ОБЕР-ЛЕЙТЕНАНТ ПАУЛЬ ЗИБЕРТ И НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ОХОТА НА «БОЛЬШУЮ ТРОЙКУ» В ТЕГЕРАНЕ

ОБЕР-ЛЕЙТЕНАНТ ПАУЛЬ ЗИБЕРТ И НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ОХОТА НА «БОЛЬШУЮ ТРОЙКУ» В ТЕГЕРАНЕ

Широко распространено мнение, что германские спецслужбы планировали организовать покушение на Сталина, Рузвельта и Черчилля во время их встречи в Тегеране и только благодаря бдительности советских контрразведчиков эти зловещие замыслы не были реализованы. В СССР первое сообщение о несостоявшемся покушении на «Большую тройку» появилось 19 декабря 1943 года. В этот день газета «Правда» поместила корреспонденцию из Лондона, помеченную 17-м числом:

«По сообщению вашингтонского корреспондента агентства Рейтер, президент Рузвельт на пресс-конференции сообщил, что он остановился в русском посольстве в Тегеране, а не в американском, потому что Сталину стало известно о германском заговоре. Маршал Сталин, добавил Рузвельт, сообщил, что, возможно, будет организован заговор на жизнь всех участников конференции. Он просил президента Рузвельта остановиться в советском посольстве, с тем чтобы избежать необходимости поездок по городу. Черчилль находился в британском посольстве, примыкающем к советскому посольству. Президент заявил, что вокруг Тегерана находится, возможно, сотня германских шпионов. Для немцев было бы довольно выгодным делом, добавил Рузвельт, если бы они смогли разделаться с маршалом Сталиным, Черчиллем и со мной в то время, как мы проезжали бы по улицам Тегерана. Советское и американское посольство отделены друг от друга расстоянием примерно в полтора километра…»

После войны были опубликованы документы Тегеранской конференции. Уже в послании Сталину от 24 ноября 1943 года Рузвельт выражал беспокойство по поводу обеспечения безопасности участников встречи в Тегеране: «Я знаю, что Ваше Посольство и Британское Посольство в Тегеране расположены близко друг от друга, вто время как моя Миссия находится от них на некотором расстоянии. Мне сообщили (явно из советских источников. – Б. С.), что все трое из нас подвергались бы ненужному риску, отправляясь на заседания, если бы мы остановились слишком далеко друг от друга. Где, по Вашему мнению, должны мы жить?»

Запись беседы наркома иностранных дел В. М. Молотова с послом США в Москве Авереллом Гарриманом, состоявшейся в советском посольстве в Тегеране в ночь с 27-го на 28 ноября 1943 года, свидетельствует, что у «дядюшки Джо» – Сталина было вполне определенное мнение, где лучше всего остановиться американскому президенту. Вячеслав Михайлович, зная об озабоченности Рузвельта проблемой безопасности, еще более пугал американцев: «В последний момент получены неблагоприятные сведения. Дело в том, что со стороны прогерманских элементов в Тегеране готовятся враждебные акты в отношении руководителей наших государств. Эти акты могут вызвать серьезные инциденты, которых мы хотели бы избежать. Поэтому, с точки зрения лучшей организации совещания и для того, чтобы избежать поездок по улицам, было бы безопаснее, если бы президент Рузвельт остановился в здании советского посольства».

Гарриман, похоже, испугался, но, чтобы сохранить лицо, сделал вид, что президент и сам собирался поступить именно так, и безо всяких там молотовских устрашений: «Рузвельт с самого начала предполагал остановиться в советском посольстве – с целью избежать переездов. Но в последнее время ему, Рузвельту, сообщили, что передвижение по улицам совершенно безопасно, и поэтому, а также для того, чтобы не создавать неудобного положения для Черчилля, он решил остановиться в американском посольстве. Я не сомневаюсь в серьезности дела, но ввиду того, что речь идет о безопасности руководителей трех государств, хотел бы получить более подробную информацию».

И Молотов такую информацию охотно предоставил: «Речь идет о лицах, связанных с германским агентом в Иране Майером (резидент германской разведки, настоящая фамилия которого – Рихард Август; еще в августе 1943-го его арестовала британская контрразведка. – Б. С.). В отношении группы Майера иранское правительство приняло меры и выслало некоторых лиц из Ирана. Однако агенты Майера еще остаются в Тегеране, и от них можно ожидать актов, которые могут вызвать нежелательные инциденты. Поэтому представляется целесообразным осуществить первоначальное предложение о том, чтобы президент Рузвельт остановился в советском посольстве».

Гарриман с облегчением подтвердил, что не сомневается: президент в Тегеране воспользуется советским гостеприимством. Но попросил уточнить, имеется ли в виду возможность покушения или речь идет о демонстрациях, которые прогерманские элементы могут устроить в персидской столице.

Молотов ответил уклончиво, поскольку слишком запугивать американцев тоже не стоило: вдруг Рузвельт откажется ехать в Тегеран: «Эти элементы могут предпринять враждебные акты против кого-либо из руководителей наших государств и спровоцировать инцидент, который вызовет ответные меры. При этом могут пострадать невинные люди. Этого следует избежать, так как это выгодно лишь немцам и крайне нежелательно для союзников. Если что-либо случится, то будет непонятно, почему не было осуществлено первоначальное предложение».

Гарриман обещал тотчас передать президенту полученные сведения и выразил уверенность, что, раз маршал Сталин считает наилучшим решение, чтобы президент остановился в советском посольстве, то Рузвельт так и сделает.

Действительно, днем 28 ноября президент Рузвельт покинул американскую миссию и срочно перебрался в советское посольство. Ему подчеркнуто щедро отвели главное здание. Сталин же со своими приближенными скромно разместился во флигелях.

