4 ВОЙНА И ТОРГОВЛЯ

4

ВОЙНА И ТОРГОВЛЯ

Султан осадил Керак и во время долгой осады держал его в тесном кольце. Однако путь караванов, шедших по христианской территории из Египта в Дамаск, не был закрыт, как не был прегражден и путь мусульман из Дамаска в Акру. Никто из христианских торговцев не был останавливаем или притесняем. На своей территории христиане принуждали мусульман платить пошлину, которой облагались все правоверные. Христианские торговцы в свою очередь тоже платили за товары, когда проходили по мусульманской земле; между ними царило полное взаимопонимание, и справедливость не нарушалась ни при каких обстоятельствах. Воины заняты войной, народ живет в мире, а богатства страны достаются тому, кто победит. Так ведут себя люди в этой стране во время войны. Также обстоит дело и с междоусобной войной мусульманских эмиров и их правителей; она не касается ни простого народа, ни торговцев; они пребывают в безопасности при любых обстоятельствах, будь то война или мирное время. В этом отношении положение страны настолько невероятно, что говорить на эту тему можно было бы бесконечно. Пусть Бог своей милостью укрепит слово Ислама!

Ибн Джубайр, Странствия

Победа христиан при Монжизаре (Телл аль-Сафите), сколь неожиданной она ни была, не принесла никакого окончательного результата длительному противостоянию ислама и христианства в Леванте. Соотношение сил между сирийско-египетской империей Саладина и латинскими государствами оставалось по-прежнему неравным. Разница в численности вооруженных войск могла бы толкнуть франков к достижению скорой победы, но слабость здоровья Балдуина IV исключала возможность начать массированное наступление. Королевское правление осложнялось сомнениями и тревогой: монарх хотел как можно скорее уладить вопрос с наследованием трона, выдав замуж свою сестру Сибиллу за того, кто станет будущим королем Иерусалима.

Поскольку о дерзком нападении не могло быть и речи, Балдуин поддержал предложение, сделанное ему в октябре-ноябре 1178 г. тамплиерами, которые хотели перекрыть дорогу, по которой мусульмане приходили в Галилею, укрепив брод Иакова (расположенный на Иордане, между озерами Хуле и Тивериадским). Потребовалось шесть месяцев тяжелейшего труда, чтобы возвести «замок на броде Иакова». «Ширина стен превосходила десять локтей; сам замок был построен из гигантских камней, каждый размером более семи локтей; число этих камней превышало двадцать тысяч, и каждая поставленная глыба стоила не меньше четырех динаров» (Книга двух садов). В это время коннетабль королевства Онфруа II Торонтский строил на севере озера Хуле другую крепость, контролирующую источники и притоки Иордана: ее назвали Шатель Неф де Хунин. Постройка этих приграничных крепостей считалась по средневековому обычаю объявлением войны. Саладин, чтобы добиться своего, начал предлагать франкам добровольно разрушить крепость, обещая сто тысяч динаров за издержки. Франки отказались, а тамплиеры усилили гарнизон и увеличили запасы продовольствия: через год после постройки в крепости находилась «тысяча воинов, восемьдесят рыцарей вместе со своими оруженосцами, пятнадцать военачальников, с каждым из которых было пятьдесят человек, помимо них там жили ремесленники, каменщики, кузнецы, плотники и всевозможные оружейники» (Книга двух садов).

