Глава 14

Глава 14

Москва, 1990 год

Алексей уже три месяца сидел в Бутырке. Все это время он безуспешно пытался найти Розенфельда, рассылая разыскные «малявы».[1] Обычно он засылал их по «дорогам» – натянутым из окна в окно между камерами веревкам, по вертикали и по горизонтали (таким образом все камеры, находящиеся вдоль одной стены, имели связь между собой). Через несколько дней он получал ответы – всегда отрицательные.

Наступали теплые дни. В камере становилось душно. Все заключенные теперь ходили в семейных трусах. Жара была такой сильной, что со стен начала капать влага. Люди стали придираться друг к другу по всяким пустякам. Если зимой какая-то мелочь сходила с рук, то сейчас все начинали «шизеть», нередко заключенные бросались друг на друга, без всякой причины возникали драки и конфликты.

Часто, когда заключенных выводили на прогулку, конвоиры устраивали в камере шмон. Однажды, вернувшись в камеру, многие недосчитались личных вещей. Это было списано на конвоиров. Но как-то случилось ЧП. Двое заключенных решили поменяться местами. Перетаскивая матрацы с одной шконки на другую, они случайно зацепили матрац молодого паренька – из-под него показались зажигалка и ручка. Зажигалка принадлежала одному подследственному из Подольского района, который очень расстроился, лишившись ее при очередном, как думали, шмоне. Увидев зажигалку, зэки удивленно посмотрели на парня. Тот опустил глаза.

– Ах ты, падла! Крысятничать стал? – спрыгнул со шконки подольский, хватая свою зажигалку. – У братвы крысятничать?! – И он нанес парню сильнейший удар по голове. Тот упал. Подскочили кореши подольского. Парня били человек шесть. Озверев, стали прыгать на него со шконки. Вдруг все расступились. Парень лежал с открытыми глазами, и тоненькая струйка крови медленно бежала из носа. Он был мертв.

Подольский встал и распорядился:

– Значит, так – он упал с кровати и разбился. Чтобы все так сказали!

Каждый отошел к своему месту, делая вид, что не замечает распростертого на полу тела.

Конвоиры, войдя в камеру во время обеда, вызвали тюремное начальство. Составили акт. Затем каждого заключенного стали «выдергивать» на допрос.

Дошла очередь и до Алексея. Два конвоира долго вели его по тюремным коридорам, поднимались и спускались по каким-то лестницам. В общем, он понял, что оказался где-то в противоположном крыле Бутырки. Вертухаи наконец остановились у какой-то двери, очень вежливо постучали и, услышав ответ, ввели его в небольшое помещение и тут же удалились, захлопнув дверь. Посреди комнаты стояли два амбала в спортивных костюмах, а в углу за столом сидел молодой человек в штатском костюме, сером в белую полоску, в белой рубашке и сером галстуке.

– Что ты не причастен к убийству, нам известно, – бесцветным голосом сообщил молодой человек. – Мы уже знаем, кто это сделал. К тебе по этому делу претензий нет. А вот повод привести тебя сюда появился. Помнишь разговор с подполковником, который предлагал тебе свою дружбу? Ты тогда погнушался. Сейчас у тебя есть возможность передумать. Если хочешь порадовать подполковника – скажи мне, и я прямо сейчас позвоню ему и передам от тебя привет.

Алексей скосил глаза на телефонный аппарат, стоявший на краю стола.

– Та-ак… Долго думаешь, – сказал человек в штатском. – Давайте, ребята. – Он кивнул амбалу, который, скрестив руки на груди, стоял позади Алексея. Тот даже не услышал, как кто-то встал за его спиной. Амбал резким движением схватил Алексея за горло и начал душить, заваливая его на спину. Хватка у него была стальная. У Алексея потемнело в глазах, и он потерял сознание. Очнулся оттого, что «полосатый» поливал его горячим чаем из большой кружки.