Черчилль тоже был обеспокоен возможными происками германских агентов в Тегеране и одобрил решение Рузвельта. Британский премьер писал в своих мемуарах:

«Я был не в восторге оттого, как была организована встреча по моем прибытии на самолете в Тегеран. Английский посланник встретил меня на своей машине, и мы отправились с аэродромав нашу дипломатическую миссию. По пути нашего следования в город на протяжении почти 3 миль через каждые 50 ярдов были расставлены персидские конные патрули. Таким образом, каждый злоумышленник мог знать, какая важная особа приезжает и каким путем она проследует. Не было никакой защиты на случай, если бы нашлись два-три решительных человека, вооруженных пистолетами или бомбой.

Американская служба безопасности более умно обеспечила защиту президента (у американцев был печальный опыт удавшихся покушений соотечественников на собственных президентов, что не помешало через 20 лет убийце-одиночке Ли Харви Освальду убить в Далласе Джона Фицджералда Кеннеди. – Б. С.). Президентская машина проследовала в сопровождении усиленного эскорта бронемашин. В то же время самолет президента приземлился в неизвестном месте, и президент отправился без всякой охраны в американскую миссию по улицам и переулкам, где его никто не ждал.

Здание английской миссии и окружающие его сады почти примыкают к советскому посольству, и поскольку англо-индийская бригада, которой было поручено нас охранять, поддерживала прямую связь с еще более многочисленными русскими войсками, окружавшими их владение, то вскоре они объединились, и мы, таким образом, оказались в изолированном районе, в котором соблюдались все меры предосторожности военного времени. Американская миссия, которая охранялась американскими войсками, находилась более чем в полумиле, а это означало, что в течение всей конференции либо президенту, либо Сталину и мне пришлось бы дважды или трижды в день ездить туда и обратно по узким улицам Тегерана. К тому же Молотов, прибывший в Тегеран за 24 часа до нашего приезда, выступил с рассказом о том, что кто-то из нас должен постоянно разъезжать туда и обратно, вызывала у нас глубокую тревогу. «Если что-нибудь подобное случится, – сказал он, – это может создать самое неблагоприятное впечатление». Этого нельзя было отрицать. Я всячески поддерживал просьбу Молотова к президенту переехать в здание советского посольства, которое было в три или четыре раза больше, чем остальные, и занимало большую территорию, окруженную теперь советскими войсками и полицией. Мы уговорили Рузвельта принять этот разумный совет, и на следующий день он со всем своим штатом, включая и превосходных филиппинских поваров с его яхты, переехал в здание русского посольства, где ему было отведено обширное и удобное помещение. Таким образом, мы все оказались внутри одного круга и могли спокойно, без помех обсуждать проблемы мировой войны».

Англичане и американцы, как кажется мне, были слишком доверчивы, полагая, что Сталин приглашает Рузвельта в советское посольство исключительно из-за заботы о безопасности президента. Думаю, не все тут так просто. И отнюдь не случайно советская сторона широким жестом уступила американской делегации главное здание посольства. Оно наверняка было напичкано «жучками», что облегчало прослушивание конфиденциальных разговоров Рузвельта со свитой. Да и психологически пребывание американского президента в советском посольстве было на руку Сталину: оно делало его более податливым к аргументам советского вождя. Не говоря уже о том, что нагнетаемая «дядюшкой Джо» в Тегеране атмосфера страха должна была побудить западных партнеров больше ценить союз с ним и сделать Рузвельта и Черчилля более покладистыми.

Версию о такой подоплеке предоставления апартаментов Рузвельту в Тегеране косвенно подтверждает сын Лаврентия Берии Серго, учившийся на факультете радиосвязи Военной электротехнической академии в Ленинграде. Вот что он рассказывает:

«Я уже год учился в академии, когда пришел приказ откомандировать меня в Москву. С чем это связано, я не догадывался. Уезжая из Ленинграда, знал только, что направляюсь в распоряжение Генерального штаба: приказ пришел оттуда.

Не внес особой ясности и разговор, состоявшийся в Москве: «Ты направляешься на спецзадание. Аппаратуру, которую получишь, следует установить в одном месте».

Аппаратура была подслушивающей. Ни о какой конференции речь не шла. Не знал я и о том, что летим в Тегеран. Даже что сели в Баку, узнал только на летном поле.

В Тегеран прилетел все с той же группой офицеров. На аэродроме расстались, и я до сих пор не знаю, кто и с какой целью летел в Иран. Больше мы не виделись.

Встречали нас несколько военных и людей в гражданском. Одного я узнал сразу. Это был специалист из спецлаборатории НКВД, радист. От него стало известно, что мне предстоит заниматься расшифровкой магнитофонных записей.

По дороге с аэродрома никто не говорил о деле, а спрашивать было не принято. Подъехали к какому-то зданию, прошли вовнутрь.

Я не предполагал, что могу встретить здесь, в Иране, отца. Специалисты лишь успели сказать, что аппаратура уже подключена, когда вошел незнакомый офицер:

– Вас вызывают.

Пройдя несколько комнат, я попал к отцу. Не виделись мы давно.

– Видишь, – говорит отец, – где встретились? Тегеран… Тебя уже предупредили, чем будешь заниматься? Иосиф Виссарионович лично потребовал, чтобы тебя и еще кое-кого подключили по его указанию к этой работе. Кстати, как у тебя с английским? Язык не подзабыл? Нет? Это хорошо. Вот мы тебя сейчас и проверим.

Пригласили одного из переводчиков. Перебросились мы приветствиями, пошутили.

– Да нет, – говорит отец. – Нормально поговорите. Отец послушал нас и сказал:

– Нормально, не забыл.