С наступлением весны гарнизоны новых крепостей принялись грабить вражеские земли. Разорение, чинимое ими, было столь значительно, что Саладин тоже направил войска в Галилею, чтобы они сколько угодно могли грабить и разорять земли. Регулярные армии мусульман и христиан одновременно подошли к спорной территории. Стычка отрядов авангарда превратилась в общую свалку: христиане вступили в бой изнуренными после долгой скачки и были наголову разбиты. Сам король чуть было не попал в плен и был обязан своему спасению только преданности Онфруа Торонтского, который принял смертельный удар на себя. Победив, Саладин мог свободно двигаться либо на Сахель, либо к побережью, либо прямо на Иерусалим. Он ограничился тем, что осадил замок у брода Иакова. «Султан подошел к броду 24 августа 1179 г., стал лагерем по соседству с крепостью, и вся равнина заполнилась воинами. Так как он испытывал нужду в древесине для того, чтобы возвести частокол, который защитил бы метательные машины, утром 25-го он направился в поселения, что располагались поблизости от Сафеда, крепости, принадлежащей тамплиерам. Он приказал выкорчевать виноградники, забрать все жерди и, заполучив необходимый материал, вернулся днем к броду Иакова» (Книга двух садов).

Штурм начался в тот же день около пяти часов вечера: при первом же натиске была захвачена барбакана,[10] и защитники укрылись в донжоне, ожидая прибытия подкрепления, о чем им сообщили с помощью сигнального огня из Тивериады. Мусульмане спешили завладеть городом раньше, чем подойдет снова собранная королевская армия: саперы Алеппо сумели за четыре дня сделать подкоп огромной стены. Вскоре она обрушилась, и пламя объяло последнее убежище обороняющихся. Тамплиер, командующий гарнизоном, предпочел броситься в огонь, чем сдаться; это дало повод мусульманским хронистам утверждать, будто он сразу же перешел из пламени земного в вечный огонь! Саладин покинул крепость или, вернее, место, на котором она стояла, только после того, как снес ее до основания: «Он разрушил ее так, как мы стираем буквы на пергаменте».

После того, как укрепления на границе Галилеи были уничтожены, мусульманское наступление растеряло всю свою энергию. Надвигающаяся катастрофа свелась до нескольких безжалостных налетов на предместья Тира, Бейрута и Сидона: несмотря на нанесенный ими вред, они все же не могли подорвать основу франкской колонизации Леванта. Военные действия завершились в конце мая 1180 г. с подписанием договора о перемирии между королевством Иерусалимским и эйюбидской империей. Причины заключения перемирия, игравшего на руку франкам, следует искать в событиях, происходящих в Северной Сирии: как только наступил мир, Саладин отказался продолжать джихад и увел войска на север. На этот раз его врагами были анатолийские турки-сельджуки, эмиры Джазира и киликийские армяне, но самыми опасными врагами, как всегда, являлись потомки Нуреддина, которые, обосновавшись в Алеппо и Мосуле, стремились возродить дело, начатое их предком Зенги. В декабре 1181 г. последовавшие одна за другой смерти дали возможность одному эпигону объединить в своих руках все бывшие владения Зенги — от Мосула до Алеппо. Преданность турецкой династии была такой глубокой, что часть сирийских подданных Саладина внезапно выступила против нового курдского правителя, поддержав законного наследника. Мир, заключенный с франками, можно объяснить только этими препятствиями, возникшими на пути эйюбидского экспансионизма.