– Ну, надумал дружить? – миролюбиво спросил он, с причмокиванием прихлебывая ароматный напиток. Глумливо улыбающееся лицо «полосатого» стало приближаться к глазам Алексея. Дальше последовала сцена, которая в протоколе о нападении на офицера при исполнении им своих обязанностей описывалась так: «…неспровоцированно вставил указательный и средний пальцы правой руки в ноздри потерпевшего, отягощая свои действия попыткой просунуть пальцы глубже в направлении мозгового отсека головы потерпевшего. В результате возникшей боли значительной силы, превысившей болевой порог, у потерпевшего произошло частичное кровоизлияние в мозг, что привело к потере речи и обездвижению определенных органов тела…»

Ошеломленные амбалы, подхватив оседавшего на пол «полосатого», кинулись к телефону вызывать медицинскую помощь. Потом сами на руках потащили пострадавшего вон из комнаты, даже не попытавшись избить Алексея. Зато за ним тут же явились конвоиры и после повторного длительного блуждания по различным переходам водворили его на прежнее место. Алексей, готовившийся как минимум к карцеру, не поверил глазам, когда увидел свою камеру. Она ему показалась в тот момент такой родной…

Как ни странно, эта история не имела для него последствий, за исключением небольшой боли в шейных позвонках. Через несколько дней Алексей окончательно пришел в норму. Что касается происшедшего, то он справедливо полагал: те, кто все это устроил, сами найдут выход из создавшейся ситуации, раз по каким-то причинам его оставили в покое.

Однажды, когда всех обитателей камеры вели в баню, Алексей натолкнулся на человека, похожего на Розенфельда. Это и в самом деле был Григорий, только очень похудевший и подавленный. Он медленно шел, сопровождаемый двумя конвоирами, держа в руке пакет со своими личными вещами. Алексей хотел было подать ему знак, но Розенфельд шел, низко опустив голову, не глядя по сторонам, не желая никого видеть.

Алексей долго размышлял о том, куда вели Розенфельда. Его могли направить в другой изолятор, а могли и выпустить…

Вечером дверь в камеру открылась, и вертухай выкрикнул:

– Синицын, с вещами на выход!

Все сокамерники удивленно посмотрели на Алексея – неужели выпускают?! Алексей вышел в коридор. Вертухай обыскал его, еще раз спросил фамилию, заглянул в документы и сказал:

– Вперед!

Время от времени вертухай приказывал:

– Стоять! Лицом к стене!

Алексей выполнял приказы. В это время мимо проводили других заключенных.

Так они миновали два отсека и вошли в небольшое помещение, с каждой из сторон там находилось по нескольку камер. Алексея подвели ко второй камере. Вертухай открыл дверь:

– Заходи.

Алексей вошел. В камере на полу сидели человек пятнадцать, все держали в руках вещи. «Значит, сборка», – понял Алексей. Здесь заключенные ожидали направления либо в другие камеры, либо в другой следственный изолятор, либо в колонию.

В камере почти никто не разговаривал, только трое шептались между собой. Горела тусклая электрическая лампочка, закрытая металлической сеткой.

Алексей сел и стал осматривать присутствующих. Вдруг он заметил в углу камеры Розенфельда. Опустив голову, тот сидел совершенно отрешенно.

Алексей встал и начал ходить по камере, как бы разминая затекшие ноги, все время поглядывая в сторону Григория. Но Розенфельд головы не поднимал. Наконец Алексей подошел к нему и опустился рядом. Тот продолжал сидеть в той же позе. Алексей толкнул его ногой. Только тогда Григорий медленно, с испугом поднял голову. Глаза его расширились. Но он продолжал молчать.

– Гриша, ты что, не узнаешь меня? – спросил Алексей тихо.

– Узнаю, – медленно, как бы через силу, проговорил Розенфельд.

– Как ты?

– Жив пока…

– Что с тобой сделали?

Розенфельд поднял голову и застонал. Алексей понял, что ему здорово досталось за это время. Он старался говорить коротко и очень тихо, чтобы не показать, что они с Григорием знакомы:

– Как ты?

– Меня били каждый день…

– Кто?

– Сокамерники, требовали деньги…

Алексей легко представил: Розенфельда специально бросили в камеру к матерым уголовникам, и каждый норовил выбить из коммерсанта деньги, унижая и подвергая физическим мучениям.

– Угрожают пресс-хатой, – еле слышно проговорил Розенфельд.

Алексею было искренне жаль Григория.

– Что они хотят?

– Говорят – ты обвиняемый, тебе грозит большой срок за хищение и контрабанду. Но если дашь показания на «крышу», – Розенфельд сглотнул слюну и сделал паузу, – о вымогательстве машин и денег, то будешь свидетелем, и мы тебя выпустим.

– Обманут! – уверенно сказал Алексей.

Розенфельд тяжело вздохнул:

– Сейчас хотят в другую камеру отправить.