Когда переводчик вышел, отец заговорил о деле:

– Только имей в виду: это довольно тяжелая и монотонная работа.

С точки зрения техники вопросов у меня не возникало, а вот кого и с какой целью мы собираемся прослушивать, было любопытно. Но мы и поговорить-то толком не успели, как меня вызвали к Иосифу Виссарионовичу…

Сталин поинтересовался, как идет учеба в академии, и тут же перешел к делу:

– Я специально отобрал тебя и еще ряд людей, которые официально нигде не встречаются с иностранцами, потому что то, что я поручаю вам, это неэтичное дело…

Немного подумав, добавил:

– Но я вынужден… Фактически сейчас решается главный вопрос: будут они нам помогать или не будут. Я должен знать все, все нюансы… Я отобрал тебя и других именно для этого. Я выбрал людей, которых знаю, которым верю. Знаю, что вы преданы делу. И вот какая задача стоит лично перед тобой…

Сталин вызывал нас по одному. Я не знаю, кто из них был армейским офицером, как я, кто служил в разведке или Наркомате иностранных дел. Правило ни о чем никогда не расспрашивать друг друга соблюдалось неукоснительно…

Вероятно, Иосиф Виссарионович такую же задачу поставил и перед моими новыми товарищами. А речь шла вот о чем. Все разговоры Рузвельта и Черчилля должны были прослушиваться, расшифровываться и ежедневно докладываться лично Сталину. Где именно стоят микрофоны, Иосиф Виссарионович мне не сказал. Позднее я узнал, что разговоры прослушиваются в шести-семи комнатах советского посольства, где остановился президент Рузвельт. Все разговоры с Черчиллем происходили у него именно там. Говорили они между собой обычно перед началом встреч или по их окончании. Какие-то разговоры, естественно, шли между членами делегаций и в часы отдыха.

Что касается технологии – обычная запись, только магнитофоны в то время были, конечно, побольше. Все разговоры записываются, обрабатываются. Но конечно же Сталин не читал никогда да и не собирался читать весь этот ворох бумаг. Учтите ведь, что у Рузвельта, скажем, была колоссальная свита. Представляете, сколько было бы часов записи? Конечно, нас интересовал в первую очередь Рузвельт. Необходимо было определить и его, и Черчилля по тембру голоса, обращению. А микрофоны… находились в разных помещениях.

Какие – то вопросы… обсуждали и представители военных штабов. Словом, выбрать из этой многоголосицы именно то, что нужно Сталину, было… не так просто. Диалоги Рузвельта и Черчилля, начальников штабов обрабатывались в первую очередь. По утрам, до начала заседаний, я шел к Сталину.

Основной текст, который я ему докладывал, был небольшим по объему, всего несколько страничек. Это было именно то, что его интересовало. Сами материалы были переведены на русский, но Сталин заставлял нас всегда иметь под рукой и английский текст.

В течение часа-полутора ежедневно он работал только с нами. Это была своеобразная подготовка к очередной встрече с Рузвельтом и Черчиллем… Вспоминаю, как он читал русский текст и то и дело спрашивал: «Убежденно сказал или сомневается? Как думаешь? А здесь? Как чувствуешь? Пойдет на уступки? А на этом будет настаивать?»

Без английского текста, собственных пометок, конечно, на все эти вопросы при всем желании не ответишь. Поэтому работали серьезно. Учитывали и тот же тембр голоса, и интонацию.

Разумеется, такое участие в работе конференции было негласным. Видимо, о том, чем мы занимаемся вТегеране, кроме Сталина, мало кто знал. Мы практически ни с кем не общались. Днем и вечером ведем прослушивание, обрабатываем материалы, утром – к Сталину. И так все дни работы конференции. Думаю, работой нашей Иосиф Виссарионович был удовлетворен, потому что каких-либо нареканий не было. А когда конференция закончилась, нас также тихо вывезли, как и привезли».

Присутствие Лаврентия Берии в Тегеране во время встречи «Большой тройки» подтверждает и сталинский переводчик В. М. Бережков. Валентин Михайлович вспоминает: «На Тегеранской конференции в советскую делегацию официально входили только Сталин, Молотов и Ворошилов. Но с ними в советском посольстве находился также и Берия. Каждое утро, направляясь к зданию, где проходили пленарные заседания, я видел, как он объезжает территорию посольского парка в «бьюике» с затемненными стеклами, подняв воротник и надвинув на лоб фетровую шляпу. Поблескивали только стекла пенсне». Бережков, по всей вероятности, не подозревал, каким неэтичным делом занимается в Тегеране грозный шеф НКВД.

Вот где собака зарыта! «Дядюшке Джо» очень надо было послушать, о чем говорят между собой друг Уинстон и друг Франклин. Потому-то Иосиф Виссарионович и предоставил таким широким жестом американскому президенту главное здание советского посольства: там заранее «специалисты из спецлаборатории» расставили скрытые микрофоны. А чтобы побудить Рузвельта воспользоваться сталинским «гостеприимством», была выдумана легенда о готовящемся германской разведкой покушении на лидеров антигитлеровской коалиции.

Жульническое отношение Сталина к западным партнерам напоминает один известный анекдот. Один американец из техасской глубинки впервые побывал в Лондоне и возвратился оттуда со ста тысячами долларов.

– Билл, откуда у тебя такие деньги? – спрашивают его земляки.

– Выиграл в покер.

– Ой, как же тебе повезло!