Можно было бы себе представить, что франки использовали эту отсрочку для укрепления оборонительной системы. Отнюдь нет! Между франками, жителями Алеппо и сектой ассасинов действительно намечалось что-то вроде союза, но у короля к этому не лежала душа, и королевство погрузилось в пучину дворцовых интриг: каждый пытался предложить своего претендента на руку принцессы Сибиллы. Самые высокородные аристократы Запада выдвигали свои кандидатуры; самые доблестные рыцари Святой Земли боролись за это место… и все было тщетно, потому что юная принцесса Востока увлеклась Гвидо де Лузиньяном, отпрыском небольшой пуатевинской династии, который с помощью интриг сумел навязать ей мысль о необходимости заключения брака. Под давлением придворной камарильи Балдуин уступил и дал согласие на этот союз. Казалось, что вопрос наследования был решен, но ненадолго, так как молодой дворянин из Пуатье, весьма красивый юноша, не обладал ни умом, ни твердым характером, необходимыми для того, чтобы стать наследником энергичных правителей Иерусалима. Чтобы обеспечить дополнительную гарантию продолжения рода, прокаженный король выдал замуж свою младшую сестру Изабеллу за потомка одного почтенного заморского рода, Онфруа IV Торонтского, тоже красивого юношу, но слабого как духом, так и телом. В этой критической для королевства ситуации заключенный с Саладином мир был настоящей удачей; оставалось лишь пожелать, чтобы шаткое равновесие, столь благоприятное для франкских поселений, сохранялось как можно дольше. Между тем обострение болезни монарха сопровождалось существенным уменьшением его власти. Намечался политический упадок государства, а феодалы воспользовались этим, чтобы освободиться от королевской опеки, которую считали слишком тягостной. Злой гений королевства своими безрассудными провокациями ускорил этот процесс: Рено де Шатийон, бывший князь и позор Антиохии, только что был освобожден из темницы Алеппо, проведя там шестнадцать лет. Он прибыл в Иерусалим, где испытывали такую острую потребность в воинах, что ему сразу же предложили управление важной трансиорданской сеньорией, отдав в жены овдовевшую во второй раз наследную княгиню. Эта сеньория простиралась от Мертвого моря до залива Акаба, самыми крупными крепостями были Керак (Крак де Моаб) и Шаубак (Монреаль, расположенный в Каменистой Аравии); ее финансовые доходы были одними из самых высоких среди всех франкских владений, поскольку она контролировала крупнейшие дороги ближневосточного мира: через ее территорию шли все сирио-египетские торговые перевозки, а также пролегал путь паломников, направлявшихся к святым местам ислама, Мекке и Медине. Франкские владения в Трансиордании, Аравийской Петре и Уади аль-Арабе укрыли Саладина от гнева его повелителя Нуреддина, но эта их роль свелась к нулю, как только курдский эмир объединил Сирию и Египет. В связи с этим мы уже говорили, что Саладин и его повелитель несколько раз пытались встретиться у Керака. Каждой из этих причин было достаточно, чтобы мусульманский правитель принял твердое решение разрушить крепости, но существовала еще одна, последняя причина, еще более убедительная, чем все предыдущие: сеньория нарушила исключительное право Александрии на продажу индийских товаров, перевозившихся через Адан и Йемен. Караваны охотно заворачивали во франкскую Трансиорданию, чтобы доставить ценные товары на склады и многолюдные рынки франкского Сахеля. Поэтому перемирие было как нельзя более выгодно сеньору Трансиордании; оно не только способствовало развитию торговых грузоперевозок, но и защищало его владения от вмешательства мусульман.

Рено де Шатийон, рыцарь, издавна промышлявший разбоем, не мог долго сопротивляться своей страсти. Летом 1181 г., когда ничто в регионе не угрожало перемирию, он направился вместе с подвижной колонной к оазису Таймы (его основной целью были Медина и ее сокровища). Исламское общество встревожилось, и наместники Саладина в Дамаске начали резкие ответные действия. Франкские войска отказались продолжать путь, успев, тем не менее, ограбить богатый караван из Дамаска, который, как казалось, находился в полной безопасности. Захваченная добыча равнялась фантастической сумме — двести тысяч золотых безантов.

Саладин проявил сдержанность и ограничился лишь тем, что отправил послание в Иерусалим. Для сохранения мира он требовал вернуть ему захваченную добычу и компенсировать нанесенный ущерб оскорбленным мусульманам. Несмотря на все усилия, Балдуин IV не смог заставить барона-грабителя подчиниться. Вот меланхолическое заключение латинских хроник: «Король дал знать Саладину, что не смог ничего добиться, что он высказал недовольство своим вассалом и попросил его вернуть добычу, но правитель Керака ничего не желал слушать…» Это было объявлением войны!

