Гефеста» той поры, о которых упоминают Гомер и другие источники, — и этого уже немало; а ведь речь идет об истинных шедеврах ремесла, о художественной работе высокого класса. Притом источники, несомненно, перечисляют далеко не все. Обычно в них по совершенно другому поводу, l`a propos[60], так сказать — то есть, по сути дела, случайно, — вдруг упоминается: «Доспехи, что были на нем выковал чудо-кузнец, Гефест, сын Зевесов». Источника в котором бы говорилось: «Гефест же выполнил из металла следующие изделия», и затем перечислялось бы все подряд, — такого источника у нас нет. Так что на самом деле Прометей сработал гораздо больше божественно прекрасных изделий, чем упоминается в источниках.

(Ad vocem[61], о «Гефесте». Просто уму непостижимо: неужто никого никогда не поразило, что на протяжении долгих тысячелетий колченогий олимпиец ни прежде, ни потом не работал по заказам смертных, что все, с его именем связанные творения, от шлема Геракла до щита Ахилла и доспехов Мемнона, приходятся общим счетом на два примерно десятилетия? Притом два десятилетия, следующие непосредственно за освобождением Прометея?! Ведь это бросается в глаза, буквально вопиет!

Но в таком случае почему «Гефест»?! Несправедливо и к тому же отдает безвкусным снобизмом. Торгашеским снобизмом.)

Итак, Прометей работал, много работал на микенского Кузнеца, и притом — даром. В конечном счете, что же, — у него был дом, сад, обслуга и приличное ежегодное пособие из государственной казны. Особых потребностей насколько нам известно, за ним не числилось. Ему нужна была работа, а не плата.

Что для Кузнеца было весьма небезразлично.

Ведь чем жил микенский Кузнец?

Своим трудом, ответил бы человек наивный, например историк.