– Да ничего особенного. Сел я играть с двумя британскими лордами. Ну, сделали ставки, сравнялись. Я открываю свои карты – тройка. Англичанин говорит: «У меня флеш рояль», – и забирает деньги. Я – ему: «Ты флеш-то покажи, открой карты». А он – мне: «Ну что вы, сэр, мы же джентльмены». Джентльмены? Ну-ну… Ох, и поперла же мне карта…

Рузвельт и Черчилль, да и начальники их охраны, вели себя как те лорды, и в мыслях не допуская, что их союзник и друг будет за ними шпионить в Тегеране. А Сталин, бесчестно подслушав тайные соображения Черчилля и Рузвельта на сделанные им предложения, имел на руках, так сказать, все козыри. Карта дипломатическая ему еще как перла!

На чем, однако, основывались те предостережения, которыми Молотов обеспокоил американцев? Если верить книге Героя Советского Союза полковника Дмитрия Николаевича Медведева «Сильные духом», первое покушение на Сталина, президента США Франклина Рузвельта и премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля готовилось германской разведкой именно в 1943 году, во время встречи «Большой тройки» в Тегеране. Информация об этом поступила от действовавшего в контакте с отрядом Медведева легендарного разведчика Николая Ивановича Кузнецова.

Прежде чем рассмотреть события, связанные с этим действительно ли планировавшимся или вымышленным покушением, я хочу остановиться наличности того, кого миллионы зрителей фильмов «Сильные духом» и «Отряд особого назначения» и читателей книги Д. Н. Медведева запомнили под именем обер-лейтенанта вермахта Пауля Зиберта, агента по кличке Пух и партизана медведевского отряда по имени Николай Васильевич Грачев.

Это был незаурядный артист, сыгравший роль обер-лейтенанта Зиберта лучше, чем игравшие потом роль самого Кузнецова в кино профессиональные актеры Гунар Циллинский и Александр Михайлов.

Николай Иванович Кузнецов родился 14 (27) июля 1911 года в глухой деревне Зырянская тогда Пермской губернии (ныне эта деревня в Свердловской области). Родители-старообрядцы нарекли его Никанором, но в начале 1930-х годов по неизвестной причине Никанор стал Николаем. Хотя ни капли немецкой крови не было в жилах у Кузнецова, внешность его была совершенно арийская: высокий, статный блондин, этакий белокурый бестия! И, что особенно удивительно, свободно говорил по-немецки.

Немецким будущий разведчик овладел так хорошо потому, что в маленьком городке Талица, где он учился в школе-семилетке, была небольшая колония бывших австрийских пленных, осевших на уральской земле. С ними маленький Никанор много говорил по-немецки, совершенствуясь в разговорной речи. У него вообще была особая способность к языкам. Еще школьником он овладел входившим тогда в моду эсперанто. А вот Талицкий лесотехнический техникум окончить не успел. В декабре 1929 года Кузнецова исключили из комсомола «за сокрытие кулацкого происхождения» и отчислили из техникума за полгода до окончания курса. В ноябре 1931 – го ему удалось восстановиться в комсомоле, представив справки о том, что отец его в гражданскую служил в Красной Армии, а до этого хотя и был зажиточным крестьянином, но батраков «не эксплуатировал». Досдавать экзамены в техникуме Николай не стал.

В 1932 году Кузнецов, уже работавший в центре Коми-Пермяцкого национального округа Кудымкаре лесоустроителем, был арестован по обвинению в хищениях. Чекисты обратили внимание на человека с поразительными лингвистическими способностями. Ведь коми-пермяцкий язык не самый легкий для русского человека, а Кузнецов освоил его поразительно быстро. Арест произошел 4 июня, а уже 10-го числа Николай Иванович дал подписку о работе секретным сотрудником ОГПУ и получил кличку Кулик. Не исключено, что ему намекнули: если откажешься быть сексотом – к уголовной статье добавим политическую. Очень даже может быть, что на Кузнецова был донос – на его якобы «контрреволюционные разговоры». Он был поставлен в столь безвыходное положение, что уже не мог отказаться. Ну а на суде вдруг выяснилось, что сам Кузнецов к хищениям непричастен – это его начальники получали деньги и продукты по подложным ведомостям. Им дали от 4 до 8 лет лагерей, а Кузнецову за халатность определили год исправительных работ по месту службы. Судимость ему ОГПУ состряпало на всякий случай…

К тому времени Кузнецов успел жениться и уже развестись. 2 декабря 1930 года он зарегистрировал брак с медсестрой местной больницы Еленой Петровной Чугаевой. Но уже 4 марта 1931 года молодые разошлись. Более Кузнецов никогда в брак не вступал. И не только в брак. У нас нет никаких сведений о том, что он когда-нибудь еще был близок с женщиной. Для молодого, красивого 20-летнего мужчины это странно. До войны оставалось целых 10 лет – неужели он так и не встретил девушку, не полюбил? Впоследствии Николай Иванович никому не рассказывал о том, что в молодости был женат. Никому не рассказывала о своем первом замужестве и Елена Чугаева, пережившая Кузнецова на несколько десятилетий. Много лет спустя после гибели Николая Ивановича ее разыскал в Алма-Ате кудымкарский краевед Г. К. Конин. Елена Петровна охотно рассказала ему о своей последующей жизни, призналась, что никому никогда не говорила о своей такой короткой жизни с легендарным в будущем разведчиком. И Конину ничего не сказала, почему они с Кузнецовым расстались так быстро и навсегда! Какая тайна здесь скрывается?

Нельзя исключить, что причиной развода и одиночества Николая Ивановича стала импотенция. Это печальное обстоятельство могло только усилить значимость Кузнецова для советских компетентных органов. Вот здорово! Агент, красавец-мужчина, будет очаровывать нужных для дела женщин, добывать важную информацию, а вот установить с какой-либо из них опасно длительную связь и из-за этого, кто знает, забыть о долге не сможет никогда! Вспомним, что многие чекисты-нелегалы становились предателями именно вследствие слишком сильной привязанности к женщине. Взять хотя бы знаменитого Георгия Агабекова, издавшего в 1930-е годы в Берлине нашумевшие книги «ГПУ. Записки чекиста» и «ЧК за работой». Любовь к дочери британского чиновника заставила резидента ОГПУ в Стамбуле порвать с Советами.