Следующей весной мусульманский повелитель вернулся из Египта в Сирию, нападая по дороге на франкские земли, в это же время его сирийские войска внезапно двинулись на Галилею и одержали там несколько значительных побед. Прибыв в Дамаск, Саладин стал искать возможности добиться решительного столкновения с «многобожниками». Вновь обратившись к плану, некогда задуманному Нуреддином, он с помощью комбинированной атаки попытался разделить франкские владения надвое. Он остановил свой выбор на Бейруте, поскольку таким образом — и это было дополнительным преимуществом — он смог бы вернуть Дамаску естественный выход к Средиземному морю. Он рассчитывал напасть на намеченную жертву, не поднимая особого шума, пройдя по извилистым дорогам сквозь ливанские горы. Большая эскадра вышла из гаваней Александрии и Дамьетты, а внушительный отряд конницы в это время готовился выступить на юг Палестины. Как только разведчики объявили о приближении эскадры, его войска направились к Бейруту, который тотчас был осажден с земли и моря. Нападающие столько раз шли на штурм, что просто удивительно, как город сумел выстоять. Саладин пытался сломить решимость горожан до того, как подойдет королевская армия. Его поражение объяснялось отсутствием осадных машин, слишком тяжелых для того, чтобы везти их через ущелья ливанских гор. Героическое сопротивление Бейрута дало королевской армии время прийти на помощь. Мусульманам пришлось снова перейти через горы. Это была последняя победа молодого короля, пораженного болезнью!

Если Саладин снова так быстро отказался от ведения джихада, то это потому, что ему не терпелось раз и навсегда разобраться со своими соперниками — зенгидскими князьями. Несмотря на преданность своих сирийско-месопотамских подданных, те сочли сопротивление невозможным: правитель Алеппо, получив ничтожную компенсацию, покинул столицу. Когда ворота Алеппо распахнулись перед Саладином, огромная мусульманская империя, простиравшаяся от Судана и Йемена до гор анатолийского Тавра, полностью окружила франкские колонии. Защита королевства стала самой насущной задачей франков. Теперь как никогда во главе государства должен был стать человек с твердым характером. Ослабевший Балдуин IV передал регентство своему зятю, Гвидо Лузиньяну. Знать Сирии и Палестины отказывалась видеть в нем нового бальи или регента, считая его «авантюристом»; однако двор надеялся, что антипатия исчезнет сама собой, если Гвидо проявит качества настоящего полководца в первой же военной кампании. Таковая не заставила себя ждать: осенью 1183 г. неприятель напал на Галилею. Поэтому регент вошел туда со всеми королевскими войсками и расположился лагерем у Саферийских источников (к северу от Назарета).

