8 Светская власть и аутодафе

8 Светская власть и аутодафе

Если обращение инквизиции с тысячами узников вызывает негодование, то способ вынесения им приговора мог бы вызвать смех.

Эти благочестивые церковники, пытавшие заключенных, не могли вынести смертного приговора, потому что христианин не должен проливать кровь ближнего! Поэтому инквизиторы, полные решимости отправить своих жертв на костер, предпочитали, чтобы это выполнил кто-нибудь другой. Тогда они могли умыть руки и сказать: «Мы сделали все от нас зависящее, чтобы вернуть этих людей в лоно церкви. Нам не удалось этого добиться, так что теперь мы можем лишь оставить их светской власти».

Эти люди тщательно выбирали выражения и употребляли слово «оставить», а не «передать» (также как о пытке говорили не «повторялась», а «прерывалась»). Таким образом, они, очевидно, надеялись убедить Бога, как они себе Его представляли, в своей правоте. Этой же цели служило и поспешное «отпущение грехов» в случае внезапной смерти допрашиваемого. Желая показать, что не виновны в убийстве, инквизиторы заявляли: «Церковь больше не может вам помочь. Она отвергает вас и оставляет светской власти, впрочем ходатайствуя о том, чтобы она обошлась с вами милостиво, без пролития крови и по возможности не предавая вас смерти». Но представители светской власти быстро поняли, что эти «ходатайства о милосердии» являются формальными, и от них в действительности требуется совсем иное. Что могли поделать представители светских властей? Проявить умеренность в наказании еретиков, чтобы потом быть обвиненными в пособничестве им?

Но даже инквизиторы признавали, что и верный католик может быть иногда несправедливо обвинен в ереси и даже приговорен к смерти. Они утешали себя тем, что такие люди примут мученическую смерть во имя веры и сразу попадут в рай.

Было немало узников, которым обещали милосердие в случае раскаяния; однако это «милосердие» на деле состояло только в том, что их удавили до сожжения, что было, конечно, гораздо менее мучительной смертью. Считалось, что светская власть, в соответствии с законом, должна предавать еретиков смерти. Это началось со времени действия буллы Иннокентия IV в XIII в., согласно которой представители светских властей обязаны были казнить еретиков под угрозой отлучения от церкви.

Приговоры еретикам оглашались публично, при большом стечении, народа. Эти варварские церемонии получили название «акты веры» — «аутодефе» (на испанский лад), или «аутодафе» (на португальский лад). Последний термин наиболее известен. Их старались проводить по воскресеньям, так как воскресенье считалось святым днем, и в этот день больше людей могли стать свидетелями казни. Считалось полезным, чтобы люди знали, что бывает с теми, кто против Святой церкви. Аутодафе рассматривалось как маленькое подобие Судного дня.

Инквизиторы обладали правом отпущения грехов, и, несомненно, многие из них пользовались этим правом, чтобы получить нужную им информацию. Нетрудно было убедить людей, которых угнетало бремя их грехов, чтобы они сообщили инквизитору нужные ему сведения об определенных людях, а в обмен на это получили бы полное отпущение грехов. Естественно, легковерные люди всегда были готовы к этому, а если у них не было реальной информации, они бы пошли и на то, чтобы сочинить ее.

Инквизиторов в силу их особого положения мог отлучить от церкви только сам папа римский. Однако папы, которые вели постоянную борьбу с монархами за власть и влияние, рассматривали инквизиторов как своих слуг и, конечно, склонны были их защищать. Эта защита распространялась и на тех, кто служил под началом инквизиторов, — викариев, компаньонов, фамильяров, нотариусов и многих других слуг инквизиции.

Викарии были своего рода заместителями инквизиторов. Викарии замещали инквизиторов, когда те отсутствовали или были заняты очень важными делами; кроме того, эти помощники инквизиторов делали рутинную работу.

Компаньоны сопровождали инквизиторов во время путешествий. Они не имели постоянного поручения, но выполняли при инквизиторах роль советников.

Фамильяры являлись полицией и охраной инквизиции. Они обычно не были духовными лицами, но представляли собой полурелигиозный орден. Фамильяры также нередко посещали узников в тюрьмах, чтобы, дружески беседуя с ними, уговорить их покаяться или заставить проговориться. Никого не интересовало происхождение фамильяров и их профессия до поступления на эту службу. Главное, что они были удобными шпионами. Они легко могли притвориться обычными мирянами. Если не считать самих инквизиторов, фамильяры из всех представителей этого ведомства выглядят наиболее зловеще.