– В какую?

– На спец, к ворам…

Алексей легонько хлопнул Григория по плечу:

– Не бойся, я знал многих воров и сидел с ними в зоне. Они люди справедливые. Да и народу в камере пять-шесть человек, это лучше. Так что, может, кто тебя под свое покровительство возьмет.

– Я больше так не могу! Я не выдержу! – взвизгнул Розенфельд.

Вдруг залязгал замок, дверь открылась, и вертухай выкрикнул:

– Розенфельд, с вещами на выход!

– Держись! – тихо сказал Алексей на прощание.

Он ясно представлял себе, как в камере издеваются над беззащитным евреем…

На следующий день пришла и его очередь. Все тот же конвоир открыл дверь и назвал его фамилию. Алексей взял вещи и медленно вышел в коридор.

– Куда? – спросил он.

– В новую камеру, – коротко сказал вертухай.

Алексей молча пошел вперед.

Практика переброски заключенных из камеры в камеру существовала в стенах следственного изолятора давно. Это был один из тактических приемов администрации. Каждый раз в новой камере заключенный начинал свою жизнь с нуля. А если к этому времени кто-то имел свои минусы, то тюремная почта работала оперативно. Заключенный не успевал прибыть на место, как вся информация о его негативном поведении была доведена до сведения его новых соседей по камере.

В новой камере, куда перевели Алексея, находилось человек тридцать – крепкие ребята, у многих виднелись наколки.

Коллектив камеры был поделен на «семьи» – небольшие группы, объединенные общими интересами. Обычно в семьи входило 5—10 человек. Семьи вели общее хозяйство. Все посылки – «дачки», получаемые ими с воли, они делили поровну, садились обедать всей семьей, старались держаться вместе. Если в камере вспыхивал конфликт или драка, то семьи никогда не вмешивались в эти разборки. Но, если задевали кого-то из них, они все стояли друг за друга.

Однажды тут вспыхнула серьезная драка. Причина ее была банальной. Время от времени в камере появлялись молодые пацаны, впервые попавшие в СИЗО. Среди таких был парень лет девятнадцати, который сразу же, не зная законов и понятий, не вписался в коллектив, попав в разряд «шныря». Он спал под нарами, постоянно был уборщиком и слугой здешних уголовных авторитетов. Однажды в обеденный перерыв, когда одна из семей села за стол и стала «харчеваться», парню приспичило сходить на парашу: вероятно, у него был расстроенный желудок. Он сорвался с места и нырнул в «дальняк» к параше, огороженной одеялами. Раздался громкий звук выходящего из его кишечника воздуха. Вскоре парень вышел из «дальняка». И началось – с нар слезли двое здоровых бугаев с множеством наколок, говоривших о том, что они уже не первый раз «парятся» на нарах, и учинили настоящую разборку:

– Ты что сделал? Крыса! Ты нарушаешь основные законы и понятия! – кричали они. Потом налетели на парня и стали бить его ногами и руками. Алексей знал, что ходить в туалет во время приема пищи было великое западло. Но в этом случае можно было бы сделать исключение: парень просто был не в силах терпеть больше. У двоих «горилл» же, видимо, чесались кулаки, и они искали повод подраться.

Алексей никогда не вмешивался в драки и конфликты, которые возникали в камере время от времени. Но тут он не смог сдержаться. Он встал и сказал:

– Ребята, хорош молодого трогать! Его можно наказать и по-другому.

– А тебе чего, братан? – отреагировал один из «быков» и направил кулак в его сторону.

Алексей быстрым движением перехватил руку нападавшего и сильно ударил ногой «быку» в живот. Тот рухнул на кровать. Увидев это, с нар поднялись еще несколько человек, видимо, входящие в одну семью. Началась потасовка. Алексей был один против пятерых, но все же выстоял. Хотя ему тоже досталось – голова была разбита, – свой авторитет как сильного бойца и справедливого человека он укрепил.

После этой драки с Алексеем старались не связываться.

Камера была разбита не только по семьям, но и по национальному признаку. В ней сидели представители разных народов: грузины, арестованные за карманные и квартирные кражи, азербайджанцы – за торговлю наркотиками, армяне – за угон автомобилей, украинцы – за банальные грабежи, совершенные по одной схеме: выпил – вышел на улицу – кого-то ограбил или пытался ограбить – получил свои пять-шесть лет, и прочие. Конфликтов на расовой почве практически не было. Тем не менее все, кроме славян, держались вместе. Попробуй побить какого-нибудь азербайджанца, назвать его «хачиком» или «черным» – моментально вся тюремная диаспора встанет за него стеной.