Франки придерживались исключительно оборонительной тактики, впрочем, единственно возможной в данной ситуации, учитывая неравное число войск. Саладин, будучи не в состоянии спровоцировать вооруженное столкновение, не мог решиться проникнуть на христианскую территорию, оставив позади себя целую армию. В конце концов он был вынужден начать отступление. Следуя мудрой политике крупных феодалов, Гвидо одержал значительную победу. Но бароны были им недовольны, а народ обвинил его в предательстве за то, что он не разбил вражескую армию и даже не хотел вступать с ней в бой. Балдуин IV поверил многочисленным инсинуациям и обвинениям, выдвинутым против Гвидо: он лишил его власти и права наследования, передав трон совсем маленькому Балдуину V (тому было 5 лет), сыну Сибиллы и ее первого мужа Вильгельма Монферранского, и назначив регентом графа Триполи Раймунда III. Внезапное отстранение от власти превратило Гвидо Лузиньяна из слабовольного авантюриста в мятежника, готового подвергнуть государство опасности, лишь бы вернуть право наследовать трон, которое на краткое время было закреплено за ним. Удалившись в свои владения — Яффу и Аскалон, — Гвидо бросил вызов королевской власти. Ситуация была крайне сложной: ослабленное и раздробленное королевство было не способно противостоять натиску мусульманского мира. Именно этот момент выбрал неразумный правитель Керака, чтобы вызывающе повести себя по отношению ко всей общине правоверных: он приказал построить несколько кораблей, с помощью караванов верблюдов по частям перенести их к заливу Акабы, там собрать и направить этот пиратский флот в Красное море. Целью было разграбление Мекки. Вот как об этом событии рассказывает нам «Книга двух садов»: «Князь Керака, разгневанный тем ущербом, который ему наносили, невзирая на перемирие, войска, расположившиеся в Айле — крепости, окруженной морем и недоступной неверным, стал раздумывать, как бы с помощью хитрости добраться до коварных соседей. Итак, он приказал построить корабли, которые по частям были перевезены на верблюдах к побережью; когда они были собраны, на них разместили войска и оружие. Два корабля стали рядом с островом, на котором располагалась крепость Айла, чтобы помешать жителям запастись водой, а оставшаяся флотилия, направившись в Айдаб, перекрыла путь торговым судам, начала убивать, грабить и захватывать пленников; после этого она взяла курс на Хиджаз. Жителям не хватало средств для защиты города, предотвратить катастрофу было крайне сложно, и над городом Пророка нависла большая угроза. Как только эти известия достигли Египта, Аль-Адил, брат Саладина приказал камерарию Лулу снарядить флот для выступления на Красное море и набрать моряков, которые сочетали бы знание дела с гордостью и храбростью, проистекавшими из истинной веры. Военачальник направился в Айлу, завладел находящимся там франкским кораблем, взял в плен воинов, бывших на борту, и пустил его ко дну. Оттуда он пошел в Айдаб, где увидел тяжелое положение, в каком оказался город. Его отправили по следам вражеского флота, он устремился следом, через несколько дней настиг, внезапно напал и поразил его. Он освободил торговцев, взятых в плен, и вернул им их имущество. Затем, пройдя в глубь страны, он нашел живущих в долине арабов: он взял их лошадей и стал преследовать франков, на суше обратившихся в бегство; он загнал их в безводный овраг и всех взял в плен. Это было время паломничества: нескольких пленников он отправил в Мину, как жертвенных животных, а остальных привел в Каир. Там он получил письмо от короля, в котором тот приказывал зарезать их, поступив так, чтобы не оставалось ни единого глаза, способного увидеть, и ни единого человека способного указать или хотя бы знающего дорогу к этому морю».

Безрассудное нападение правителя Керака взволновало весь исламский мир. Оно возродило дух джихада и повысило авторитет его вдохновителя, Саладина. «Велик был ужас жителей этих мест, особенно Мекки, воочию увидевших, как вспыхивают словно зловещие молнии последствия этого нападения. Все считали, что приближался час Страшного Суда, что были тому предвестники, и что земля скоро уйдет в небытие. Все ожидали гнева Божьего за уничтожение, грозившее его святому Дому…» (Книга двух садов).

Мусульманские летописцы ясно представляли себе цель, которую преследовал Рено де Шатийон: «Захватить крепость Айлу, каковая высится у залива и перекрывает вход к морю; проникнуть как можно дальше в это море, чье побережье граничит с их странами. Отряд, который двинулся по берегу к Хиджазу и Йемену, должен был перекрыть дорогу паломникам и преградить вход в долину Мекки. Франки собирались захватить купцов Йемена и торговцев Адана, занять побережье Хиджаза и овладеть Святой Землей (да сохранит нас Аллах от подобной беды!), нанеся арабскому полуострову самый жестокий из ударов» (Книга двух садов).

Поход Рено де Шатийона привел Саладина в ярость. Для него было невыносимо то, что Сирию от Египта отделяли франкские территории Моаба и Идумеи, но систематическое нарушение перемирия повелителем Керака еще более ухудшало положение и без того опасного пути. Эта политика была тем более непонятна, что предшественник Рено всегда стремился защищать торговые пути мусульман, чтобы получать значительные суммы от налогов и дорожных пошлин. Произошедшее изменение говорило как о ярко выраженном ослаблении королевской власти, так и о том, что сеньор территорий Трансиордании обладал психологией «запоздалого крестоносца».

