Интермеццо: группа парламентеров

Интермеццо: группа парламентеров

Для того чтобы продолжить стремительный бросок на Братиславу и на Вену, Р.Я. Малиновскому было необходимо захватить Будапешт как можно быстрее. Как и Ф.И. Толбухин, он на собственном опыте, почерпнутом из сталинградских боев, знал, что осада может стать длительной, а городские бои кровопролитными. Красная армия никогда прежде не осаждала европейский мегаполис с миллионным населением. И в самом деле, обстановка была настолько сложной, что для того, чтобы взять Будапешт, в конце концов потребовалось пятнадцать советских и три румынские дивизии. (Численность советских, да и румынских дивизий была небольшой. Всего в Будапештскую группу войск вошли 18-й гвардейский и 30-й стрелковые корпуса, а также 7-й армейский румынский корпус и девять артиллерийских бригад различного назначения. В советском стрелковом корпусе по штату было три стрелковые дивизии. — Ред.)

29 декабря с согласия Сталина советское командование предложило гарнизону города сдаться. Условия сдачи были, можно сказать, почетными. Венгерских военнослужащих в плен брать не предполагалось совсем, а немцы подлежали репатриации в Германию сразу же по окончании войны. Всем разрешалось сохранить форму и награды, а офицерам — даже личное оружие. Всем должно было быть обеспечено снабжение продовольствием, больные и раненые сразу же получали медицинскую помощь. Ультиматум должны были доставить два советских офицера, капитаны Миклош Штейнмец — в Пешт и Илья Остапенко — в Буду. Но оба парламентера были убиты, и их миссия провалилась.

Советское командование обвинило в убийстве парламентеров немцев, и далее в течение полувека коммунистические историки приводили данный факт как доказательство «нацистско-фашистских зверств». В Венгрии до самого падения коммунизма в 1989 г. в каждой школе учащимся регулярно напоминали об «убийстве» этих двоих людей, а на месте, где якобы произошло то преступление, были воздвигнуты помпезные памятники, как напоминание о погибших. Коммунистическая пропаганда лжива, но факт остается фактом: парламентеров убили. Таким образом, эта история может служить примером как безумства войны как таковой, так и ошибках или намеренных искажениях в воспоминаниях очевидцев и официальной коммунистической пропаганде.

Штейнмец был венгром по рождению, выросшим в Советском Союзе. Во время гражданской войны в Испании он служил переводчиком в штабе Малиновского, а затем был офицером разведки. Его миссия закончилась провалом еще до того, как он сумел достичь немецкого переднего края. Командир группы истребителей танков венгерской 12-й резервной дивизии первый лейтенант Дьюла Литтерати-Лоотц вспоминает:

«Утром командир одного из моих орудий доложил о приближении джипа с русскими под белым флагом… На расстоянии 150–200 м от нас в сторону русских позиций на булыжнике улицы Иллёи были в шахматном порядке выложены противотанковые мины, отлично видимые невооруженным глазом… Это сделали для того, чтобы заставить советские танки, если бы они решились идти в атаку, остановиться перед минным полем и тем самым хоть ненадолго превратиться в неподвижную и хорошо различимую цель. К моему огромному удивлению, джип, в котором находились два человека, водитель и сидевший рядом пассажир, размахивавший белым полотнищем на палке, лишь слегка снизили скорость перед минами, а затем попытались проехать между ними на малой скорости… Повисла мертвая тишина, ни с одной из сторон не доносилось ни единого выстрела. Все это произошло буквально в доли секунды. Раздался мощный взрыв, вверх поднялся сноп белого дыма, переднюю часть машины отбросило назад, а белый флаг поплыл в воздухе по огромной дуге. Когда дым развеялся, останки автомобиля стояли посреди минного заграждения. Двое русских так и сидели в джипе, навалившись друг на друга, без движения. Мина взорвалась с левой стороны машины, вероятно, водитель наехал на нее передним левым колесом».

