Глава 26 Соревнования «гладиаторов»

Глава 26

Соревнования «гладиаторов»

Настали дни Веселого Монарха [49]. Бурный период гражданской войны и пуританских войн такой респектабельной организации, как «Ассоциация мастеров благородной науки фехтования», с ее тщательно отрегулированной системой соискательских состязаний, пережить не удалось. Ее место заняло сообщество определенно храбрых и безусловно умелых людей, которые соревновались за призы. В отличие от состязаний времен Елизаветы, призом в которых служила слава и продвижение по карьерной лестнице, мотивация нынешних бойцов куда более меркантильна — они сражались за денежные ставки, да еще за монеты, которые зрителям угодно было швырнуть им на арену.

Двуручный меч, топор и длинная рапира к тому времени вышли из моды, на смену последней пришла малая шпага, но сообщество призовых бойцов не приняло этого нового оружия как слишком опасного для несмертельного фехтования. Шест и палаш сохранились в их обиходе и использовались как одиночное оружие, так и совместно с большой рукавицей или кинжалом с корзинообразным эфесом — это было солдатское оружие. Как писал об этом капитан Годфри, «малая шпага — оружие чести, палаш — оружие долга». Не стоит забывать, разумеется, и про обычную палку — она тоже заняла свое место на спортивной арене и, разумеется, в тренировочном фехтовальном зале.

Старинная кожаная защитная корзинка рукояти фехтовальной палки

Фехтование на палашах стало традицией, передаваемой из поколения в поколение преподавателями, которые сами изучали его частично в теории, но в основном — на практике (ведь книг тогда было так мало!). Вплоть до конца XVIII века никаких изменений оно практически не претерпевало.

При Карле II публичные бои стали предметом интереса даже таких респектабельных джентльменов, как мистер Сэмюэл Пепис, который 1 июня 1663 года наблюдал один из подобных яростных боев:

«Я отправился вместе с сэром Дж. Миннесом на Стрэнд, там мы вышли из коляски и пешком прогулялись до Нового Театра, откуда в тот день все актеры перебрались в Королевский Театр, предоставив здание для соревнований фехтовальщиков. Там я впервые в жизни увидел призовой поединок. Это был бой между неким Мэттьюсом, который победил по всем пунктам, и неким Уэстуиком, который получил серьезные раны в голову и в ногу и был весь в крови. Оба вполне всерьез наносили и получали совершенно настоящие удары. Бойцы сражались на восьми видах оружия, по три раунда с каждым оружием. У них были друг к другу какие-то личные счеты, и бой шел всерьез; пощупав одну из шпаг, я убедился в том, что она почти такая же острая, как и обычные боевые шпаги. Странно было видеть, сколько денег летит на сцену им обоим в перерыве между раундами».

«27 мая 1667 года я был за границей и остановился в «Медвежьем саду», чтобы посмотреть призовой бой. Ко заведение было уже полно народу, и протиснуться внутрь было невозможно. Мне пришлось через пивную пройти в медвежью яму, и оттуда, встав на табуретку, я мог видеть поединок двух бойцов — мясника и лодочника. Первый с самого начала завладел инициативой, поскольку по ходу боя последний выронил меч, а мясник, возможно не успев это заметить, а возможно и умышленно, порезал ему запястье, так что лодочник драться уже не мог. И, Боже мой! Не прошло и минуты, как вся сцена была полна лодочниками, стремящимися отмстить за нечестный удар, и мясниками, решительно настроенными защищать своего товарища, хотя большинство из них и ругало его при этом последними словами — и все они сошлись во всеобщем побоище, избив и порезав много народу с обеих сторон. Посмотреть было интересно, но я стоял в яме и боялся, что и меня могут задеть в сутолоке. В конце концов все закончилось, и я ушел».

«Скъявона»

«1 сентября 1667 года. Подхожу к «Медвежьему саду», двор которого полон народу. Большинство из столпившихся — моряки, силой пытающиеся ворваться внутрь. Я опять забрался в яму; и оттуда, закрыв лицо плащом, я смотрел на призовой бой, пока у одного из бойцов, башмачника, не оказались порезаны оба запястья, так что он больше не мог сражаться, и бой закончился. Поединок был хорош и вызвал много шуток среди собравшегося отребья».

«12 апреля 1669 года. Пришел в «Медвежий сад», где случилось сидеть рядом с сэром Фретчвиллем Холлисом, все таким же пустым и тщеславным болтуном. Шел там призовой бой между солдатом и обаятельнейшим деревенским парнем по имени Уоррел. Последний полностью завладел нашими симпатиями, демонстрируя и храбрость, и четкость движений, и очаровательную улыбку. Он одержал уверенную победу над солдатом, рубанув его по голове. Оттуда я направился обратно в Уайт-Холл, сохранив самые лучшие впечатления об этом месте, и особенно — об этом парне, как о необыкновенно яростном и одновременно расчетливом в бою человеке».