В ноябре 1183 г. мусульманский государь осадил Керак. Королевская армия поспешила на помощь, рискнула переправиться через Мертвое море и заставила его снять осаду. В августе 1184 г. Саладин вернулся и возобновил военные действия: «Он расположился лагерем возле Керака и выстроил в линию перед воротами города девять катапульт, которые разрушили ту часть стены, что находилась напротив. Единственным препятствием был широкий и глубокий оборонительный ров, представлявший собой ужасный овраг с головокружительными обрывами и чудовищными пропастями. Оставался лишь один выход: собрать весь имеющийся материал, чтобы заполнить и завалить этот овраг; но все решили, что выполнить это представляется чрезвычайно сложно. Твердая каменистая земля не позволяла сделать подкоп. По приказу Саладина были обтесаны камни, скреплены балки и возведены параллельные стены, соединявшие ров с пригородом; они имели крышу и были отгорожены плотно пригнанным частоколом. Таким образом они получили широкие проходы, по которым легко было двигаться; военачальники, их эскорт, щитоносцы и слуги шли друг за другом, принося то, чем можно было бы засыпать ров» (Книга двух садов).

Саладин был решительно настроен захватить грозную крепость; дальновидная стратегия должна была обеспечить ему победу, тем более, что шпионы доносили ему об ухудшении здоровья короля и попытках бывшего регента Гвидо де Лузиньяна поднять мятеж. Несмотря на благоприятные новости и вопреки всем ожиданиям королевская армия выступила к осажденной крепости и освободила ее, вынудив мусульман снять осаду и снабдив Керак подкреплением, материалами и продовольствием. Поскольку королевская армия, направившаяся в страну Моаб, отошла на большое расстояние, королевство осталось без защиты, и мусульмане тотчас этим воспользовались. «Саладин, воспользовавшись представившимся случаем, начал наступление на их страну и выбрал себе цель, находившуюся в стороне от проложенного пути. Он внезапно подошел к городу Наблусу, напал на него со своей армией, овладел им и захватил всех, кто там находился. В окрестностях города он захватил крепости и обработанные земли. В руки к мусульманам попало множество пленников, как франков, так и иудеев, называемых самаритянами; их постигла жестокая смерть. Мусульмане захватили такую огромную добычу, что невозможно ее перечислить, она состояла из предметов обихода, провизии, инструментов, мебели, не говоря уже о животных — баранах, коровах и прочих» (Ибн Джубайр).

Как и говорили мусульманские шпионы, в палестинском государстве зрело восстание: отобрав власть у своего зятя и лишив его прав на наследование, Балдуин IV пытался расторгнуть брак своей сестры Сибиллы с «красавцем Гвидо». Чтобы избежать королевской немилости, Лузиньян поспешил вернуться в собственные владения. Ему удалось увезти жену, находившуюся в Иерусалиме, и вместе с ней он укрылся в Аскалоне. Балдуин, узнав о его отказе предстать перед королевской курией, решил лично явиться к восставшему городу: «Поскольку он не желал приехать, король объявил, что лично поедет за ним в Аскалон. В сопровождении баронов он подъехал к городу и увидел надежно запертые ворота. Монарх воззвал к правителю и приказал немедленно отпереть их. Трижды он стучал, но никто не явился выполнить его приказ. На стенах и башнях находились горожане, но они спрятались и, не двигаясь с места, ожидали развязки сего печального действия. Разгневанный Балдуин IV покинул окрестности города» (Гильом Тирский).

