ТЕРРИТОРИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА — ТЕРРИТОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО

ТЕРРИТОРИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА — ТЕРРИТОРИЯ ИСТОРИЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО

Следует осознать, что демонизация «сталинского СССР» осуществляется вовсе не из моральных побуждений, иначе пришлось бы осудить и В.И. Ленина, поскольку по массовости и жестокости репрессий (не без помощи латышских стрелков) ленинский период был не лучше. Однако Ленина Запад всегда щадит, по-видимому, в благодарность за сокрушение Российской империи. Документы, касающиеся позиции США и Британии в отношении охваченной гражданской войной России, неопровержимо свидетельствуют не о цели сокрушить советскую власть, а о нежелании восстанавливать территорию Российской империи, о закулисной игре прежде всего США с большевиками, о попеременном сотрудничестве союзников то с Красной Армией против Белой, то наоборот, закончившемся в целом предательством Антантой именно Белой Армии.

Записи заседаний «Совета» Антанты в ходе подготовки Версальского мира 1919, переписка эмиссаров США по русскому направлению с Государственным департаментом, документа Комиссии по иностранным делам Сената США показывают ориентацию Британии и США на закрепление отделения от России, прежде всего, Прибалтики и Черноморских регионов. Англичане появились в Прибалтике в декабре 1918, после ухода оттуда немцев. Посаженные еще немецкими штыками для германских целей, прибалтийские самопровозглашенные режимы, никем не избранные, быстро переориентировались на Британию. В августе 1919 английский эмиссар потребовал от белого Северо-Западного правительства при генерале Юдениче «признать эстонскую независимость, иначе Антанта прекратит помощь». Помощи не последовало даже в дни наступления Юденича, а «независимое» эстонское правительство, в ответ на просьбу белых о помощи ответило, что «было бы непростительной глупостью со стороны эстонского народа, если бы он сделал это».

Тщетно последний русский посол в Вашингтоне Бахметьев направлял Государственному департаменту перечень условий для России при разработке мирного урегулирования, в который входили «безоговорочное аннулирование Брест-Литовского договора и других соглашений, заключенных Германией после 7 ноября 1917 с пластями, действующими от имени России или политическими и национальными группировками, претендующими на власть в любой территории бывшей Российской империи».[3]

В это время молодой А. Даллес (вместе с братом Дж. Ф. Даллесом участвовавший в разработке американской позиции) шлет из Прибалтики совсем другой план, предлагая немедленно воспользоваться провозглашением независимой Литвы и антирусскими настроениями Ю. Пилсудского. Даллес подчеркивает «необходимость срочной военной помоши», с тревогой сообщая, что «литовское правительство (Тариба) отошло на Запал от Вильно к Ковно, а в Вильно сформировалось советское правительство».[4]

Британия — союзница России — фактически признает Латвию, поскольку ее представитель в Лондоне — британец Г. Симеон, передает послу США «протест от имени временного правительства Латвии в связи с тем, что германские войска вопреки статье XII Компьенского перемирия покидаютЛатвию, оставляя ее открытой для занятия красными или белыми войсками, которые под разными флагами могли объединить страну».[5]

Но Антанта так и не признала ни одно из белоэмигрантских правительств России, в связи с чем А.И. Деникин горько отмечал, что одновременно «они охотно и торопливо признавали все новые государства, возникшие на окраинах России». А Польша? Ведь Ю. Пилсудский остановил Буденного только с помощью Врангеля, ударившего в тыл большевикам. Но, когда большевики, заключив Советско-польский договор, перебросили войска на юг, ни поляки, ни французы помогать белому Крыму не стали, а Пилсудский цинично заявил: «Пусть Россия еще погниет лет 50 под большевиками, а мы встанем на ноги и окрепнем[6]».

Общий тон английской политики был определен самим Ллойд Джорджем в английском парламенте, когда он прямо сказал, что «сомневается в выгодности для Англии восстановления прежней могущественной России».[7] Антанта вовсе не боролась с советской властью как таковой, хотя и сдерживала проникновение революции в свои страны, а искала возможность закрепить уменьшение геополитической величины, каковой была Российская империя.