Алексей вел себя спокойно, ни во что не вникал и сразу нашел общий язык с русскими подследственными. Кавказцев Алексей старался не замечать, что делали, собственно, и те, как бы сохраняя дипломатические отношения.

В один из дней спокойствие Алексея было внезапно нарушено. Возвращаясь с прогулки, он увидел, как в соседнюю камеру заводят нового подследственного. Алексей всмотрелся в его лицо, и сердце его тревожно забилось, а голову будто сжали в тисках. Это был Гоги Пицундский. Тот бросил колючий взгляд на Алексея и тут же узнал его. «Все! – подумал Алексей. – Попал я!»

Гоги Пицундский был заслуженным уголовным авторитетом, и его влияние было значительным.

Но после убийства Гвоздя Гоги чувствовал себя униженным – ведь он выступал как бы в качестве заступника Гвоздя на той памятной стрелке с Михеем в кафе. А реально заступиться не смог. Этот факт подрывал авторитет Пицундского, вызывал сомнение в его силе и влиянии.

По слухам, распространившимся в определенных кругах, в том числе и в бутырских, братьев Шиловых грохнул Алексей. Для восстановления своего пошатнувшегося авторитета Гоги должен был Алексея наказать. Как? Скорее всего отправить того вслед за Шилом и Гвоздем. Гоги Пицундский считал, что таким образом будет восстановлена справедливость, на страже которой он стоит.

Вернувшись в камеру, Алексей стал размышлять о возможной «разборке» Гоги Пицундского с ним. Ничего хорошего впереди ему не светило.

На следующий день к Алексею подсел сосед по камере, Слава Люберецкий. В прошлом он тоже был спортсменом. Слава сидел за вымогательство. Они с Алексеем быстро нашли общий язык и держались почти все время вместе.

Слава прошептал на ухо Алексею:

– Леха, базар про тебя пошел… Воры хотят тебе предъяву сделать. Кого-то из блатных ты, что ли, завалил? Будь начеку.

Алексей почувствовал вокруг себя какой-то вакуум. Почему-то сокамерники стали сторониться его. Вероятно, сработал тюремный телеграф или появилась специальная постановочная «малява», дающая заключенным определенные инструкции.

Ночью, когда все заснули, Алексей осторожно подкрался к одному из сокамерников-грузин и вытащил у него из кармана такую «маляву». Там корявым почерком на блатном жаргоне было написано, что Алексею Синицыну по кличке Синица воры вынесли смертный приговор за убийство уголовного авторитета Гвоздя.

Алексею стало не по себе. Он прекрасно знал, как в изоляторах приводятся в исполнение такие приговоры. Его могут вызвать на одну из разборок и убить, или затоптать ногами – каждому заключенному прикажут прыгать на него с нар, или разбить голову массивными кружками, из которых пьют заключенные, или просто повесить на крючок, инсценировав самоубийство. Тюрьма все спишет!

Алексей подошел к шконке, где лежал Славка Люберецкий, и разбудил его:

– Слышь, Славка, поговорить надо. Проснись!

– Что случилось, Леха?

– Иди умойся, базар серьезный есть.

Славка медленно слез со шконки, подошел к крану, плеснул в лицо холодной водой. После этого он полностью проснулся.

Алексей вкратце рассказал ему суть истории с Гвоздем и про «предъяву», которую он прочел. Славка сказал:

– Да, ситуация очень серьезная. Считай, что ты покойник.

– Спасибо, дружбан, успокоил ты меня! – невесело улыбнулся Алексей.

– Тебе нужно драку «замутить», – подумав, сказал Славка. – Ты должен выступить ее инициатором, чтобы тебя после драки сразу в карцер направили. Понял? Давай завтра с тобой «помахаемся». Придумай какой-нибудь повод и ударь меня посильнее. А я тебе сдачи дам. Начнется драка, кто-нибудь вызовет дежурного, признайся, что ты первым на меня полез. Вот и основание для карцера!

– Спасибо, друг! – хлопнул его по плечу Алексей.

– Только ты не очень сильно меня лупи! – попросил Славка.

– Не волнуйся, все сделаю как надо!