Гвидо де Лузиньян, мелкий выскочка, взбунтовавшийся против своего сюзерена, втянул в свое безумное предприятие крупный город, ключ королевства от дороги на Египет. Чтобы еще сильнее унизить королевскую власть, этот безответственный феодал напал на пастухов-бедуинов, которые, веря в заключенное перемирие с королем Иерусалимским, пасли скот в окрестностях Аскалона. Он перебил их всех и захватил их стада. Гнев, охвативший короля, был еще ужаснее, чем когда он оказался перед закрытыми воротами Аскалона: неоправданное нарушение перемирия с мусульманами было в буквальном смысле объявлением войны. Балдуин подтвердил лишение Гвидо прав на корону и назначил регентом королевства Раймунда III Триполийского до тех пор, пока не подрастет Балдуин V. Вскоре после издания этих указов, в марте 1185 г. прокаженный король умер. Средневековые хронисты в патетическом тоне повествуют о юном прокаженном монархе, безупречно исполнившем свой королевский долг. Нынешние историки из некоей психологической скромности иногда не осмеливаются подтвердить свидетельства современников.

На латинском Востоке каждый более или менее ясно ощущал, что перед лицом огромной империи Саладина ошибки были недопустимы: поскольку мусульманская мощь стала преобладающей, западным поселенцам, обосновавшимся в Леванте, следовало выгадать время и до наступления лучших времен попытаться удержать позиции. Их положение становилось все более и более сложным. Византийцы были полностью изгнаны с анатолийского плато турками-сельджуками (1176 г.). Мечты императоров о захвате центральной и восточной Анатолии, равно как Киликии и Сирии, неумолимо рухнули. Отныне франки не могли рассчитывать на Византию. В борьбе против Саладина оставалось прибегнуть к последнему средству — призвать на помощь Запад; но походы «за море» были долгими и опасными, поэтому подкрепление всегда прибывало слишком поздно. Поселенцы Сиро-Палестины смогут рассчитывать только на собственные силы. Кроме того, нужно было, чтобы их не разделял какой-нибудь очередной Гвидо де Лузиньян!

В 1184 г. Ибн Джубайр, мусульманский ученый из Андалусии, отправившись в паломничество к святым местам мусульманского мира, поехал на Восток через Палестину. Этот внимательный наблюдатель, которого трудно заподозрить в симпатиях к франкам, оставил нам документ, с такой ясностью демонстрирующий торговую, экономическую и социальную деятельность христианского мира, что нам показалось интересным привести оттуда несколько отрывков. Ибн Джубайр рассказывает о путешествии в христианские земли: «Мы покинули Баит-Джанн ранним утром субботы, отправившись к городу Баниясу. На полпути нам попался огромный ветвистый дуб, про который нам сказали, что он зовется „древом равновесия", и так как мы стали расспрашивать о нем, нам поведали, что на этой дороге он обозначал границу между безопасностью и страхом. Там встречались франкские разбойники, воры и охотники за кошельками; если они настигали кого-нибудь на земле за этим деревом, будь он в одной сажени или одной пяди, они брали его в плен; но того, кто был пойман по эту сторону границы, отпускали. Это было своего рода соглашением, которое неукоснительно соблюдалось». Путешественник описывает крепость Банияса и замечает: «В Баниясе есть обширные поля, они расположены на соседней равнине, где в трех переходах от Банияса возвышается франкская крепость под названием Хунин. Землю эту обрабатывают мусульмане и франки в соответствии с тем, что они называют правилом раздела. Они делят урожай на равные части; там же находятся их стада, при этом между ними царит справедливость» (Ибн Джубайр).

Въезд на франкскую территорию охраняет таможенный пост: «Мы подъехали к одной из больших франкских крепостей, называемой Тибнин [Торон, в 22 километрах на восток от Тира]. Это место, где все караваны платят пошлину. Им правит Аль-Кинзира [Свинья], которую они зовут королевой [речь идет о Сибилле], это мать короля Аль-Кинзира [Борова], правителя Акки [Акры]». Автор имел в виду юного короля Балдуина V, которому прокаженный король отдал корону, чтобы воспрепятствовать восшествию на трон Гвидо. «Пошлину должны уплачивать только путники из Магриба, остальных жителей мусульманских территорий она не касается. Это происходит из-за одного случая, после которого франки затаили на них злобу: отряд их доблестных воинов сопровождал Нуреддина, когда тот пошел в наступление на одну из франкских крепостей, взятие которой принесло им богатую добычу. Чтобы отомстить, франки обложили их этой беззаконной пошлиной» (Ибн Джубайр).