У внешнеполитического представителя Деникина в Европе — С. Сазонова (министр иностранных дел России с 1914 по 1916) — были сведения касательно «Грандиозного плана Англии, имевшего целью расчленение России. Балтийские государства должны были окончательно отрезать Россию от Балтийского моря, Кавказ должен быть буфером, совершенно самостоятельным от России, между нею и Турцией и Персией таким же самостоятельным должен быт стать и Туркестан, чтобы раз и навсегда преградить путь в Индию. Персия попадала целиком под власть Англии, а „независимость“ Кавказа, Туркестана и Балтийских государств ограничивалась бы практическим протекторатом Англии над этими областями». Подобные очертания промелькнут в некоторых англосаксонских эскизах послевоенных конфигураций входе Второй мировой войны, перечеркнутых победой Советской армии. Этот план — прообраз событий на постсоветском пространстве после 2000.

Итак, осудив Ленина, пришлось бы сочувствовать Великой России — «единой и неделимой», а она-то и есть первый предмет ненависти, сталинский СССР после мая 1945 — всего лишь второй, и вовсе не из-за репрессий, ненавистных и нам самим, а из-за победной державности. Поэтому ленинская Советская Россия, в которой убивали священников и рушили церкви, расстреливали и крестьян и гимназисток без всякого суда и следствия, не вызывает осуждения. В. Ленин ведь был западником, а большевизм — формой отторжения не только всего национального русского, но и всего державного — российского. Для Ленина Европа должна была найти образцовое воплощение в революционной России.

«Сталинизм» же, если оценивать идеологическую особенность его исторической философии по сравнению с ранним большевизмом, сохранял революционное отторжение православно-русского мировоззрения, но осуществил некую инкорпорацию «российского великодержавного». Это произвело мутацию марксизма на почве русского сознания масс и позволило возникнуть «духу мая 1945 года». С ним советское великодержавие достигло уровня системообразующего элемента мирового устройства. Во второй половине XX века западная историография в ответ прочно и окончательно привязала клише «советский империализм» к русской истории.

Реакция окружающего мира на преодоление максималистских установок раннего ортодоксального большевизма была отрицательная! Восстановление традиционных ориентиров внешней политики СССР вызывало еще большее противодействие Запада, хотя идея мировой революции ему как раз уже не грозила. В ответ на рецидив великодержавния сразу стали искать корни «сталинского деспотизма» не у Робеспьера, Томаса Мюнцера или Иоанна Лейденского — родоначальников революционного террора, даже не у Петра Великого, но у Ивана Грозного и Чингисхана, хотя большевиков Октября 1917 первоначально рассматривали как «наследников Просвещения и Великой Французской революции», закрывая глаза на их революционный террор.

В отличие от отечественных исследователей западные историки всегда были осведомлены о сущности коллизии между Троцким и Сталиным. Именно «деленизация» революции, но не репрессии, которые масштабно велись при Ленине, вызывает неприятие послеленинского периода в СССР. Что может быть красноречивее, чем добросовестное признание мангеймского профессора-советолога Э. Яна, исследовавшего нюансы именно западной советологии: «Чем менее рабочий класс за пределами Советского Союза проявлял себя как революционная сила, тем более увеличивалась традиционная дистанция между Россией и Европой». «Русификация советского представления об истории еще более углубляла пропасть между образами „полуазиатской“ России и Европы… Здесь до сего дня находятся точки соприкосновения сталинизма и постсталинизма с дореволюционным антизападническим славянофильством». (Выделено автором.)[8]

Именно последняя оценка как нельзя лучше характеризует содержание, которое вкладывает либерально-западническое сознание как за рубежом, так и в сегодняшней России в термины «сталинизм» и «постсталинизм». Это добавление весьма красноречиво — э тим термином уже очевидно обозначено вовсе не зловешее время репрессий, как раз родняшее Ленина и Сталина, а некая историко-философская аксиоматика интерпретации мировой истории, в которой российское великодержавие перестает быть бранным словом. Это вполне соответствовало духу позднесоветской космополитической интеллигенции, которая ненавидела Сталина не столько за репрессии, где он не был первым, как за его «великодержавный шовинизм», хотя в этом не признавалась.