Алексей так и не заснул до утра. Он думал над предложением Славки о драке. Через некоторое время решил, что из этого ничего не выйдет: в драку могут ввязаться и другие сокамерники, а тогда приговор, вынесенный ворами, может быть приведен в исполнение именно в этой драке. Поэтому Алексей стал обдумывать другие варианты. Вскоре он остановился на одном из них.

На следующий день в камеру, в преддверии очередного шмона, вошел самый неприятный вертухай по кличке Фуражка. Его прозвали так за то, что он никогда не снимал своей форменной фуражки в отличие от других.

Войдя в камеру, похлопывая по руке дубинкой, он начал осматривать заключенных. Они стали нехотя слезать со своих шконок. По неписаным законам конвоиры давали для этого некоторое время. Поэтому Фуражка стоял и выжидал, как бы отсчитывая про себя секунды. Вскоре все освободили шконки. Только Алексей остался лежать.

Фуражка посмотрел на него и рявкнул:

– А тебя что, не касается? Быстро встать!

Алексей понял, что это и есть та самая возможность…

– Да пошел ты!.. – сказал он лениво.

– Что, падла?! – заорал конвоир и резко сдернул Алексея со шконки. Замахнувшись дубинкой, он хотел дать ему по голове, но Алексей одной рукой отбил дубинку, а другой слегка толкнул вертухая. Тот отлетел к соседним шконкам.

Все в камере замерли, наблюдая за развитием событий. Алексей видел их лица. Кто-то сочувствовал, кто-то зло улыбался, кто-то глядел испуганно… Конвоир быстро встал и крикнул, вызывая помощь.

Через несколько мгновений в камеру вбежали еще двое охранников. Фуражка указал на Алексея, и они тотчас же набросились на него. Алексей прикрывал лицо руками. Удары сыпались один за другим. Наконец охранники схватили его под руки и выволокли из камеры. Когда они тащили его к дежурному по корпусу, Фуражка еще несколько раз ударил Алексея.

– Ты у меня в карцере сгниешь, сука! – зло прошипел он. – Сейчас мы тебя по полной программе оформим за нападение на конвоира!

Вскоре Алексея подвели к дежурному по корпусу. Фуражка сел и стал писать рапорт о нападении подследственного Синицына на сотрудника СИЗО.

Алексею влепили десять суток карцера.

Он рассчитывал, что после карцера в эту камеру скорее всего не вернется. Значит, на какое-то время его смертный приговор отодвигается.

Карцер представлял собой камеру на первом этаже величиной два на два метра. Кровать и окна отсутствовали. Слабая электрическая лампочка, закрытая металлической сеткой, еле светила под потолком круглые сутки. В карцере было очень холодно и влажно. Кое-где на полу стояла вода.

«Да, невеселое местечко! – подумал Алексей. – Но все равно лучше, чем лежать в деревянном ящике!»

Еду приносили два раза в день: какие-то рыбные консервы, разогретые в котелке, и кусок черного хлеба с водой – вот и весь рацион человека, находящегося в карцере.

Дня через четыре вертухай, притащивший Алексею очередную порцию баланды, поманил его пальцем, наклонился к нему и сказал:

– Слышь, Синица, здесь указание получено – вернуть тебя в ту же хату, где конфликт у тебя был… Там тебя один блатной ждет, твой кровник. Наверное, кто-то начальникам лавэ дал… В общем, я тебя предупредил.

«Вот тебе и спрятался! – Алексей затосковал. – Срок кончится, и я, совершенно обессиленный, попаду в лапы к этим сучарам, которые разберутся со мной за две минуты…»

Спасение пришло неожиданно. На следующий день Алексея вызвали из карцера на допрос. Его провели по длинным тюремным коридорам и доставили в отсек следственной части, где с заключенными беседовали следователи и адвокаты.

Конвоир остановился около кабинета с номером 38 и сказал:

– Заходи!

Алексей вошел в кабинет и внутренне напрягся. Там сидел знакомый кагэбэшный подполковник. Он встал, улыбнулся, показал рукой Алексею на стул. Тот молча сел.

– Ну как дела, Синица?

– Ничего, вашими молитвами…

– Жив пока? – В этом вопросе Алексей почувствовал намек на встречу с амбалами и «полосатым».

– Как видите.