Нотариусом хотел быть далеко не всякий слуга инквизиции, так как эта должность была очень скромной, но в то же время требовала достаточного уровня образования. Нотариусы должны были записывать все вопросы и ответы во время допросов, причем по-латыни, что создавало для них дополнительные трудности, так как допросы, естественно, велись на испанском или португальском языках. Записи следовало сохранять и для того, чтобы раскаявшиеся и прощенные еретики, повторно впавшие в ересь, не могли бы избежать наказания. Благодаря нотариусам Льоренте смог узнать так много об инквизиции. Помогали инквизиции также епископы, аббаты, а иногда и юристы. Но у епископов с самого начала были напряженные отношения с инквизиторами. Епископы некогда сами были духовными судьями, и власть инквизиторов их не устраивала.

Инквизиторы были большими формалистами и любили подробно расписывать различные правила и установления. Законы, по которым жила инквизиция, создавались и пересоздавались веками, приспосабливаясь к меняющимся условиям. Важно было продемонстрировать, что это — действенная организация, а ее жестокость служит будто бы общему благу. Этому же служила и терминология вроде «оставить светской власти».

Еретиков инквизиторы разделяли на несколько разрядов. Тех, кто прямо признавал, что он впал в ересь или исповедовал нехристианские обряды, они называли «желающими сотрудничать», тех же, кто не желал сознаваться в ереси или утверждал, что впал в ересь «по неведению», называли «противоречащими». Были также и «предполагаемые», которые общались с настоящими еретиками или высказывали сочувствие лишенным состояния или приговоренным к сожжению. Таким людям следовало сделать официальное заявление, что они — не еретики и в дальнейшем никогда не попадут под влияние еретиков.

Те, кто чинил препятствия инквизиции, также считались виновными. В эту категорию входило много людей, в том числе те, кто даже в небольшой мере проявляли доброту к еретикам.

Как подобное отношение к людям сочеталось с призывом Христа, согласно Евангелию от Иоанна (XIII, 34–35)? Там сказано: «Возлюбите друг друга, как Я возлюбил вас. Ибо все узнают Моих учеников по этой любви».

Каким же образом христианское милосердие могло стать грехом против церкви? Это — указание на расхождение между церковью и учением Иисуса. Не была ли эта церковь христианской лишь по названию?

Инквизиторы значительно расширили понятие ереси. Фактически они всегда могли утверждать, что тот или иной грех направлен против церкви, а значит, так или иначе является ересью.

Камеры в тюрьмах инквизиции также были разного класса, в зависимости от условий содержания. В наиболее удобные камеры помещали тех, кто совершал грехи вроде многоженства. Классом пониже были камеры для слуг инквизиции, которые, по мнению хозяев, не исполняли должным образом своих обязанностей. Худшие из камер — темные, грязные, с крысами и паразитами — предназначались для еретиков.

Само по себе многоженство инквизиция не наказывала слишком сурово. При искреннем раскаянии виновного его наказывали довольно мягко. Только если он отрицал брак как одно из церковных таинств, он оказывался на грани ереси и подлежал более жестким наказаниям. С грехом прелюбодеяния разобраться было нелегко. Ведь этому греху предавались и представители духовенства, и, случалось, даже папы. Поэтому считалось, что прелюбодеяние подпадает под юрисдикцию инквизиции только тогда, когда совершившие его не считают это грехом, тем самым выступая против учения церкви, что уже могло расцениваться как ересь. С целью оправдания действий инквизиции Людовико Парамо провозгласил, будто первым инквизитором был сам Господь, сославшись при этом на книгу Бытия. Адам и Ева, вкусившие плоды древа познания добра и зла, были изгнаны из Эдема, то есть лишены мирских благ. Они носили шкуры, наподобие позорных нарядов еретиков. Похоже, инквизиторам был ближе карающий Яхве Ветхого Завета, нежели любящий Христос Нового Завета, хотя они и называли себя христианами. Так что непонятным выглядит их презрение к религии иудеев и ненависть к тем, кто исповедовал ее и после принятия христианства. Религия для них нередко сводилась к тому, есть ли свинину, к проблеме обрезания и другим ритуалам. Ритуалы и догмы заместили для них подлинное христианство.

Позорное одеяние еретиков именовалось «санбенито» (искаженное в разговорной речи «saco bendito»1). Оно было введено еще св. Домиником.