Но в свое время все эти изменения были немедленно замечены русской эмиграцией и даже побудили некоторых сделать, увы, преждевременный вывод об уничтожении марксизма и отставке коммунизма. Так Г. Федотов — социолог и философ либерального направления, откликавшийся в эмигрантских изданиях на все нюансы советской жизни 30-х годов, — даже счел идеологические изменения долгожданной и подлинной «контрреволюцией», справедливо полагая, что ленинско-троцкистские идеологи должны быть чрезвычайно разочарованы.

Он отмечал возвращение людям национальной истории вместо вульгарного социологизма ортодоксального марксистского обществоведения и полагал, не без оснований, что несколько страниц ранее запрещенных Пушкина и Толстого, прочитанные новыми советскими поколениями, возымеют больше влияния на умы, чем тонны пропаганды коммунистических газет. Любопытно, что Г. Федотов с удовлетворением комментировал в парижской «Новой России» (№ 1, 1936) «громкую всероссийскую пошечину», которую получил Н. Бухарин, редактор «Известий» за «оскорбление России».

Бухарин — один из пламенных ультралевых большевиков по мировоззрению и активности в погромах традиций русской жизни и литературы. Ведущий американский советолог Стивен Коэн с очевидной тоской называет именно его «последним русским большевиком», «последним русским интернационалистом» — «альтернативой сталинщине». В статье, посвященной памяти Ленина 21 января 1936 гола Бухарин назвал русский народ «нацией Обломовых», «российским растяпой», говорил о его «азиатчине и азиатской лени». Неожиданно, за свои совершенно ортодоксальные марксистские сентенции Бухарин получил резкую отповедь. Газета «Правда» назвала его концепцию «гнилой и антиленинской», а сама воздала должное русскому народу не только за его «революционную энергию», но и за гениальные создания его художественного творчества и даже за грандиозность его государства.

Г. Федотов писал, что русскому исследователю, должно быть «совершенно неинтересно, смог или не смог оправдаться Бухарин перед судом ленинского трибунала», созданию которого сам Бухарин так способствовал. Действительно, в этом он, подобно Троцкому, совсем не раскаивался, о чем говорит его предсмертное письмо к Сталину из камеры. В нем он пишет об «искренней любви к партии и всему делу», с пониманием относится к периоду репрессий и даже готов поработать на это замечательное дело «с большим размахом и с энтузиазмом» в Америке, «перетянуть большие слои колеблющейся интеллигенции», вести «смертельную борьбу с Троцким». Бухарин даже предлагает послать для слежки за ним квалифицированного чекиста, а «в качестве дополнительной гарантии на полгода задержать здесь жену», «пока я на деле не докажу, как я бью морду Троцкому и К».[9]

Интересна та сторона расправы над Бухариным, в которой именем одного демона революции — Ленина другой демон революции — Сталин «сводил счеты с самим Лениным». По мнению русской эмиграции, вполне обоснованному, бухаринская «гнилая концепция» была как раз чисто ленинской, но также имела за собой почтенную историческую давность, восходя к Салтыкову-Щедрину, Белинскому и Чаадаеву, то есть всем поколениям «ненавидящей и презирающей» просвещенной интеллигенции.[10]