Дональд Макбейн

Во времена доброй королевы Анны, в дни расцвета призовых боев, жил-был один отважный солдат-горец по имени Дональд Макбейн, которого множество проведенных боев сделали первоклассным фехтовальщиком. В отличие от большинства своих собратьев он был в какой-то степени исследователем и оставил после себя труд под названием «Спутник специалиста по фехтованию», в котором приводится ряд уроков по владению как малой шпагой, так и саблей; но самая, наверное, интересная часть ^того произведения — это описание жизни автора во Фландрии на службе у великого герцога Мальборо. Стиль изложения автора несколько причудлив, и это придает некий дополнительный оттенок его любопытным рассказам о различных боях. Вся целиком эта автобиография конечно же не годится для салона гостиной, но отдельные отрывки мы здесь все же приведем. Истории, рисующие Макбейна не в лучшем свете, он передает тем не менее с таким же удовольствием, как и выгодные для него, так что предоставим слово ему самому.

«В 1690 году генерал Маккей и его армия выступили дальше, оставив полк полковника Хилла в форте Уильямс, а его самого — губернатором форта. Я остался там же, в роте полковника Форбса. В ту пору я еще не умел толком отрабатывать свое жалованье, так что ко мне был приставлен старый солдат, чтобы следить за мной и распоряжаться моим жалованьем по своему усмотрению. Он не давал мне практически ничего, а когда я просил у него денег, он отвечал мне, как правило, ударом, и так было несколько раз. Я пожаловался офицеру, но тщетно, потому что в те времена, если между двумя солдатами случалось какое-то недоразумение, они обязаны были решать его между собой на шпагах. Я же побаивался боя со своим старшим — он, будучи опытным старым солдатом, почти джентльменом, заслужил себе право носить шпагу, а у меня был только штык с деревянной ручкой, и как с таким оружием с ним сражаться, я не представлял. К счастью, мне удалось у одного из своих друзей получить немного денег, и я сразу же направился к сержанту, который учил джентльменов искусству владения малой шпагой, и попросился к нему в ученики. Он отказался принимать меня со словами, что у меня нет таких денег, но тогда я сказал, что хочу лишь четырнадцать учебных дней, и дал ему крону — на это он согласился. Я обучался тайно, и никто об этом не знал, а потом я набрался духу и решил не мириться больше с существующим положением дел, а сразиться со своим старым солдатом. Один из соседей одолжил мне шпагу, и, скрыв оружие под плащом, я отправился на кухню, где сидел мой старший. Я потребовал, чтобы он отдал мне мое жалованье, на что он ответил: «Ах ты, наглый мошенник! Если будешь еще выпрашивать деньги — я тебя просто поколочу, а деньги дам тогда, когда сам сочту нужным». Тогда я произнес: «Сэр, так не пойдет, либо выдайте мне деньги, либо я требую удовлетворения немедленно!» Он удивился: «Да не стоишь ты того, чтобы на тебя время тратить!» Я настоял на том, чтобы вечером мы с ним встретились за расположением части, где нас никто не увидит. Так и произошло. У меня была малая шпага, у него — широкая, большая и тяжелая, и после обмена парой атак он выбил шпагу у меня из рук, я бросился бежать, но он догнал меня, повалил и отвесил мне такой удар плашмя своей саблей, что я вынужден был сдаться. Шпагу мою он унес с собой и в кухне выменял на два галлона эля. Сосед мой был очень недоволен, когда увидел, что его шпагу выменяли на эль, но поделать уже ничего было нельзя.

На следующее утро я отправился к своему учителю, заплатил ему еще немного денег и спросил, какую защиту мне применить с малой шпагой против широкой; он показал мне нижнюю защиту с уходом от удара, выталкиванием широкой шпаги вверх, когда противник возвращается в стойку, и полууколом в руку, держащую оружие. На следующий день выдавали жалованье, и мой старший, как и раньше, забрал все себе. Я потребовал, чтобы он выдал мне мое жалованье, но в ответ услышал, что мясо и выпивку я и так получаю, так зачем же мне еще и деньги? Я заявил, что возьму их сам, тогда он ударил меня шпагой в ножнах. Я разобиделся и пошел искать себе шпагу, но не нашел; в конце концов мне пришлось тайком взять шпагу одного из моих товарищей, я спрятал ее под плащом и направился к старшему. Он был в роте, я подозвал его к двери и потребовал деньги немедленно, в противном случае отправиться снова на старое место с той же целью, что и в прошлый раз, что он и сделал. По дороге он все повторял: «На этот раз ты так легко не отделаешься», угрожая отрубить мне руку или ногу, но я был настроен решительно, и меня ничто не пугало. Когда мы пришли на место, он снял плащ, а я нет, в надежде, что плащ защитит меня от порезов. Мы осмотрелись, убедились, что никого вокруг нет, и сошлись. После обмена двумя или тремя атаками он нанес мне сильный удар по ноге, но я ушел от этого удара и проткнул его, пока он не успел вернуться в стойку. Поняв, что он ранен, мой противник яростно бросился в атаку и упал. Я проткнул ему ногу — больше он за мной, как в прошлый раз, не побегает. Затем я приказал отдать мне шпагу, что он и сделал; я положил шпагу в ножны и вернулся в часть, пошел к буфетчику, который продавал выпивку, и отдал ему шпагу моего старшего, получив взамен обратно ту, которую брал у друга. Шпагу эту я носил с собой, пока не увидел ее хозяина, шпагу же, которую позаимствовал в этот раз, положил туда, откуда взял. Моего противника к тому времени какие-то пастухи принесли в часть и привели врача, чтобы тот перевязал ему рану. К нему пришел офицер и стал расспрашивать, как такое случилось, но, будучи человеком мужественным, тот отказался отвечать. Так я сам стал распоряжаться своим жалованьем, а заодно — и его жалованьем, потому что полностью оправился от ран он только через полгода; к тому времени я уже стал что-то из себя представлять и купил себе шпагу. А этот случай стал моим первым поединком, и случилось все в 1692 году.