По описанию Доминика этот позорный наряд изготовляли из мешковины мрачных цветов. Во время альбигойских войн католические рыцари носили туники, украшенные знаком креста.

Доминик приказал, чтобы раскаявшиеся еретики носили два знака креста на своей одежде. После окончания войн военные перестали носить знак креста, и было решено, что еретикам следует носить на груди на своей одежде два желтых креста.

Благословенный мешок (мел.).

До Торквемады «санбенито» представлял собой простую тунику, но Великий инквизитор преобразовал этот наряд, чтобы с его помощью усилить страдания еретиков. Это было одеяние наподобие плаща, с дырой наверху, чтобы его можно было надевать и снимать через голову, сшитое из желтой мешковины, с вышитыми красными крестами.

Тип «санбенито» зависел от характера греха, и осужденные должны были носить его в определенное время. Одним предписано было надевать эту одежду по праздникам и воскресеньям, другим же постоянно. Люди сторонились тех, кто носил такие одежды.

Подозреваемые в ереси в «легких случаях» носили «санбенито» без креста, в «более тяжелых случаях» — с одной палочкой от креста спереди и сзади, а в случае «тяжких обвинений» — с полным знаком креста. К ношению этой одежды приговаривали на несколько лет, иногда оно сопровождалось поркой в определенные дни.

Для тех, кого приговаривали к сожжению, существовал особый тип «санбенито», с изображениями, символизирующими их судьбу. Приговоренные к пожизненному заключению с конфискацией имущества носили наряд с крестами спереди и сзади, а также высокий колпак, похожий на митру. Еретики, повторно впавшие в ересь и приговоренные к сожжению, но раскаявшиеся, в виде «милости» должны были быть удавлены до сожжения — на их «санбенито» изображали чертей и костры, при этом языки пламени направлены были вниз. Тем, кто так и не раскаялись и приговорены были к сожжению заживо, полагалось одеяние с изображениями чертей и костров, но языками пламени, направленными вверх.

Торквемада проявил изощренную изобретательность касательно этих позорных одеяний, придавая им особое значение в борьбе с еретиками.

Многих осужденных приговаривали к «вергуэнса» (позору). Это было наказание для тех, кто признал себя виновным в ереси и попросил о примирении с церковью. Все они, независимо от погоды, должны были пройти по улицам, раздетые до пояса. Во главе этой процессии шли фамильяры. Каждый из раскаявшихся нес незажженную свечу; это, согласно символике инквизиции, означало, что эти несчастные еще не «узрели свет», но свечи даны им в знак надежды. Когда церковь снова примет их, им будет разрешено зажечь свечи.

У церковных дверей процессия останавливалась. Затем полуобнаженные мужчины и женщины входили в церковь, а два священника, стоящие у дверей, ставили на лоб входящим знак креста, что означало новое обретение креста для этих раскаявшихся еретиков.

В церкви раскаявшихся ожидали инквизиторы, а над алтарем висел зеленый крест — эмблема инквизиции. Нотариус оглашал имена приговоренных и объявлял о наказании, которое их ожидало.

Оно состояло в том, что все эти люди в течение шести пятниц подряд должны были, так же раздетые до пояса, проходить по улице, подвергаясь при этом бичеванию. По окончании этого срока они навсегда лишались права занимать почетные должности, носить ювелирные украшения и роскошные одежды, а кроме того, должны были отдать инквизиции пятую часть своего достояния, которая будет использована для священной войны с Гранадским эмиратом.

Всем этим людям делалось мрачное предупреждение. В случае, если они повторно впадут в ересь, им не поможет даже покаяние. Инквизиция им уже не поверит, и они будут «оставлены светской власти».

Таким образом, над всеми, пережившими это позорное наказание, нависала угроза возможной гибели в будущем, в случае новой ошибки или мести кого-то из недоброжелателей.

Само слово «аутодафе» вызывало страх, но была в нем и какая-то мрачная гипнотическая сила. Эти акции происходили по праздничным дням и вызывали больше эмоций, чем знаменитые традиционные «бои быков». В то же время людям, конечно, давали понять, что это не развлечение в обычном смысле, но религиозная церемония. Инквизиторы вовсе не желали, чтобы в такие дни люди предавались веселью или как-то нарушали порядок, что было бы греховно. Поэтому аутодафе начинались утром и заканчивались перед сумерками, но не проводились в ночное время. Вечером накануне аутодафе осужденных еретиков приводили в Святую палату инквизиции и объявляли, что назавтра их сожгут. В качестве «милости» инквизиторы приставляли ко всем осужденным священников, которые всю ночь должны были уговаривать их покаяться и спасти свои души; что касается их тела, то хотя они должны быть казнены за свои грехи, но если они покаются, то будут удавлены до сожжения.

