VII

VII

Первое впечатление было не совсем приятное. На подготовку народного восторга затратили 120 тысяч долларов. Заказаны были в огромном количестве цветы, для «нотаблей» сшили новые, самые мексиканские костюмы. Тем не менее население Веракруса встретило императора Максимилиана холодно. Кроме нотаблей, на пристань никто не явился. Императрица Шарлотта даже заплакала от столь неожиданного приема. Затем на дурных мексиканских дорогах сломались императорские экипажи, продолжать путь из Веракруса в столицу пришлось в дилижансе! Неблагоприятное впечатление произвел и дворец. В нем было больше тысячи комнат, но в каждой комнате были клопы. Свою первую ночь в резиденции новый император провел — на бильярде, ибо спать на кровати было невозможно.

Потом все как будто стало устраиваться. Максимилиан и Шарлотта поселились в загородном дворце Хапультепеке, расположенном в местности необыкновенной красоты. Здесь еще во времена запотеков и ацтеков жили властители страны, умевшие ценить радости жизни, природу и искусство{178}. Располагая миллионами, новый император мог, конечно, и в Мексике создать несложный «комфорт модерн» того времени. Изгнание клопов было бытовой программой-максимум. Вскоре после этого Максимилиан с восторгом писал своему брату:

«Эта страна необычайно прекрасна. Мы живем либо в Мехико, в огромном национальном дворце, насчитывающем 1100 комнат, либо в Хапультепеке, здешнем Шенбрунне, очаровательном замке, воздвигнутом на базальтовых скалах, окруженном знаменитыми колоссальными деревьями Монтесумы. Отсюда вид не хуже, чем в Сорренто».

В первое время денег у него было более чем достаточно. Его цивильный лист был определен в 1 700 000 долларов. Собирался этот цивильный лист довольно странно: ежедневно на золотом подносе во дворец приносилось несколько тысяч долларов императору и пятьсот долларов императрице. Предполагалось, что деньги берутся из налогов, уплачиваемых мексиканским народом. На самом деле они отделялись ежедневно от сумм французского займа, который таял не по дням, а по часам. Максимилиан отроду таких денег не видел (его австрийский дворец Мирамар был заложен и перезаложен). Тратил он деньги щедро и не сберег под конец ни гроша. Так, на постройку придворного театра было им ассигновано 75 000 долларов. В 319 670 долларов обошлись лошади, коляски, кареты. Устроен был пышный двор. Подробнейший, сложнейший церемониал выработал сам Максимилиан, — верно, по образцу Бурга.

Не надо, однако, думать, что новый император думал только о себе, о дворе, о развлечениях. Он со всей искренностью желал осчастливить своих подданных. Изданные им декреты и законы составляют восемь огромных томов. Почти все это было им не только подписано, но и обсуждено. Он не был виноват, что ничего не понимал в мексиканских делах. Советников у него было много, и все они толкали его в разные стороны. Максимилиан был добр и либерален (в лучшем смысле слова) — от него добивались кровавых и нелепых декретов. Он начинал ими тяготиться — ему говорили, что Мексика не Европа, что он Мексики не знает. Одновременно другие советчики утверждали прямо противоположное, и, разумеется, все требовали должностей, наград, денег. По своему характеру император ни на чем остановиться не мог, перестал верить советчикам и попробовал по очереди все, беспрестанно переходя от либерализма к его прямой противоположности, — политика самая гибельная. Он никому не верил — люди не верили и ему. Диктатуры, основанные на страхе, могут иметь в мире успех — это достаточно показали бы новейшие события, если бы мы не знали этого и раньше. Но полудиктатуры, особенного страха не внушающие, почти неизменно обречены на скорую гибель.

Как человек весьма неглупый, Максимилиан со временем понял, что попал в осиное гнездо. Но понял он это не сразу, а так через год или через полтора, убедившись, каково править в стране чужой, непонятной и дикой. В первое же время он был счастлив — счастлив почти как Оленин на Кавказе. В своих письмах к европейским друзьям он восторженно описывает мексиканские горы с их вечными снегами, тысячелетние кипарисы в 15 метров охватом, «земной рай» Оризавы, ни с чем несравнимую охоту, живописные костюмы индейцев, их естественный, врожденный демократизм и, главное, свободу, свою свободу, свободу от условностей, от «сервилизма» гнилой, разлагающейся Европы.

Идиллия продолжалась недолго.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.