– Значит, голова пока цела. А вот одному человеку ты голову повредил. Не знаю, что с ним и будет. Лежит в больнице. Правда, он сам виноват, проявил ненужную инициативу. Он знает, что я к тебе неравнодушен, вот и решил передо мной выслужиться. Собственно, он не имел права предпринимать такой шаг, нарушил наши внутренние инструкции. Поэтому и не пытается выдвигать против тебя официальное обвинение в нападении. Видишь, как тебе повезло? Ну, хватит об этом. Я знаю, у тебя вскоре возникли другие проблемы. Как в карцере? Не очень небось?

– А вы попробуйте, – ответил Алексей.

– Да мне ни к чему, у нас с тобой ситуации разные… Впрочем, говорят, от тюрьмы да от сумы не зарекайся… Но я не за этими разговорами пришел. Подумал над нашим предложением?

– Да, подумал. – Алексей смотрел на Рыжикова. Он не верил, что подполковник заранее не знал об акции, предпринятой его подчиненным.

– Ну что, принимаешь предложение?

– Нет, отказываюсь, – сказал Алексей.

– Ладно, вольному воля… Мы знаем, что у тебя с блатным напряги вышли. Говорят, тебе даже смертный приговор вынесли? Так вот, наша организация – гуманная. Мы не только караем, но и помогаем некоторым.

Алексей молча слушал и соображал, к чему клонит кагэбэшник.

– Тебя сегодня выпустят, – неожиданно сказал Рыжиков.

– Как выпустят?! – опешил Алексей.

– А что, может, остаться хочешь?

– Нет, конечно, не хочу. А почему выпускают, в связи с чем?

– Это тебе сейчас следователь объяснит.

– А что с Розенфельдом? – осторожно поинтересовался Алексей.

– С Розенфельдом? Да его давно выпустили.

– Как давно?

– Как только дал показания на «крышу»…

– А, все же раскололся, сука!

– Понимаешь, он же человек не такой, как ты, – неподготовленный, с ранимой психикой… Как же он мог вынести все эти ужасы СИЗО? Били его каждый день… Ты же в курсе? Вот он и не выдержал – дал показания..

– И что?

– Как что? На основании его показаний возбудили уголовное дело, взяли всю «крышу».

Алексей узнал, что в декабре прошлого года арестовали Михея, Виталика, Константина и других ребят. Их сразу же поместили в следственный изолятор – в Матросскую Тишину, – где они находятся и по сей день.

– Но, – сказал кагэбэшник, – ситуация может измениться…

Он встал, подошел к двери и что-то крикнул. Вскоре в кабинет вошел следователь, все тот же капитан Левицкий. Он подошел к столу, сухо поздоровался с Алексеем.

– Гражданин Синицын, я должен официально заявить, что уголовное дело в отношении вас прекращено в связи с недоказанностью состава преступления.

– Я не совсем понял – что значит прекращено?

– По вашему делу нет состава преступления.

– А как же ствол?

– Оружие принадлежит другому человеку. Он взял вину на себя и признался в этом. Так что вы оказались «не при делах». Подпишите бумаги.

Алексей взял бумагу и ручку. Следователь спросил у него:

– Претензии имеете – к следствию, за период пребывания в СИЗО?

– Не имею.

– Так и напишите.

Алексей расписался.

– Все, вы свободны.

– Как, прямо сейчас?

– Нет, – улыбнулся следователь, – минут сорок будете оформляться. Но сегодня вас выпустят.

– А вы можете проследить, чтобы меня выпустили?

– Это уже нам не положено. Никто вас насильно тут удерживать не будет.

– А вдруг, – забеспокоился Алексей, – канцелярия уже закончила работать?

– Разговор окончен, – сухо сказал следователь, закрыл папку и вышел из кабинета.

Появился конвоир.

– Ну что, в камеру?

– Зачем же? – улыбнулся Алексей. – Меня выпускают.

– А разве вещи забирать не будешь?

– Ничего я брать не буду! – Алексей знал, что забирать вещи из камеры – плохая примета. – Передай их братве, и низкий всем поклон.

Алексей с вертухаем прошли по кабинетам оперативной части, где заполняли какие-то бумаги. Дежурный офицер внимательно просматривал его дело, вглядывался в фотографии Алексея, что-то писал, задавал вопросы… Наконец, когда Алексей поставил свою подпись в нескольких местах, дежурный взял все бумаги, вышел куда-то и вскоре вернулся обратно. Алексей получил небольшой листок, где была прикреплена его фотография, стояла печать изолятора и было написано, что дело против него прекращено, он подлежит немедленному освобождению. Бумага была завизирована начальником тюрьмы.