Воспоминания Литтерати-Лоотца ставят сложную задачу перед тем, кто попытается реконструировать события на месте. Со своей позиции он не мог бы видеть того, о чем рассказывает, так как обзор ему закрывал подъем дороги, а также из-за пятиметровой разницы в высоте между его местонахождением и первой линией советских позиций. Кроме того, обзор ограничивался поворотом на север, который делала дорога под углом примерно 5 градусов, как это хорошо видно на карте. С учетом всех этих неточностей можно предположить, что либо он неправильно обозначил место, где располагались позиции его орудий, либо неверно излагает обстоятельства гибели парламентеров, либо имеет место и то и другое.

Давайте предположим, что Литтерати-Лоотц неверно указал позиции венгерской артиллерии. Если, как он рассказывает, мины были ясно различимы на дороге даже невооруженным глазом и он смог хорошо разглядеть двоих людей, сидевших в джипе, то он действительно должен был располагаться не далее чем в 150–200 м от места событий. Однако в этом случае 2,5-метровый подъем улицы должен был скрывать от него машину до тех пор, пока она не приблизится на расстояние 20–30 м до минных заграждений, и до взрыва должно было пройти максимум 10 секунд. А этого времени было бы явно недостаточно для того, чтобы наблюдать за приближением джипа, рассмотреть сидевших внутри, а кроме того, следить за тем слаломом, который машина демонстрировала, двигаясь между минами.

В отличие от места расположения подразделения Литтерати-Лоотца, место, где погибли парламентеры, можно описать очень точно. Минное заграждение было установлено на перекрестке улиц Иллёи и Дьюлы Гёмбёша. Это самая высокая точка на том участке местности, с которой дорога идет вниз на восток и на запад. Мины не могли быть уложены восточнее, поскольку находящийся там склон позволял советским солдатам беспрепятственно обезвреживать их. Более того, снизив здесь скорость, советские танки оказывались под прикрытием этого склона от огня противотанкового оружия обороняющихся. Установка мин далее на запад также не имела смысла, так как ближайшее пересечение дорог на этом направлении находилось слишком далеко.

Можно теперь рассмотреть вариант, что неверным является рассказ Литтерати-Лоотца об обстоятельствах гибели парламентеров. Если предположить, что между появлением парламентеров и их гибелью прошло очень мало времени, а также имевший место небольшой снегопад, туман и мороз примерно около 5 градусов, то видимость в тот день и на том участке была очень слабой. Занервничавший командир противотанкового орудия, заметив движущееся транспортное средство, мог немедленно открыть по нему огонь. В дальнейшем в теле Штейнмеца были обнаружены две пули, которые попали уже в труп и явно не могли быть выпущены никем из подчиненных Литтерати-Лоотца. Противотанковые орудия всегда располагаются позади переднего края обороны, который в данном случае пролегал вдоль минного заграждения на улице Дьюлы Гёмбёша. Возможно, солдаты, оборонявшие первую позицию, заметили парламентеров и, неправильно растолковав выстрел противотанкового орудия, как сигнал, тоже начали стрелять, попав в Штейнмеца, который к тому времени был уже мертв. Однако также вероятным является и вариант, что никакого выстрела противотанкового орудия не было, так как в связи с недостатком боеприпасов стрелять из пушки по джипу было непозволительной роскошью.

То, что там случилось на самом деле, теперь уже никогда не удастся выяснить. Наиболее вероятной версией является то, что рассказ Литтерати-Лоотца является неверным с обеих точек зрения, хотя, конечно, джип мог и подорваться на мине.

Группе под командованием второго парламентера капитана Остапенко поначалу больше сопутствовала удача. Несмотря на то что они двигались под огнем, никто не был даже ранен, так как пули ложились у ног парламентеров. Со второй попытки им удалось выйти к немецким позициям, не получив ни царапины. Начальника разведки 318-й дивизии майора Шахворостова успели проинформировать по телефону о гибели первой миссии капитана Штейнмеца, но он не остановил группу Остапенко.