После этого я какое-то время жил мирно и продолжал уже открыто заниматься фехтованием еще два месяца, несколько раз проводил бои с учениками и, наконец, сделался мастером».

1697 год: «Я вернулся домой в Инвернесс, к родителям. Отец мой умер, и я какое-то время пожил с матерью. Но она, не желая кормить бездельника, стала настаивать, чтобы я нашел себе работу или возвращался к прежнему ремеслу. Я попросил у нее денег, чтобы отправиться на поиски удачи, и мать дала мне двадцать шиллингов, новый костюм и свое благословение. Я попрощался со всеми друзьями и отправился в Перт, где записался в полк графа Ангуса. Какое-то время я прослужил там копейщиком. Как-то раз я стоял в карауле, и случилось мне отлучиться с поста; по возвращении взбешенный моим отсутствием капрал заставил меня отстоять четырехчасовую вахту и избил меня за отлучку. От этого кровь горца во мне вскипела, и я решил отмстить ему, когда на следующее утро караул сменится. Я сообщил капралу, что за оскорбление, нанесенное мне во время караула, я требую удовлетворения, на что он охотно согласился и велел мне направляться в Саут-Инч (это недалеко от города Перта), сказав, что он вскоре последует за мной. Прибыв вслед за мной на место, он спросил, бьемся мы на жизнь или на смерть, я же ответил, что будь что будет. Мы сошлись, после нескольких атак он получил удар в грудину и упал на спину с криком: «Беги, негодяй, ты меня убил!» Я сказал, что хотел иного исхода, и подал ему руку, чтобы помочь встать, но он был уже не в силах и отбросил шпагу. Я спросил: «Вы правда умираете?» Он ответил, что правдивее некуда, распахнул одежду на груди, показал мне кровавую рану и снова велел мне бежать, потому что если меня поймают, то повесят. Я попросил дать мне денег, и он засунул руку в карман и достал оттуда три шиллинга, все его деньги, чтобы мне было, на что уехать. На прощание он взял меня за руку, сказал, что прощает меня, и крикнул: «Спасайся!» Милях в двух от Перта, по дороге в Стерлинг, я встретил своего офицера, и тот спросил, куда это я собрался. Я рассказал ему о своем несчастье и о том, что боюсь теперь стражей порядка, так что решил бежать. Командир выразил по этому поводу глубокое сожаление, дал мне полкроны, чтобы я мог доехать до Глазго, и написал некоему капитану Кокбурну, набиравшему солдат в Королевский полк шотландцев в Ирландии. При этом он пообещал не отправлять за мной погони. Я и не боялся, что меня могут догнать, — я был быстр, как горная лошадь, и примчался в Стирлинг, где наткнулся на двух солдат с барабанщиком. Они спросили, куда я направляюсь и кто я такой. Я ответил, что это не их дело. Они возмутились и сказали, что мне следовало бы ответить попочтительнее, один из них достал саблю и объявил мне, что я арестован. Я тут же перепрыгнул канаву и выхватил шпагу. Они бросились на меня. Одному я проткнул плечо, барабанщик бросил мне в лицо свою палочку и убежал, а второму я проткнул руку, так что тот испугался и запросил прошения. Они заторопились в свою часть, а я, опасаясь, что за мной пошлют погоню, отправился в Торвуд, где и переночевал, а на следующее утро явился в Глазго, нашел там капитана, к которому у меня были рекомендации и который тут же передал меня сержанту, который набирал в Солткоате рекрутов. Гак я попал на корабль и на следующее утро отплыл в Ирландию, где оказался в полной безопасности.

Там я нашел французского учителя фехтования и с месяц прозанимался у него, после чего поссорился с одним из собратьев-учеников. Он заявил мне, что мне с моей боевой шпагой не сделать того, что делает он со своей учебной, так что мы отошли на Оксментаун-Грин и сошлись. Я ранил его в трех местах, а потом мы пошли и вместе выпили по кружке, став после этого добрыми друзьями. В Лимерике мы стояли около восемнадцати месяцев, и все это время я продолжал заниматься, несколько раз проводил поединки с товарищами по школе и продолжал оставаться лучшим учеником. В городе было еще семь школ, с которыми у учеников моего мастера было несколько конфликтов, а в конце концов я поссорился с одним из учителей из-за его сестры, на которой я намеревался жениться. Вместо приданого мне досталась только дуэль с ее братом, после которой я сам сделался мастером и открыл школу, которую содержал, пока наш полк стоял в городе.