– Все, иди! – сказал дежурный офицер. – Дорогу сам найдешь?

– А куда идти?

– Прямо по коридору, а там спросишь…

Алексей впервые за время пребывания в СИЗО шел по коридору безо всякой охраны. Люди, попадавшиеся ему навстречу, в основном сотрудники изолятора, не обращали на него внимания.

Он спустился на первый этаж. До выхода оставалось несколько шагов. Вдруг его окликнули:

– Синицын, остановись!

«Все, сейчас меня вернут обратно в камеру!» – пронеслось в голове Алексея. Сотрудник изолятора – капитан – медленно подошел к нему и тихо сказал:

– Выйдешь на улицу – справа будет стоять черная «Волга». Там тебя ждут. Велено тебе это передать… Все, счастливо, парень!

Алексей с шумом выдохнул воздух и направился к выходу. Там, за двойными дверями, сидел сержант. Он открыл окошко, взял у Алексея документы. Внимательно вгляделся в его лицо, потом потребовал, чтобы тот назвал свою фамилию, имя, отчество, год рождения и статью, по которой он находился здесь. Алексей все выполнил. После этого сержант нажал кнопку. Первая дверь медленно стала открываться. Алексей прошел дальше. Дверь за ним тут же захлопнулась. Он стоял перед второй дверью. Сержант протянул ему листок и сказал:

– Счастливо тебе. Гуляй, пацан! – Он нажал красную кнопку. Над дверями вспыхнула надпись «Выходите». Алексей открыл дверь и оказался на каких-то задворках.

Уже было темно. Через арку в жилом доме виднелась Новослободская улица в огнях фонарей. С той стороны арки ехали машины, шли по своим делам люди. Алексей никак не мог поверить в то, что он после нескольких месяцев пребывания в СИЗО вышел на свободу.

Неподалеку он увидел черную «Волгу», которая мигнула ему фарами. За рулем был незнакомый человек. Рядом сидел кагэбэшник, Игорь Рыжиков. Он открыл заднюю дверцу и пригласил:

– Садись, подвезем!

– Да нет, я уж сам… – запротестовал Алексей.

– Говорят тебе, садись! Разговор есть.

Алексей сел в машину.

– Поехали, Вася, – сказал Рыжиков.

Машина плавно тронулась с места. Алексей впервые ехал в гэбэшной машине. Это была тридцать первая «Волга», ухоженная, с хорошими сиденьями, с ковровыми дорожками внизу. Около водителя кроме магнитолы стояли еще какие-то приборы и маленький телевизор. Рыжиков, заметив его взгляд, усмехнулся:

– Что, машину КГБ никогда не видел?

– Нет, откуда? Сколько у вас тут интересных приборов! Что это? Спецсвязь?..

– Вот видишь, какой ты умный! Но мы тебе этого не говорили, – засмеялся Рыжиков.

Машина неслась в сторону Ленинского проспекта.

– Еще одна новость, – сказал Рыжиков, повернув голову к Алексею. – Находившегося в бегах Эдика Акопова взяли. Он до того обнаглел, что стал открыто появляться во всяких тусовочных местах. Уже состоялся суд. Ему дали два года. Так что еще не скоро увидитесь. Видишь, сколько ты от меня интересного узнал и еще узнаешь. Цени!

Машина подъехала к гостинице, где находился офис Михеева. Она остановилась, и Рыжиков сказал водителю:

– Вася, погуляй немного!

Водитель вышел из машины и захлопнул за собой дверцу.

Рыжиков обернулся к Алексею:

– Дело вот в чем. Как я тебе уже говорил, твою братву взяли в декабре прошлого года на основании показаний Розенфельда. Сейчас на него «наехали» дружки Михея, Виталика и Кости – требуют изменить показания. Розенфельд уже показания поменял… В общем, ты сейчас поднимешься в офис, там на хозяйстве остались Марат и Юра. Знаешь таких?

Алексей промолчал.

– Ясно, знаешь. Скажи им, что скоро Михей, Виталик и Костя выйдут на свободу. Розенфельда не надо больше тревожить, пусть живет. Да, и еще вот что. Все может быть… Могу тебе сказать одно – у вас в МУРе сильные враги… Понял, о ком я?

– А вы что, наши друзья? – с ехидцей спросил Алексей.