Или, быть может, на разводе настояло ОГПУ, рассчитывая использовать Кузнецова как неотразимого любовника на поприще шпионажа? Но развод произошел за полтора года до того, как Николай Иванович стал Куликом.

В1935 году Кузнецов приступил к работе в бюро технического контроля конструкторского отдела Уралмаша. В Свердловске он встречался на заводе с немецкими инженерами. Несомненно, он действовал здесь уже по заданию НКВД, прощупывая настроения иностранных специалистов. Одновременно он еще более усовершенствовался в немецком, освоив даже диалекты германских земель. В своей однокомнатной квартире он сразу же поставил патефон и пластинки с немецкими песнями, учил их наизусть. Возможно, уже тогда он готовился к разведывательной работе в Рейхе.

Еще в школе Кузнецов занимался в драмкружке, его игРа запомнилась многим одноклассникам. Театром он увлекался и в Кудымкаре и в Свердловске, не пропускал ни одной премьеры. Вот так, исподволь, он брал уроки у мастеров сцены, чтобы потом сыграть главную свою роль вжизни. Он и не мечтал тогда, что обессмертит свое имя в роли обер-лейтенанта Пауля Зиберта. К всему, Николай Иванович занимался еще альпинизмом: тоже ведь могло пригодиться разведчику, например, при переходе границы в горах. А смерть настигнет его в Карпатах…

В январе 1936-го Кузнецов увольняется с Уралмаша. Отныне единственная его профессия – разведчик, вернее, пока что контрразведчик, следящий за действиями иностранных специалистов и вступающих с ними в контакт советских граждан. А псевдоним поменяли еще в 1934 году – при переезде в Свердловск Кулик стал Ученым.

Вскоре после ухода с Уралмаша ему пришлось еще раз побывать за решеткой. В 1937 году, когда началась печально, страшно знаменитая ежовщина, его арестовали и несколько месяцев продержали в тюрьме Свердловского НКВД. Трудно сказать, собирались ли навесить ему «контрреволюционную» 58-ю статью при начавшейся смене людей Ягоды людьми Ежова или использовали в качестве «наседки» в камерах с «врагами народа» для выяснения их образа мысли. Во всяком случае, он был еще очень молодым, честным, но слепо верящим в необходимость своего дела работником, и это его, по-видимому, спасло.

После выхода из тюрьмы Кузнецов был направлен в Сыктывкар в распоряжение нового наркома внутренних дел Коми АССР Михаила Ивановича Журавлева. Тут он получает и новую кличку – Колонист. Николай Иванович как специалист по лесу помог наркому выполнить приказ Москвы об «упорядочении лесозаготовок» на Северном Урале и заслужил от него благодарность. Журавлев помог ему перевестись в Москву.

Об обстоятельствах этого перевода несколько десятилетий спустя журналисту Теодору Кирилловичу Гладкову рассказывал бывший генерал-лейтенант госбезопасности Леонид Федорович Райхман, в 1938 году – начальник отделения в отделе контрразведки Главного управления Госбезопасности НКВД СССР:

«Журавлев мне часто звонил, советовался по некоторым вопросам, поэтому я не удивился его очередному звонку, кажется, в середине 1938 года.

– Леонид Федорович, – сказал Журавлев после обычных приветствий, – туту меня есть на примете один человек, еще молодой, наш негласный сотрудник. Очень одаренная личность. Я убежден, что его надо использовать в Центре, у нас ему просто нечего делать.

– Кто он? – спросил я.

– Специалист по лесному делу. Честный, умный, волевой, энергичный, инициативный. И с поразительными лингвистическими способностями. Прекрасно владеет немецким, знает эсперанто и польский. За несколько месяцев изучил коми-пермяцкий язык настолько, что его в Кудымкаре за своего принимали…

Предложение меня заинтересовало. Я понимал, что без серьезных оснований Журавлев никого рекомендовать не станет. А у нас в последние годы погибло множество опытных, не липовых, а настоящих контрразведчиков и разведчиков. Некоторые линии и объекты были попросту оголены или обслуживались случайными людьми.

– Посылай, – сказал я Михаилу Ивановичу. – Пусть позвонит мне домой.

Прошло несколько дней, и в моей квартире на улице Горького раздался телефонный звонок: Кузнецов. Надо же было так случиться, что в это самое время у меня в гостях был старый товарищ и коллега, только что вернувшийся из продолжительной командировки в Германию, где работал с нелегальных позиций. Я выразительно посмотрел на него, а в трубку сказал:

– Товарищ Кузнецов, сейчас с вами будут говорить по-немецки.

Мой друг побеседовал с Кузнецовым несколько минут на общие темы, потом вернул мне трубку и, прикрыв микрофон ладонью, сказал удивленно:

– Говорит как исконный берлинец.

Позднее я узнал, что Кузнецов свободно владел пятью или шестью диалектами немецкого языка, кроме того, умел говорить, в случае надобности, по-русски с немецким акцентом».

Райхман оставил нам и подробный портрет Кузнецова, увиденный глазами профессионального контрразведчика: «…Он пришел ко мне домой. Когда он только вступил на порог, я прямо-таки ахнул: ариец! Чистокровный ариец. Росту выше среднего, стройный, худощавый, но крепкий, блондин, нос прямой, глаза серо-голубые. Настоящий немец, но без этаких примет аристократического вырождения. И прекрасная выправка, словно у кадрового военного, и это – уральский лесовик!