Дальше будет рассказ о моей жизни в Голландии. Наш полк расположился в Буше, под Брабином, и там я встретил сержанта, которого убил в Перте. Я спросил: «Вы, случайно, не были капралом в Перте?» Он ответил, что был, тогда я спросил дальше: «А не убили ли вас там, случаем, как вы сами то заявили?» Он ответил: «Да, было дело, чуть было не убил один мерзавец по имени Дэниел Бейн, и сдается мне, что это вы». Я протянул ему руку, и мы пошли и выпили по бутылочке.

Я открыл школу фехтования, и бизнес у меня шел очень хорошо. Но в городе уже было множество школ, которым наше присутствие очень не понравилось. Всеми способами они старались навредить мне, так что приходилось быть всегда начеку, и я дрался двадцать четыре раза прежде, чем все убедились, что это я здесь хозяин положения.

Школа продолжала работать, и вскоре я услышал о том, что в городе есть четыре хороших фехтовальщика, занимающиеся игорным бизнесом, который приносил им хороший доход. Я решил заполучить свою долю в этом пироге, по крайней мере, хотя бы честно попытаться. Я дрался со всеми четырьмя по очереди, последний оказался левшой. Мы забрались на крепостной вал, обыскали друг друга на предмет огнестрельного оружия, не нашли и начали поединок. Обменялись двумя-тремя честными атаками, и тут он поднял руку и достал пистолет из шляпы, положил его на руку и наставил на меня. Я потребовал остановиться, но в ответ он выстрелил в меня и пустился наутек. Одна из пуль пробила мой шейный платок, я решил, что ранен, и не бросился на него, как мне того хотелось. Потом я бросился за ним в погоню и звал стражу, но стражники были от нас в полумиле и меня не услышали; только уже добежав до стражников, я догнал его и проткнул ему ягодицы, а потом — сбежал в мясной рынок, где никто не мог меня достать, поскольку это было привилегированное место. Там я прятался до наступления темноты, а потом отправился в свое расположение; той же ночью я побывал у всех товарищей своего противника, и они согласились делиться со мной. Эта доля и доходы с моей школы позволили мне хорошо прожить ту зиму».

«В 1707 году мы перебазировались и встали лагерем в Пунг-Депери. В этот период я неплохо зарабатывал игорным и прочим бизнесом. Был у нас один злобный малый из голландской голубой гвардии, это был француз, гасконец, он задирался на всех фехтовальщиков, а мы с ним поссорились из-за дамы, и он тут же вызвал меня на дуэль. Мы встретились за старым рвом, и он показал мне пять могил, в которые уложил своих противников, и сказал, что я стану шестым (вокруг было много народу, как англичан, так и голландцев), если не уступлю даму ему, после чего я уже не мог не драться. Он обнажил шпагу и начертил ею линию со словами, что это будет моя могила. Я ответил, что для меня выйдет коротковато, да и сырости по ночам я не люблю, так что такая могила лучше подойдет ему самому. Мы сошлись в поединке, и он так яростно наступал, что мне пришлось чуть податься, я связал его шпагу и нанес полуукол ему в грудь, но он опередил меня и ранил меня в рот. Мы снова сошлись, теперь я вел себя чуть осторожнее и нанес сопернику удар в корпус, что его очень разозлило. Он смело пошел на меня, некоторые из зрителей стали кричать «Не отступай!», хотел бы я, чтобы они сами оказались на моем месте, и тут я провел ему удар в живот. Он швырнул в меня свою шпагу, я отбил ее, а он опустился на свой плащ и замолк. Я подобрал ножны и отправился в полк, и больше ничего не слышал о своем противнике, кроме того, что все его товарищи были очень рады исчезновению из их жизни этого смутьяна».

«В 1711 году мы снова снялись с места и перешли на равнины Довье, где остановились на несколько дней в ожидании, когда соберется вся наша армия. Затем мы перешли в Левард, что между Довье и Башайном, где простояли несколько недель. Я занимался там своим старым ремеслом, так же как и в Голландии и в Мальборо. Нашлись два голландца, недовольные тем, что я имею свою долю на их территории, и поклявшиеся прекратить это; они пришли к моему игорному шатру, срезали его, избили моего слугу, а мне послали вызов встретиться с ними на следующее утро. В это время предстоял приезд генерала, и я никак не мог прийти, и мое отсутствие обидело их еще больше. Так что они явились ко мне, когда я лежал в постели, и заявили, что, если я не встану и не пойду драться с ними, меня зарежут прямо здесь и сейчас. Я посоветовал им идти в шатер позади моего жилища и выпить там по стаканчику вина, а я через минутку подойду. Тем временем я послал за товарищем, англичанином по имени Джозеф Борроу, он пришел, и мы вместе явились в шатер, где нас ждали. Я спросил: чего они хотят? Они ответили, что хотят драться перед расположением нашей армии и что взяли с собой фургон, чтобы увезти наши трупы. Хозяин шатра обыскал нас всех перед выходом на предмет огнестрельного оружия, нашел два пистолета у одного из голландцев и один — у второго, а у нас — ничего, и мы отправились на назначенное место перед расположением нашей армии. Голландцы разделись, мы тоже; они дали друг другу выпить, на просьбу дать и нам выпить мы получили отказ, после чего я сошелся со своим соперником, а мой товарищ — со своим. Бой продлился недолго — один из голландцев остался лежать на площадке, второго увезли в приготовленном для нас фургоне. Мы же вернулись я свой лагерь и притихли на день-другой».