Старший лейтенант Николай Феоктистович Орлов, сумевший выжить в той неудачной миссии, подробно доложил обо всех обстоятельствах случившегося. Немецкие солдаты завязали парламентерам глаза и отвели их на командный пункт 8-й кавалерийской дивизии СС, располагавшийся на горе Геллерт. Вежливо представившись, Остапенко вручил ультиматум самому старшему по званию офицеру, который немедленно связался с Пфеффером-Вильденбрухом. Затем Остапенко провел здесь почти час, непринужденно беседуя с офицерами штаба. После того как Пфеффер-Вильденбрух ответил на ультиматум отказом, группа парламентеров начала выдвижение обратно. «Когда Остапенко сложил конверт обратно в полевую сумку, подполковник предложил каждому из нас по стакану содовой воды, — вспоминает Орлов. — Мы с благодарностью приняли угощение и до дна выпили воду, чтобы промочить пересохшие глотки. Немцы снова завязали нам глаза и, взяв за руки, вывели из помещения. Они снова посадили нас в машину, и мы тронулись обратно». Вскоре делегация доехала до немецких позиций, где их встретил шарфюрер СС Йожеф Бадер, унтер-офицер 8-й кавалерийской дивизии СС, который вспоминает:

«Мой командир приказал мне доставить делегацию обратно на ничейную землю, где я уже встречал их. Мы пошли пешком. Чем ближе мы подходили к нашему переднему краю, тем более интенсивно русские обстреливали нас снарядами, хотя всего несколько часов назад огонь их артиллерии полностью прекратился. Теперь они снова обрабатывали наш передний край. Я предложил советскому капитану, который безукоризненно владел немецким языком, сделать остановку и переждать, пока не прекратится огонь артиллерии, и уже затем продолжить путь. Я также добавил, что не могу понять, почему их солдаты так активно обстреливают наши позиции, хотя они и знают о том, что их парламентеры все еще не вернулись. Но капитан ответил, что у него прямой приказ вернуться со своими людьми как можно скорее. Я приказал группе остановиться, снял с них повязки и заявил им, что не имею намерений совершить самоубийство, поэтому не пойду дальше. Я проследил, как они переходят через нейтральную полосу. Могу с уверенностью заявить, что с нашей стороны никто не стрелял. Мы полностью прекратили огонь, и было слышно только, как вокруг рвутся снаряды противника. Группа начала пересекать небольшое открытое пространство. Когда они удалились примерно на 50 метров, рядом разорвался снаряд. Я тут же упал прямо на живот. Когда я поднял взгляд, то увидел, что впереди идут только двое. Третий без движения лежит на дороге».

Примерно так же о тех событиях вспоминает и Орлов:

«Когда они перевели нас через передний край, с нас сняли повязки и мы пошли в сторону своих. На обратном пути мы двигались гораздо быстрее, чем по дороге туда. Мы прошли примерно полдороги, когда капитан Остапенко повернулся ко мне и сказал: «Похоже, мы сделали это. Нам снова повезло». Как только он произнес эти слова, прозвучали три мощных взрыва. Вокруг нас засвистели пули и осколки. Капитан Остапенко повернулся лицом в сторону немцев и упал на дорогу».

Во время интенсивного артиллерийского налета получили ранения немецкий артиллерийский наблюдатель и несколько солдат. Все говорило о том, что на какой-то из советских батарей не знали о парламентерах, хотя не исключено, что стрельбу вели венгерские зенитные орудия, которые также были развернуты на том участке. В результате обследования тела Остапенко советской стороной, было обнаружено, что он получил в спину два осколка и четыре пули. Если это действительно так, то это подтверждает версию о причастности к его смерти венгерских солдат, так как пули вряд ли могли быть выпущены со стороны советских позиций.

В любом случае ни Остапенко, ни Штейнмец и его водитель не были намеренно убиты немецкими солдатами. Наиболее вероятно то, что все эти смерти были результатом несчастного случая и легкомыслия. Нацисты несут ответственность за смерть миллионов людей, но они никогда, за время всей войны, не убивали парламентеров, прибывших к ним для переговоров.

По свидетельствам очевидцев, третий парламентер, офицер советского 30-го стрелкового корпуса, прибыл на коне с белым флагом в штаб немецкой 13-й танковой дивизии, и его отвели к его командиру генерал-полковнику Шмидхуберу. От имени своего корпуса офицер, который, как описывают, был слегка навеселе, предложил на три дня прекратить огонь для того, чтобы дать немцам возможность подготовиться к капитуляции. Шмидхубер позвонил Пфефферу-Вильденбруху и проинформировал его, что «намерен принять это предложение, чтобы выиграть хотя бы три дня передышки, которой можно будет воспользоваться для пополнения и перегруппировки войск. Командующий «крепостью» в резкой форме ответил, что об этом не может быть и речи. Русский офицер был взят в плен». О дальнейшей его судьбе ничего не известно.