На следующее утро всех осужденных, одетых в «сан-бенито», выводили из тюрьмы. Начиналась церемония аутодафе. Возглавляла процессию группа лиц, которая несла зеленый крест, задрапированный черной материей. За ними шли фамильяры. Далее следовал священник. Он нес церковную облатку (символ Тела Христова. — Пер.), и все люди в толпе должны были при его приближении становиться на колени. Затем снова шли фамильяры, а за ними — осужденные еретики. Каждого из приговоренных к сожжению сопровождало два доминиканца, чтобы в эти последние часы склонить его к спасению души. Таким образом инквизиция хотела продемонстрировать свое милосердие. Следом за осужденными несли портретные изображения еретиков, которым удалось бежать из Испании, а также вырытые тела тех, кто был осужден за ересь посмертно. Очевидно, эта часть шествия производила наиболее мрачное впечатление. Далее следовали инквизиторы со знаменами, а за ними — полицейские и мелкие чиновники инквизиции. По обе стороны процессии шли строевым шагом солдаты с алебардами.

Приверженность инквизиторов к формализму сказывалась во всем. Хотя судьбы всех осужденных были уже решены, каждому должен был быть зачитан список преступлений и объявлен приговор, а таких людей нередко были сотни. Сверх того, полагалось еще совершить церковную службу. Поэтому церемонии аутодафе продолжались по многу часов, и бывали случаи, когда они начинались в шесть утра летнего дня, а заканчивались, когда смеркалось.

На соборной площади, где обычно и происходило завершение аутодафе, сооружали два помоста с установленными на них скамейками. На одном из них должны были сидеть осужденные еретики, так чтобы их могла видеть толпа, и все, кто хотел показать, что они хорошие католики, подвергали их всякого рода оскорблениям. Рядом с осужденными сидели монахи, которые продолжали убеждать их покаяться. На этом же помосте находились мертвые тела и чучела еретиков, подлежащие сожжению. На втором помосте сидели инквизиторы и их слуги; там же находились крест и алтарь.

Священники служили мессу и читали проповедь, после чего Великий инквизитор декламировал торжественную клятву верности инквизиции, которую обязаны были, став на колени, повторять за ним все присутствующие. Если на церемонии присутствовали монархи, они обычно воздерживались от произнесения этой клятвы. Фердинанд и Изабелла всегда старались не допускать усиления папского влияния в Испании, а инквизиция как-никак имела корни в Риме. Не произносил клятвы и император Карл, и только его сын Филипп II, угрюмый отшельник и фанатичный католик, стал произносить клятву верно служить инквизиции.

Затем следовала церемония передачи осужденных в руки светской власти, поскольку церковь уже сделала все от нее зависящее. При этом зачитывали подробный список грехов и преступлений всех осужденных — от получивших самое легкое наказание до приговоренных к сожжению на костре.

Священник обращался к светской власти с просьбой «проявить милосердие» и не проливать кровь. Но ведь сожжение на костре и происходило без пролития крови. Однако инквизиторы считали, что их не в чем упрекнуть. Они просто отчаялись спасти души этих упрямых еретиков.

Те, кто попросил о примирении с церковью, хотя и повторно впал в ересь, могли рассчитывать на «милость»: их могли удавить уже в то время, когда начинали разжигать костры. Немало людей в эти последние минуты объявляли, что они согласны примириться с церковью, предпочитая удушение, как более легкую смерть, сожжению на костре.

Из толпы раздавались возгласы одобрения. Аутодафе у многих вызывало чувство экзальтации, к которому примешивался страх. Длительная религиозная церемония, сопровождавшаяся пением монахов и колокольным звоном, должна была производить на людей гипнотизирующее действие, словно освящая все происходящее. Инквизицию трудно было насытить. Аутодафе следовали одно за другим, они происходили не реже раза в месяц.

Такова была новая инквизиция — инквизиция Торквемады. В толпе у многих людей, очевидно, невольно возникали вопросы: когда произойдет очередное аутодафе? Когда можно будет снова видеть осужденных еретиков, проклинать их и швырять в них отбросы?! И кто будет следующими жертвами аутодафе? Последний вопрос не мог не вызывать невольных опасений у многих, даже самых простых людей в толпе зрителей. Кто же станет следующим?