«В 1712 году, пребывая в Дюнкерке, я был хозяином школы и неплохо зарабатывал себе на хлеб, но в конце концов я подхватил лихорадку, и полковник отослал меня в Англию с рекомендацией в Колледж Удачи. Через некоторое время я выздоровел, женился, открыл в Лондоне пивную и школу и жил счастливо. Тридцать семь раз я дрался на призовых боях в «Медвежьем саду».

Фальчион

«В 1726 году в Эдинбурге я подрался с одним чистеньким молодым человеком. Я нанес ему семь ран и сломал ему руку фальчионом по просьбе нескольких джентльменов и дворян. Теперь же, в возрасте шестидесяти трех лет, я решил больше никогда не драться и раскаиваюсь в своей былой жестокости».

Бой на фальчионах

Макбейн, должно быть, был не просто одним из крутых парней. Он служил герцогу Мальборо во всех его кампаниях в Нижних Землях, где принял участие в шестнадцати битвах и пятидесяти двух осадах, не считая бесчисленных стычек. Двадцать семь раз он был ранен, не считая того случая, когда подорвался на собственной ручной гранате. В отставку он ушел в возрасте сорока девяти лет, унося с собой на память две мушкетные пули в бедре и серебряную пластину в черепе. Это не стало для него помехой к тому, чтобы начать карьеру бойца в «Медвежьем саду» (где он провел, по собственному признанию, тридцать семь боев) в возрасте пятидесяти лет, когда большинство бойцов считают за лучшее уже заканчивать с активной деятельностью. Последний его подвиг, когда в возрасте шестидесяти трех лет он побил «чистенького молодого человека» в Эдинбурге, был восславлен в стихах:

В любом из открытых и тайных боев

Он непобедимо сражал всех врагов,

Но старость пришла, от войны на покой

Из дальних краев возвратился домой,

Закончить с боями решив наконец.

Но некий ирландец, спесивый наглец,

В ту пору шотландцев вдруг стал поносить.

С уходом от драк он решил погодить

И издалека на ирландца того

Взглянуть поспешил, чтоб не вышло чего.

Приехал и вызов принять поспешил,

Назвав день и место для пробы их сил.

Сошлись. И ирландец, свирепо рыча,

Метнулся вперед, словно мастер меча,

Но вскоре упал. Он поднялся, и вновь

Лилась на арену ирландская кровь —

То доблестный Бейн с бесстрашием льва

Противника шпагой своей разрывал.

Семь ран он нанес, оставаясь сам цел —

Так храбрый шотландец врага одолел.

«Титан со шпагой»

Так капитан Джон Годфри назвал Джеймса Фигга, знаменитого профессионала призовых боев. Но перед тем, как представить вам последнего, расскажем сперва немного о самом Годфри.

Этот джентльмен принадлежал к числу энтузиастов — любителей искусства фехтования, как и Джордж Сильвер, автор «Pallas Armata», сэр Уильям Хоуп из Бэлкоми, и другие, кто донес до нас в печатном виде современные им способы владения оружием. «Трактат о полезной науке защиты», написанный капитаном Годфри в 1747 году по просьбе множества друзей, содержит в себе не только основательные идеи о практике малой шпаги и сабли, где видно четкое пристрастие автора к последней, но и интересные рассказы о многих ведущих профессиональных бойцах и учителях того времени, а в предисловии он приводит имя своего любимого мастера — Джеймса Фигга.

«Мне кажется, что я немного знаком с теорией и практикой владения шпагой — самонадеянность мою в этом вопросе можно извинить по нижеизложенным причинам. Если я ошибаюсь, то, значит, никто еще в мире на был так жестоко обманут собственными иллюзиями; ведь мне много лет говорили в городе, что у меня получается все, что я делаю, и что по части владения шпагой я превосхожу многих, в том числе тех, кто куда выше меня по званию, и вряд ли мне так уж беззастенчиво льстили. Кроме того, я достаточно долго поддерживал свою репутацию, не отказывая никому из желающих ее оспорить. Владение саблей стоило мне не раз разбитой головы и множества ушибов по всему телу. Я предпочитал по большей части заниматься с Фиггом — отчасти потому, что считаю его самым лучшим мастером, а отчасти потому, что это был суровый человек и не жалел никого, от мала до велика, кто поднимал против него палку. Я сносил его строгое обращение с решительным терпением и так долго следовал ему, что в конце концов, убедившись, что победы надо мной даются ему уже не так дешево, Фигг не стал получать удовольствие от общения со мной. Это подтвердят многие выдающиеся джентльмены, которые имели удовольствие видеть нас вместе.

Палаш

После Фигга я пробовал заниматься у многих выдающихся мастеров и, кажется, всех убедил в своих способностях. Я подтвердил их настолько публично, насколько только мог, и, кажется, никто не сможет отрицать этого факта.