После мая 1945 года СССР восстановил территорию исторической России и вновь стал великой державой. Но что бы ни писали о русском империализме и отечественные, и зарубежные авторы, общим итогом последних десяти веков остается неоспоримый факт — с XI до XXI столетия именно Запад с острием из восточноевропейских католиков постоянно продвигался на Восток, а рубежи колыбели русской государственности едва удерживались, да и то с переменным успехом. «В результате татарского ига Русь потерпела убытки, в конце концов, не столько от татар, сколько от западных соседей, не преминувших воспользоваться ослаблением Руси, для того, чтобы отрезать от нее и присоединить к западно- христианскому миру западные русские земли в Белоруссии и на Украине. Только в 1945 году России удалось возвратить себе те огромные территории, которые западные державы отобрали у нее в XIII–XIV веках».[11]

Ялта и Потсдам уравновесили всего лишь давление Запада, сделав на пятьдесят лет сферой влияния СССР всю территорию Восточной Европы и, как отмечал А. Тойнби: «Запад впервые за тысячу лет ощутил на себе давление России, которое она испытывала все века от Запада».[12]

И в этот период не только Венгрия — союзник Гитлера, но и Польша, Чехословакия, спасенные русскими от истребления фашизмом или от утотованной им участи слуг для хозяев предполагаемого рейха, оказались куда менее надежными членами советского блока, чем даже побежденные и разделенные немцы. ЦРУ в своих оценках потенциальной лояльности СССР в годы холодной войны, ставило на антирусские настроения, в основном, в Польше и Венгрии, несколько меньше — в Чехии.[13] Если немцев Горбачев буквально вытолкал к их западным собратьям, то поляки, венгры и чехи не желали мириться со своим положением сателлитов СССР, и бунтовали против европейского порядка, санкционированного не только Сталиным, но и Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем, забыв о Судетах и линии Одер-Нейссе, — даре Советского Союза, оплаченном кровью русской армии.

Эти страны, включая славянские Чехию и Польшу недвусмысленно одобрили бомбардировки НАТО сербских позиций в Крайне и Боснии, и безоговорочно вступили в Североатлантический альянс в тот самый момент, когда НАТО в нарушение всех правовых норм готовила удары против Югославии, против сербов, которые никогда в истории не выступали против них, против Белграда, который в свое время осудил ввод советских войск в Чехословакию.

Но более угодные либералу Гавелу демократы — судетские немцы — уже начали сравнивать себя с косоварами. Повторение из века в век геополитической закономерности антироссийской политики восточноевропейских католиков, независимой Польши, побуждает относиться к этому серьезно.

Заметим, что все русофобские штампы о России как о тюрьме народов, заимствованы у Маркса и Энгельса. Наибольшему поношению в советском периоде подвергаются спасительные для нации отступления от ортодоксального марксизма и восстановление критического минимума традиционных понятий о государстве.

Пора напомнить, что все территории России — и Крым, и устье Дуная, и Закавказье, и Прибалтика — были собраны до революции. Потемкин стал Таврическим, Суворов — Рымникским, Румянцев — Задунайским — не при Сталине, а при Екатерине Великой.

До революции территорию России никто не оспаривал. Она считалась абсолютно бесспорной и легитимной, выросшей в полном соответствии с юридическими нормами своих эпох. Именно революция сделала эту территорию оспариваемой, и можно с уверенностью утверждать, что не будь ленинского Брестского мира, не было бы сегодня НАТО в Прибалтике.

Итак, именно советское великодержавие и восстановление территории исторической России нужно обесценить и окрасить в черные тона. Но как?

Увязав с репрессиями.

Заметим, не только в первое десятилетие после революции, но и в пресловутый сталинский 1937, СССР не был великой державой, он едва справлялся с давлением окружающего мира. Следовательно, советское великодержавие оплачено вообще не революционно-коммунистическим проектом как таковым, не репрессиями как ленинского, так и сталинского периода, хотя нельзя их отрицать — они осуждены нами самими сполна.

Второй слева — капитан Александр Александрович Нуралов — дядя Н.А. Нарочницкой.

Берлин, май 1945.

Великодержавие в СССР воссоздано жертвенной борьбой против гитлеровской агрессии и «духом мая 1945», Ялтинско-Потсдамской системой. А войну СССР выиграл не как носитель коммунистической идеи, а в своей ипостаси Великой России.