Переход через сельские местности христианского государства наводит Ибн Джубайра на размышления о положении мусульман, живущих под властью франков. Из-за этого текста было сломано немало копий: в период между Первой и Второй мировой войнами целая историческая школа, чересчур увлекающаяся колониальной европейской экспансией в Леванте, сотворила из осуждающего отрывка настоящее похвальное слово западному колониализму Средневековья. «Наш путь проходил среди нескончаемых полей и поселений, мусульманские жители которых прекрасно себя чувствуют на землях франков (да сохранит нас Аллах от подобного искушения!), но при условии, что они отдают им половину урожая, когда его собирают, и платят подушную подать джизью в размере динара и пяти киратов с человека. Франки не требуют ничего более, кроме небольшого налога на фрукты. Дома принадлежат самим мусульманам, как и все добро, что в них находится. Все города Сирийского побережья, находящиеся в руках франков, подчиняются этим правилам, а все земельные владения — деревни и маленькие поселения — принадлежат мусульманам. Однако сердцами многих из них владеет душевное смятение, когда они видят, в каком положении находятся их собратья, живущие в мусульманских землях, и те, кто ими управляет; ибо в том, что касается благополучия и любезности обхождения, их собственное положение являло собой полную противоположность. Самым большим позором для мусульман стало то, что им приходилось терпеть несправедливость от своих соотечественников, кто ими управлял, и при этом восхвалять деяния врагов и их справедливость» (Ибн Джубайр).

Затем путешественник описывает организацию франкской таможни в Акре: «У ворот на накрытых коврами лавках сидят христианские таможенные писцы, перед которыми стоят эбеновые чернильницы с золотыми украшениями. Они умеют писать и говорить по-арабски, равно как и их начальник, которого называют Сахибом, этот титул дарован ему благодаря важности исполняемого им дела; они величают так каждое значительное лицо, обязанности которого не касаются командования армией. Любой налог у них считается откупом, а откупиться от таможни можно лишь заплатив значительную сумму. Торговцы снимают свой груз и устраиваются на верхних ступенях. Поклажу тех, кто говорит, что не везет товаров, тщательно проверяют, дабы удостовериться, что они ничего не прячут; затем им позволяют продолжить путь и остановиться там, где они сами пожелают: все это делается с вежливостью и обходительностью, тут нет места ни грубости, ни толкотне» (Ибн Джубайр).

Андалузский путешественник внимательно осмотрел город: «Акка — да покорит ее Аллах и да вернет к мусульманскому миру — это основной город во франкской Сирии, порт для множества кораблей, которые возвышаются, словно знамена, над бескрайней гладью моря. Этот порт для всех кораблей, по величине и оживленности может сравниться с самим Константинополем, это место, где пересекаются пути судов и караванов и встречаются мусульманские и христианские торговцы со всех стран. На его улицах и в общественных местах толпится народ, так что трудно пройти. Город погряз в неверии и беззаконии, он полон свиней и крестов, грязен, отвратителен и завален нечистотами и отбросами. Франки отобрали его у мусульман в первое десятилетие VI [XI] века. Мусульманский мир горько оплакивал его потерю: город стал одной из самых тяжелых утрат. Его мечети превратились в церкви, а минареты — в колокольни. В главной мечети Бог сохранил неоскверненным одно место, оставшееся за мусульманами, — маленькую молельню, где собираются странники, чтобы совершить обычную молитву» (Ибн Джубайр).

Мы не станем в свою очередь долго распространяться о возможных толкованиях андалузского текста. Если Ибн Джубайр и говорит о возможности религиозного, экономического и культурного сосуществования, он все же не может скрыть тайного желания мусульман получить обратно отобранные у них территории. Итак, нужно было молить Бога, чтобы Он избрал среди правоверных нового халифа Омара!