В основном я практиковался с саблей, поскольку в поединке на палках в сабельном стиле иллюзии отбиваются куда быстрее, чем в стиле малой шпаги: перенести укол учебной шпагой еще можно, а вот получив рубящий удар палкой, который сбивает с ног, сложно потом встать и сказать «только чуть-чуть задело». Именно из этих соображений я выбрал саблю».

Джеймс Фигг родился в Тэйме, графство Оксфордшир. Он не происходил из знатного рода, как Роб Рой Макгрегор, не был честным солдатом на службе своего повелителя, как Дональд Макбейн. Простой профессиональный фехтовальщик, он, несомненно, был первым в своем ремесле, как среди «гладиаторов», так и среди учителей. Годфри пишет о нем:

«Фигг был Титаном со шпагой, его можно сделать символом гладиаторов. Идеальное сочетание силы, решительности и небывалой рассудительности делали его мастером, не имеющим равных. Его самообладание было поистине величественным, и это величие проглядывало во всех его поступках, во всем его поведении. Его правая нога была резка и тверда, а левая, которую ничто не могло смутить, предоставляла ему удивительное преимущество в бою, повергая противников в отчаяние и панику. Он замечательно умел идти на сближение во время парирования; он тонко чувствовал момент, когда надо двигаться, и был твердо уверен в каждом своем действии, и ни один удар противника не мог пройти через его парирование. Это был величайший мастер из всех, кого я видел, и самый тонкий судья при определении места и меры».

Фигг провел на сцене около трехсот боев. По сравнению с тридцатью восемью боями Макбейна это огромная цифра, но не будем забывать о том, что первый начал свою карьеру в «Медвежьем саду» в том возрасте, когда наш горец сражался во Фландрии на королевской службе, а на гладиаторскую арену Макбейн вышел в том возрасте, в котором могучий Фигг уже подумывал об уходе из дела.

«Гладиатор» Перкинс

Как и у других великих, у Джеймса Фигга было множество соперников, одним из которых был пожилой ирландец по имени Перкинс, своим успехом в ремесле обязанный в основном своей нестандартной защите, которую он идеально приспособил под свои индивидуальные особенности, — мы сейчас называем эту защиту «секстой». Вот что пишет о нем Годфри:

«Это был хороший боец, но в силу возраста он уже потерял гибкость и скорость, и движения тела уже не поспевали за верными решениями рассудка. Впрочем, он и сам уже это понимал и нашел способ компенсировать отсутствие подвижности, выработав себе особую стойку, широко открытую с опущенным вниз острием шпаги, обращаясь к противнику «внутренней» стороной так, что «внешняя» сторона оставалась полностью недосягаема; при этом опущенный вниз клинок шпаги так быстро поднимался легким движением запястья, что никто не знал, что с ним в такой стойке делать. Я видел, как Фигг, сражаясь с ним, приходил в некоторое замешательство, не зная, куда двигаться, к тому же старик двигался так осторожно, в ожидании-контакта оружия, что расстраивал большинство планов любого соперника».

Старый «Медвежий сад», куда так любил захаживать Сэмюэл Пепис, находился в Хокли-в-Дыре, а на Мэриле-Бон было открыто другое, новое увеселительное заведение под тем же названием. Оба этих кабака прославились в начале XVIII века проводимыми там гладиаторскими боями. Однако Фигг, процветая за счет своего ремесла, построил свой собственный амфитеатр на Оксфорд-роуд, куда сразу же устремилась вся элита покровителей фехтовальных представлений. Иногда здесь на арену с мечом в руках выходили даже женщины. В них не было той романтики, что в случае нашей красавицы «Длинной Мег из Вестминстера». Мег шалила просто из озорства; эти же амазонки сражались на сцене только за презренный металл, и более ни за что. Мы читаем: «В августе 1725 года произошел конфликт из-за развлечения посетителей амфитеатра мистера Фигга на Оксфорд-роуд, известного жестокостью своих представлений. Там состоялся бой между Саттоном, чемпионом Кента, и некоей храброй героиней из того же графства; тому, кто нанесет противнику больше порезов шпагой, будь то мужчина или женщина, должно было достаться 40 фунтов, и 20 фунтов — тому, кто нанесет больше ударов шестом; это не считая кассовых сборов».

Трубочник Саттон и Джеймс Фигг

Годфри пишет: «Саттон был гибкого сложения, и суставы его были очень подвижны, но голова была тяжелой. Это был решительный и прямолинейный фехтовальщик; но при стремительных ногах и мощно вторгающихся в чужую оборону руках суждения его были беспорядочны. Фигг прекрасно с ним управлялся, в своей очаровательной манере выбирая правильные время и меру, доказывая тем самым, что именно в них корень мастерства фехтования».

Призовой бой

Саттон был самым главным соперником Фигга, и в тот период, когда их считали равными, провели два боя с разным результатом. Для того чтобы раз и навсегда выяснить, кто лучше, они договорились о третьем сражении, сначала на шпагах, а потом, если это будет возможно, на шестах. До нас дошло поэтическое описании этого поединка того же автора, что и пастораль в эддисоновском «Наблюдателе», начитающееся словами: «О музы, я время удачно провел». Это стихотворение столь живо описывает подробности боя, что заслуживает быть приведенным целиком:

Среди тех, кто с детства сражаться привык,

Не знающим равных считался лишь Фигг.