Леонид Федорович сразу понял, что сама судьба послала ему нежданный подарок:

«Нам остро нужны были люди, способные активно противостоять немецкой агентуре в нашей стране, прежде всего в Москве. Мы затребовали из Свердловска личное дело Колониста, внимательно изучили его работу на Урале. Кузнецов оказался разведчиком прирожденным (что говорится, от Бога. Правда, то, чем Николай Иванович занимался на Урале и первое время по переезде в Москву, называют словом попроще, пониже: осведомитель, или стукач. – Б. С.). Как человек он мне тоже понравился. Я любил с ним разговаривать не только о делах, но и просто так, на отвлеченные темы. Полнится, я сказал ему: обрастайте связями.

И он стал заводить знакомства в среде людей, представляющих заведомо оперативный интерес для немецкой разведки».

Иными словами, Кузнецов входил в доверие к людям, преимущественно из числа интеллигенции, которых НКВД в чем-либо подозревало, и осведомлял органы о их действиях и мыслях. Многим это осведомление могло стоить свободы, а то и жизни. Причем часто вся вина собеседников Кузнецова заключалась всего лишь в неосторожных разговорах на отвлеченные темы, с самостоятельным взглядом на жизнь.

Однако Кузнецова готовили и для куда более серьезных дел. Райхман размышлял:

«Идеальным вариантом, конечно, было бы направить его (Кузнецова. – Б. С.) на учебу в нашу школу (будущих разведчиков-нелегалов. – Б. С.), по окончании которой он был бы аттестован, по меньшей мере, сержантом госбезопасности (офицерский чин, соответствовавший армейскому лейтенанту. – Б. С.), зачислен в какое-нибудь подразделение в центральном аппарате и начал службу. Но мешали два обстоятельства. Во-первых, учеба в нашей школе, как и в обычном военном училище, занимала продолжительное время, а нам нужен был работник, который приступил бы к работе немедленно (из-за нависшей угрозы войны в Европе. – Б. С.)… Второе обстоятельство – несколько щепетильного свойства. Зачислению в нашу школу или на курсы предшествовала длительная процедура изучения кандидата не только с деловых и моральных позиций, но и с точки зрения его анкетной чистоты. Тут наши отделы кадров были беспощадны, а у Кузнецова в прошлом – сомнительное социальное происхождение, по некоторым сведениям отец то ли кулак, то ли белогвардеец, исключение из комсомола, судимость, наконец. Да с такой анкетой его не то что в школу бы не зачислили, глядишь, потребовали бы в третий раз арестовать…»

Тут Леонид Федорович или действительно не знает всей истории Кузнецова, или просто лукавит. Ведь первый арест Николаю Ивановичу сами же чекисты и устроили. Да и второй, скорее всего, был произведен, что называется, в оперативных целях. Слишком уж целенаправленными выглядят жизненные устремления Кузнецова еще в Свердловске. Отмечу прежде всего его стремление в совершенстве овладеть немецким языком, что было уже сверх нужд контрразведывательной и осведомительной работы среди немцев-инженеров на Урале. А как рассматривать его страсть к театру, стремление играть не только на сцене, но уже и в жизни? Знавшие Николая Ивановича вспоминали, что он и в 1930-е годы очень удачно выдавал себя за того, кем в действительности никогда не был: студента-заочника, иностранного специалиста, инженера-испытателя… В библиотеке Свердловского индустриального института Кузнецов тщательно изучал литературу о Германии и германской промышленности. Возможно, его рассчитывали использовать для промышленного шпионажа в этой стране.

Вообще же, создается впечатление, что с начала 1930-х годов Николая Ивановича Кузнецова готовили по сугубо индивидуальной программе будущего разведчика-нелегала со специальным заданием, соблюдая строжайшую конспирацию. Потому и в школу определять не стали. Райхман, возможно, не был полностью в курсе этой операции или даже через десятилетия не захотел раскрывать методы чекистской работы. Во всяком случае, то, что сообщает Леонид Федорович о дальнейшей судьбе Кузнецова, соответствует нашему предположению:

«В конце концов мы оформили Кузнецова как особо засекреченного спецагента с окладом по ставке кадрового оперуполномоченного центрального аппарата. Случай почти уникальный в нашей практике, я, во всяком случае, такого второго не припоминаю…

Кузнецов был чрезвычайно инициативным человеком и с богатым воображением. Так, он купил себе фотоаппарат, принадлежности к нему, освоил фотодело и впоследствии прекрасно сам переснимал попадавшие в его руки немецкие материалы и документы. Он научился управлять автомобилем, и, когда во бремя войны ему в числе иных личных документов изготовили шоферские права, выданные якобы в Кенигсберге, ему оставалось только запомнить, чем немецкие правила уличного движения отличаются от наших.

Колонист был талантлив от природы, знания впитывал как губка влагу, учился жадно, быстро рос как профессионал. В то же время был чрезвычайно серьезен, сдержан, трезв в оценках и своих донесениях. Благодаря этим качествам мы смогли его впоследствии использовать как контрольного агента для проверки информации, полученной иным путем, подтверждения ее или опровержения.

К началу войны он успешно выполнил несколько моих важных поручений. Остался весьма доволен им и мой товарищ, также крупный работник контрразведки, Виктор Николаевич Ильин, отвечавший тогда за работу с творческой интеллигенцией. Благодаря Ильину Кузнецов быстро оброс связями в театральной, в частности, балетной Москве. Это было важно, поскольку многие дипломаты, в том числе немецкие, и установленные разведчики весьма тяготели к актрисам, особенно к балеринам. Одно время даже всерьез обсуждался вопрос о назначении Кузнецова одним из администраторов… Большого театра».