– Друзья не друзья, но сочувствующие, – улыбнулся Рыжиков. – Но я тебе это говорю неофициально.

– А что значит – сочувствующие? – переспросил Алексей.

– Время сейчас такое, необычное… Все может измениться. Впрочем, что я тебе толкую – ты от жизни-то отстал… политикой не дышишь. И еще – вот тебе номер моего пейджера на всякий случай, – сказал кагэбэшник.

– Что такое пейджер?

– Ты звонишь, телефонистка спрашивает тебя, по какому номеру нужно передать сообщение. Ты называешь ей мой номер. А потом – никакого текста, передаешь только свой номер – а он будет восьмой. Я тебе тут же перезвоню сам. Понял? Вот такая связь будет. Видел такой? – И Рыжиков достал из кармана черную коробочку с несколькими кнопками. – Видишь, на табло высвечивается номер того, кто мне звонит. Ладно, иди. И главное – хорошо веди себя, чтобы больше нам не попадался! – Рыжиков протянул Алексею руку. Тот неуверенно пожал ее.

«Странный тип этот Рыжиков, – подумал Алексей. – Может, он просто хочет втереться в доверие ко мне, а через меня – к Сергею, а потом всех нас подставит? Засланный будет „казачок“.

Алексей не мог предположить, что через несколько лет они с Игорем Рыжиковым будут вместе работать.

Выйдя из машины, Алексей захлопнул дверцу, подошел к гостинице и, поднявшись на знакомый этаж, вошел в приемную. Там стоял тот же самый стол, но ни Эллочки, ни какой-либо другой девушки не было. Алексей подошел к двери в кабинет Сергея и толкнул ее. Дверь открылась. Он увидел, что за столом сидит какой-то мужчина, а рядом еще один. Склонив головы друг к другу, они тихо разговаривали.

Алексей вошел. Мужчина поднял голову. Это был Марат. Сбоку сидел Юра.

– Лешка, братуха! Ты что, свободен? – обрадованно закричал Марат, он вскочил и подбежал к Алексею. Они обнялись.

– Фу, от тебя тюрьмой пахнет! – улыбнулся Марат.

– А ты думал – Багамами? – засмеялся Алексей.

– Здорово, Леша, – сказал Юра. – Ты что, сегодня освободился?

– Да буквально только что с нар. Более того – в карцере был, представляешь? А еще – кровника своего там встретил…

– Кого?

– Гоги Пицундского. Они мне там приговор вынесли с ворами, а я в карцер подался – драку затеял… – Алексей начал рассказывать обо всем, за исключением, конечно, встреч и разговоров с Рыжиковым. – Ладно, как остальные ребята?

– Ребят «приняли» в декабре прошлого года, – сказал Марат, – еврей их «сдал». Показания дал по факту вымогательства машин. Всех четверых замели… и еще молодых взяли.

– А четвертого кого?

– Сильвестра. Они на «Матроске» сидят. Передачи носим, на свидания ходим. В общем, еврей показания свои меняет, от старых отказывается, дескать – оговорил…

– А вы что, будете его…

– Да нет, никто трогать его не будет, там все нормально, – сказал Марат. – Правда, от партнерства пришлось отказаться. Теперь у него другая «крыша».

– Какая?

– Слышал про Пашу Цируля?

– Конечно. Это же авторитетнейший вор! Он входит в пятерку самых влиятельных воров.

– Так вот, теперь он – его «крыша». Но там стали чудеса твориться – начальники охраны гибнут. Одного взорвали, другой из окна выпал… В общем, какие-то непонятки по линии Паши идут. Розенфельд тут пару раз приезжал к нам, клялся, что менты заставили его показания дать… В общем, «малява» от Михея пришла – Розенфельда не трогать, он претензий к нему не имеет. Скоро Михей выйдет.

– Да? – сделал удивленное лицо Алексей. – А что еще нового?

– Да новостей много. Коллектив разрастается, расширяются наши точки. Ждем не дождемся возвращения ребят. А сейчас пойдем в ресторан, посидим, отметим!

Они еще долго разговаривали в ресторане. Алексей рассказывал про всякие тюремные «штучки», Марат делился последними новостями.

– Я думаю, тебе надо отдохнуть, – сказал Марат, передавая ему толстую пачку денег. – Небось таких ты не видел? Новые деньги! Вся страна бурлит, все политикой дышат! Митинги кругом, шествия… Ладно, иди отдыхай!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.