И слава его, грохоча вдалеке,

Из Тейма в Грейвсенд добралась по реке.

Где трубочник Саттон тогда проживал,

И вызов он в Тейм чемпиону послал.

(Услышав про Фигга могучий клинок,

Решил он оттяпать той славы кусок.)

Два боя прошли, и неясен исход.

Бой третий на среду назначен. И вот

Собрался народ, посмотреть, покричать,

Набились битком, аж руки не поднять.

На сцене сперва, в ожидании все ж,

Друг друга лупила дубьем молодежь.

Но тут вся толпа, утомившись с утра,

Всерьез заорала: «Ну где мастера?»

Тогда первым Саттон на сцену забрался.

Приветствовал всех, приготовился драться.

Затем вышел Фигг — он наголо брит

И злостью холодной, как видно, кипит.

Их шпаги пометили, чтоб было ясно:

Фиггу — лентой синей, а Саттону — красной.

И ленточки те повязали еще

На локоть каждому и на плечо.

Подобных удобств для зрительских глаз

У нас не бывало еще отродясь!

И местная знать, и обычный народ —

Все, вытянув шеи, смотрели вперед.

И солнце бросало на них, в изумленьи,

Загадочный свет — полусвет-полутени.

Видать, сами боги следили за боем,

Решая, кто больше победы достоин.

Фигг первым ударил и в ярости сил

На две половины клинок преломил.

И если б другой не отбил, то увы,

Остался бы тут же без головы.

Взяв новую шпагу, Фигг вновь на ногах —

И вот уже Саттон с обломком в руках.

И с новым оружьем сошлись храбрецы —

Ломаются шпаги, но стойки бойцы!

В ударах их сила такая, что странно,

Как нет ни на ком до сих пор еще раны.

Но силы равно, и бойцы до сих пор

Еще невредимы, как мельничный вор.

Победа смотрела, не в силах решиться,

На сторону чью же сегодня склониться.

В атаку бросается Саттон так рьяно,

Что Фигг получает кровавую рану,

Казалось, на этом и кончится дело;

Но Фигг показал, что его лишь задело:

То шпага сломалась его пополам,

Но дух не сломить ранам и синякам

В бою, честь которого столь велика!

А рана — случайна, обломком клинка.

И, выпив, герои вернулись к сраженью,

И снова клинки их мелькают на сцене.

И вот уже Саттона кровь пролилась —

То в руку шпага Фигга впилась.

Похоже, им бой не закончить никак,

И крики раздались: «Довольно с нас шпаг!

Берите шесты!» Выпив снова, герои

Уже на шестах возвращаются к бою,

Столь мастерски бились герои шестами,

Что люди осыпали сцену деньгами.

Был Саттона каждый удар так велик,

Что смял бы любого, будь это не Фигг.

Вот следующий раунд искусных бойцов,

Но где же развязка, в конце-то концов?

Юпитер решил завершать постепенно:

Пусть Саттону Фигг пробьет по колену.

И Саттон не сможет вести дальше бой,

Сраженный своей невезучей судьбой.

Что ж, так и случилось, закончился бой

И Фигг с победой вернулся домой.

Капитан Джеймс Миллер

Джеймс Миллер начал свою карьеру солдатом и одновременно — профессиональным бойцом. По армейской карьерной лестнице он поднялся до звания капитана и хорошо послужил в 1745 году в Шотландии герцогу Камберлендскому. Это был, очевидно, образованный человек, поскольку оставил после себя симпатичный альбом с рисунками гладиаторов, который и натолкнул мистера Анджело на мысль о великолепном труде последнего, который был опубликован лет на тридцать пять позже. Годфри пишет о Миллере: «Мистер Миллер был джентльменом среди бойцов. На сцене его выступления представляли собой прекрасное зрелище, а его поведение не могло не вызывать симпатии. Его движения были так легки, поведение так непосредственно, а улыбка так притягательна, что невозможно было не стать предвзятым в его пользу».

Поединок на шпагах с кинжалом

В «Наблюдателе» приводится интересное описание боя между Миллером и неким Тимоти Баком, которого Годфри описывает как «вполне основательного мастера».

В выпуске «Наблюдателя» от 21 июля 1712 года Стил рассказывает: «Неутомимое любопытство завело меня в прошлую среду в широко известное среди храбрецов из низших классов британского общества заведение — «Медвежий сад», что в Хокли-в-Дыре. Как я узнал из листовки, отпечатанной на коричневатой бумаге, там в два часа должно было состояться соревнование в мастерстве между двумя мастерами благородной науки фехтования. Торжественность вызова меня просто очаровала:

«Я, Джеймс Миллер, сержант, недавно прибывший с португальской границы, мастер благородной науки фехтования, во многих местах, где мне довелось побывать,

слышал славное имя Тимоти Бака из Лондона, мастера вышеупомянутой науки, и приглашаю его встретиться со мной и сразиться на следующем оружии:

Сабля

Шпага и кинжал

Меч и баклер

Одиночный фальчион

Парный фальчион

Шест».