Наши органы госбезопасности были отменно неравнодушны к Большому театру. Уже упомянутый охранник Сталина майор А. Рыбин после войны стал комендантом Большого театра, и явно не потому, что был завзятым театралом. Здесь всегда было полно иностранцев, и многие балерины не зря получали вторую зарплату на Лубянке…

О работе Кузнецова в предвоенные годы в Москве оставил свидетельство Судоплатов, в феврале 1939-го назначенный заместителем начальника разведки НКВД, а в 1940 году организовавший убийство Троцкого:

«Кузнецова привлекло к работе местное НКВД и в 1939 году направило в Москву на учебу. Он готовился индивидуально, как специальный агент для возможного использования против немецкого посольства в Москве. Красивый блондин, он мог сойти за немца, т. е. советского гражданина немецкого происхождения. У него была сеть осведомителей среди московских артистов. В качестве актера он был представлен некоторым иностранным дипломатам. Постепенно немецкие посольские работники стали обращать внимание на интересного молодого человека типично арийской внешности, с прочно установившейся репутацией знатока балета. Им руководили Райхман, заместитель начальника Управления контрразведки, и Ильин, комиссар госбезопасности по работе с интеллигенцией (умри, Павел Анатольевич, лучше не скажешь! – Б. С.). Кузнецов, выполняя их задания, всегда получал максимум информации не только от дипломатических работников, но и от друзей, которых заводил в среде артистов и писателей. Личное дело агента Кузнецова содержит сведения о нем как о любовнике большинства московских балетных звезд, некоторых из них в интересах дела он делил с немецкими дипломатами.

Кузнецов участвовал в операциях по перехвату немецкой диппочты, поскольку время от времени дипкурьеры останавливались в гостиницах «Метрополь» и «Националь», а не в немецком посольстве. Пользуясь своими дипломатическими связями, Кузнецов имел возможность предупреждать нас о том, когда собираются приехать дипкурьеры и когда можно будет нашим агентам, размешенным в этих отелях и снабженным необходимым фотооборудованием, быстро переснять документы».

Я личное дело Кузнецова не читал. На мой запрос ФСБ отказалось выдать какие-либо материалы о разведчике, указав при этом, что все то, что сочли возможным рассекретить, передали Теодору Гладкову для его книги о Кузнецове «С места покушения скрылся…». В этой книге про отношения Николая Ивановича с балеринами ничего не говорится. Но тут я склонен верить Судоплатову, хотя если верно мое предположение об импотенции Кузнецова, то для балерин он мог быть только другом, поклонником. Это как раз и помогало ему задушевно-дружески представлять (а по циничному чекистскому выражению, «подкладывать») балерин нужным людям из московского дипломатического корпуса. Очаровывать женщин Кузнецов умел. Вот, например, один из начальников Кузнецова, генерал-лейтенант госбезопасности Василий Степанович Рясной вспоминал, как Колонист затеял легкий флирт с горничной германского военно-морского атташе в Москве Норберта Вильгельма фон Баумбаха. Пока он водил ее в кино, чекисты провели в квартире Баумбаха тайный обыск и сфотографировали нужные им документы. Сводить девушку в театр, кино или ресторан, развлечь остроумным разговором Кузнецов умел очень хорошо. Но если бы он, разведчик, действительно делил свою пассию с кем-либо из дипломатов, это создавало бы сложные и опасные для него психологические проблемы в этом и без того извечно тяжком любовном треугольнике.

Мое предположение может быть и неверным, и отнюдь не исключено, что на самом деле этот человек был настоящим любовником. Вот Гладков, например, упоминает некую Оксану Оболенскую, с которой Кузнецов встречался накануне войны. О ней рассказала журналисту вдова Д. Н. Медведева, Татьяна Ильинична. Ксане Кузнецов представился советским немцем Рудольфом Вильгельмовичем Шмидтом, авиационным инженером (или летчиком – точно неизвестно). Когда началась война, Оболенская предпочла расстаться с человеком с немецкой фамилией: люди с такими фамилиями сразу стали исчезать из Москвы… Кузнецов будто бы расстроился, особенно когда до него дошли слухи, что Ксана вышла замуж за красного командира с истинно русской фамилией (подумать только, бедняга Шмидт не мог признаться ей, что он Кузнецов). И вот когда в январе 1944-го Кузнецов последний раз встретился с Медведевым перед поездкой во Львов, откуда ему не суждено было вернуться, то попросил Дмитрия Николаевича в случае чего навестить в Москве Ксану и рассказать, кем на самом деле был Рудольф Шмидт. В ноябре 1944-го, вскоре после награждения Кузнецова Золотой Звездой Героя, Дмитрий Николаевич отправился по указанному адресу на Петровку. Встретился ли он с Ксаной – неизвестно. Татьяна Ильинична вспоминала только, что вернулся муж злой и раздраженный. Сегодня определенно трудно сказать, была ли эта история в действительности. Никаких документов, подтверждающих существование Ксаны, обнаружить не удалось.

Возможно, у руководства НКВД и НКГБ был план использовать Кузнецова и против Англии и Америки. Если бы это произошло, он, при его уникальных способностях, возможно, затмил бы славой Рудольфа Абеля и Конона Молодого. Сохранился рапорт Кузнецова с просьбой помочь ему поступить на английское отделение Института иностранных языков. Но надвигавшаяся война с Германией, очевидно, заставила отказаться от такого плана.