Если пыл Джеймса Миллера в оспаривании репутации Тимоти Бака несколько напоминает стиль романтических героев древности, то ответ Тимоти Бака, приведенный в той же листовке, хоть и схож по форме, но несет на себе отпечаток раздражения фактом вызова и оттенок снисходительности к бою с Джеймсом Миллером — не к самому Миллеру, а к тому факту, что тот успел сразиться с Паркесом из Ковентри. Выглядел ответ так:

«Я, Тимоти Бак из Клер-Маркет, мастер благородной науки фехтования, прослышав, что мой предполагаемый противник провел бой с мистером Паркесом из Ковентри, не могу, с позволения Господня, отказаться от встречи с таким соперником в назначенное время в назначенном месте, для честного боя».

Бой «проходил в строгом порядке. Сначала появился Джеймс Миллер, перед которым шли два инвалида-барабанщика, видимо для того, чтобы показать, что боец не боится увечий. Вместе с Миллером на сцену вышел некий джентльмен, чьего имени я не расслышал, но который явно был недоволен тем, что бьется сегодня не он. На правой руке у Миллера была повязана голубая лента.

Рост Миллера — шесть футов восемь дюймов, выглядит он добрым, но храбрым, модно одет, бодр и подтянут — видна военная выправка.

Нетерпение зрителей достигло крайней точки. Толпа напирала, и несколько активных молодых людей, решив, что места надо занимать как повезет, а не как положено, устремились из ямы, куда пускали бесплатно, на галереи. Началась драка, к которой присоединились многие, и продлилась минут десять, пока не вышел Тимоти Бак, и все собравшиеся, забыв о ссорах, устремили свое внимание к бойцам. Каждый из зрителей определился в своих симпатиях. Один, рассудительного вида джентльмен возле меня, сказал: «Я мог бы быть сейчас секундантом Миллера, но хотел бы быть на стороне Бака». Миллер выглядел весьма дерзко, Бак — спокойно и хладнокровно. Бак вышел на сцену в простом плаще и не снимал его до начала боя; когда был подан сигнал, он разделся до рубашки, и стала видна алая повязка на его плече. Возбуждение, охватившее публику, описать невозможно. Самая беспокойная в мире публика замерла, следя за происходящим, как будто от первого удара зависела их жизнь. Бойцы встретились посреди сцены, пожали друг другу руки и разошлись на противоположные стороны. Оттуда они стремительно сошлись, уже направив друг на друга оружие: Миллер — полный решимости, Бак — невозмутимо-спокойный. Миллер все усилия прилагал к тому, чтобы вывести противника из равновесия, а Бак сосредоточился исключительно на обороне. Нелегко описать все уходы и непроницаемую оборону двух мужчин, чьи глаза остры, а тела — легки, но горячность Миллера заставила его открыться перед более спокойным Баком, и тот рубанул его по лбу. Кровь залила глаза бойца, а свист из толпы несомненно усугубил его боль. Зрители разделились на две партии в зависимости от предпочтения стиля одного или второго бойца, совершенно различных между собой. Несчастная девочка в одной из галерей разрыдалась, очевидно сопереживая Миллеру. Как только его рану перевязали, он снова вышел в бой, еще более разъяренный, чем прежде. Это понятно, ранение еще никого из храбрецов не делало спокойнее и терпеливее. Тут же последовала горячая атака, закончившаяся тем, что Миллер получил удар в левую ногу. Рану видели все, кому было интересно, и зашили ее прямо на сцене».

Уильям Гилл

Этот герой был лучшим учеником знаменитого мистера Фигга, инструктором в его школе, преданным товарищем в боях. Вот что пишет о нем Годфри:

«Уильям Гилл, как фехтовальщик, был собственноручно создан Фиггом, и с таким примером перед глазами ученик вышел на славу. Я никогда не видел ни у кого таких ног, как у Гилла. Его стиль заключался в атаках с внутренней стороны — я ни разу не видел, чтобы он атаковал с внешней. Он наносил такие короткие атаки в нижний уровень, что практически всегда попадал противнику в ногу, а режущие удары ухитрялся так протягивать точным движением кисти с помощью правильного хвата оружия, что нанесенные им порезы всегда были глубокими и тяжелыми. Сам я не был свидетелем таким порезам, как он нанес, например, некоему Батлеру, храброму ирландцу, оказавшемуся не очень ловким фехтовальщиком. Он практически разделал тому ногу, так что икроножная мышца повисла на лодыжке. Хирург пришил мышцу, но оказался плохим врачом: развилось заражение; послали за мистером Чесельденом, чтобы он провел ампутацию, но было уже слишком поздно, и врач отказался браться за слишком запущенный случай. Послали за другим врачом, менее ученым, но имевшим хорошую репутацию, и тот ампутировал ногу выше колена, но заражение к тому моменту поднялось уже выше, и Батлер умер».

Интерес к подобным гладиаторским боям у публики уже ослабевал. Фехтовальщиков с публичных арен потихоньку вытесняли боксеры, а происшествие с несчастным Батлером поставило точку в истории призовых боев фехтовальщиков.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.