С началом войны Николай Иванович Кузнецов стал готовиться к работе в тылу врага. Рудольфу Вильгельмовичу Шмидту выдали белый билет – бессрочное освобождение от военной службы, чтобы не взяли через военкомат на фронт. Получил Кузнецов и новую подпольную кличку – в августе 1942-го из Колониста стал Пухом, – хотя и старой продолжал тоже пользоваться. Когда в октябре 1941-го положение под Москвой стало угрожающим, Кузнецова планировали оставить в подполье, в случае если немцы захватят столицу. Этого, к счастью, не произошло. Во время советского контрнаступления под Москвой, по свидетельству Л. Ф. Райхмана, Кузнецов прошел боевое крещение. С разведывательным заданием его забросили в тыл немецкой 9-й армии, противостоявшей Калининскому фронту под древним русским городом Ржевом. Вскоре Кузнецов благополучно вернулся назад. Однако в последнем своем рапорте, от З июня 1942 года, разведчик райхмановского утверждения не подтверждает. В этом рапорте ясно все, что было с ним с начала войны до заброски на Украину:

«…В первые же дни после нападения германских армий на нашу страну мною был подан рапорт на имя моего непосредственного начальника с просьбой об использовании меня в активной борьбе против германского фашизма на фронте или в тылу вторгшихся на нашу землю германских войск.

На этот рапорт мне тогда ответили, что имеется перспектива переброски меня в тыл к немцам за линию фронта для разведывательно-диверсионной деятельности, и мне велено ждать приказа. Позднее, в сентябре 1941 года, мне было заявлено, что ввиду некоторой известности моей личности среди дипкорпуса держав оси в Москве до войны… во избежание бесцельных жертв посылка меня к немцам пока не является целесообразной. Меня решили тогда временно направить под видом германского солдата в лагерь германских военнопленных для несения службы разведки. Мне была дана подготовка под руководством соответствующего лица из военной разведки. Эта подготовка дала мне элементарные знания и сведения о германской армии… 16 октября 1941 года этот план был отменен, и мне было сообщено об оставлении меня в Москве на случай оккупации столицы германской армией… В начале 1942 года мне сообщили, что перспектива переброски меня к немцам стала снова актуальной. Для этой цели мне дали элементарную подготовку биографического характера (вот когда появился Пауль Зиберт. – Б. С.). Однако осуществление этого плана до сих пор по неизвестным мне причинам не произошло. Таким образом, прошел год без нескольких дней с того времени, как я нахожусь на полном содержании советской разведки и не приношу никакой пользы, находясь в состоянии вынужденной консервации и полного бездействия, ожидая приказа (годовое безделье кого угодно подкосит, а Николай Иванович по натуре был человеком сверхактивным. – Б. С.). Завязывание же самостоятельных связей типа довоенного времени исключено, так как один тот факт, что лицо «германского происхождения» оставлено в Москве во время войны, уже сам по себе является подозрительным. Естественно, что я, как всякий советский человек, горю желанием принести пользу моей Родине в момент, когда решается вопрос о существовании нашего государства и нас самих. Бесконечное ожидание (почти год!) и вынужденное бездействие при сознании того, что я, безусловно, имею в себе силы и способности принести существенную пользу моей Родине в годину, когда решается вопрос быть или не быть, страшно угнетает меня. Всю мою сознательную жизнь я нахожусь на службе в советской разведке. Она меня воспитала и научила ненавидеть фашизм и всех врагов моей Родины. Так не для того же меня воспитывали, чтоб в момент, когда пришел час испытания, заставлять меня прозябать в бездействии и есть даром советский хлеб? В конце концов, как русский человек я имею право требовать дать мне возможность принести пользу моему Отечеству в борьбе против злейшего врага, вторгшегося в пределы моей Родины и угрожающего всему нашему существованию! Разве легко мне в бездействии читать в течение года сообщения наших газет о тех чудовищных злодеяниях германских оккупантов на нашей земле, этих диких зверей?

Тем более что я знаю в совершенстве язык этих зверей, их повадку, характер, привычки, образ жизни. Я специализировался на этого зверя. В моих руках сильное и страшное для врага оружие, гораздо серьезнее огнестрельного. Так почему же до сих пор я сижу у моря и жду погоды?

Дальнейшее пребывание в бездействии я считаю преступным перед моей совестью и Родиной. Поэтому прошу Вас довести до сведения верховного руководства этот рапорт. В заключение заявляю следующее: если почему-либо невозможно осуществить выработанный план заброски меня к немцам, то я с радостью выполнил бы следующие функции:

1. Участие в военных диверсиях и разведке в составе парашютных соединений РККА на вражеской территории.

2. Групповая диверсионная деятельность в форме германских войск в тылу у немцев.

3. Партизанская деятельность в составе одного из партизанских отрядов.

4. Я вполне отдаю себе отчет в том, что очень вероятна возможность моей гибели при выполнении заданий разведки, но смело пойду на дело, так как сознание правоты нашего дела вселяет в меня великую силу и уверенность в конечной победе. Это сознание дает мне силу выполнить мой долг перед Родиной до конца».

Показательно, что Кузнецов допускал для себя совмещение разведывательной и диверсионной работы. Такого же мнения придерживались и руководители советской разведки. Между тем такое совмещение вредит, по крайней мере, получению разведывательной информации. Диверсант, конечно, может попутно, перед подготовкой диверсии и после ее совершения, собирать какие-то сведения о противнике. Взять документы с убитых солдат, захватить языка – все это никак не повредит его основной миссии: уничтожению того или иного объекта врага. Но серьезной информации таким способом получить, как правило, невозможно. Напротив, если разведчик, имея доступ к сведениям стратегического характера, отвлекается на проведение террористических и диверсионных актов, это может принести делу очень большой вред. Ведь он не только надолго перестает заниматься своим основным делом, но и совершенно неоправданно, коли его призвание в ином, рискует погибнуть или попасть в руки неприятельской контрразведки.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.