31 декабря по московскому радио передали подробный репортаж о смерти парламентеров. В результате Верховное командование вермахта назначило свое расследование, результатом которого стали новые искажения фактов, помимо тех, о которых уже говорилось выше. В соответствии с комментариями Пфеффера-Вильденбруха, из армейской группы Балька в Берлин была отправлена телеграмма следующего содержания:

«В качестве парламентеров они отправили не двух советских офицеров, а четверых немецких военнопленных. Командование в Будапеште сначала приказало их расстрелять, но затем решило передать их в руки тайной фельдполиции в Вене. По последним данным, этих четверых военнопленных по каналам командования СС и полиции в Вене срочно планируют отправить в ставку фюрера для допроса. В соответствии с находящимися здесь документами, в связи с якобы имевшим место убийством делегации советских парламентеров, о чем ясно заявлялось в передаче советского радио от 31 декабря 1944 г., мы можем заявить следующее.

Отправка в город советских парламентеров, как заявляет советская сторона, на самом деле места не имела.

Мы имеем дело с так характерной для советской стороны очередной подтасовкой фактов, направленной на распространение пропагандистской лжи, лицемерного оправдания маниакального стремления Советов к разрушению и опустошению европейских городов и культурных ценностей».

Таким образом, Пфеффер-Вильденбрух отрицал даже сам факт существования официальной советской делегации, несмотря на то что он, разумеется, знал об Остапенко и, вероятно, про другие группы тоже. Он лгал вышестоящему командованию для того, чтобы прикрыть себя, так как ему было известно о том, что парламентеры находились под защитой международного права. Заявляя о том, что советская сторона прибегла к использованию в качестве парламентеров военнопленных, что было бы нарушением норм международного права уже ею, он поднял градус психоза тотальной войны настолько, что после этого говорить о капитуляции для оборонявшихся стало уже за пределами возможного. В результате сфальсифицированного донесения Пфеффера-Вильденбруха немецкое Верховное командование проинформировало всех командиров на Восточном фронте, что вся эта шумиха вокруг убийства парламентеров является не более чем измышлениями советской пропаганды. А 17 января 1945 г. в адрес командования всех «крепостей» и групп армий поступил запрет принимать советские делегации под предлогом того, что, привлекая туда военнопленных, Советский Союз отказывается от соблюдения международных норм.

О четверых немецких военнопленных нигде больше не упоминалось, не упоминал о них впоследствии и сам Пфеффер-Вильденбрух. Можно легко отнести все эти слухи к немецкой пропагандистской лжи, хотя в дальнейшем американский историк просмотрел соответствующие документы и не обнаружил использования данного факта в пропагандистских целях. Советские власти также хранили молчание, возможно, потому, что действительно прибегали к помощи таких пленных и использовали их в качестве парламентеров, что было незаконно, возможно, оттого, что этих военнопленных просто не существовало в природе. Красная армия часто направляла пленных в стан противника, чтобы подорвать его моральный дух, но в Будапеште это были в основном венгры. Достаточно странным является тот факт, что 21 января Пфеффер-Вильденбрух распорядился, чтобы начальник штаба венгерского I армейского корпуса передал все документы, касающиеся парламентеров, немецкому командованию. Для чего это было сделано, непонятно. И сам Хинди, представший перед Народным судом, так и не смог найти этому объяснение.

Может случиться и так, что здесь лгали все стороны, однако каждый лгал по собственному аспекту дела. Литтерати-Лоотц мог стараться прикрыть себя и свое подразделение от обвинений в смерти Штейнмеца. Советские командиры могли знать, что на момент смерти Остапенко их артиллерия вела огонь по переднему краю противника, кроме того, не в их интересах было бы поднимать тему о четверых немецких военнопленных. Генерал Пфеффер-Вильденбрух, возможно, в свойственной ему манере бюрократа пытался обеспечить материал для использования в немецкой пропаганде. Кроме того, советская сторона не позаботилась о соответствующей подготовке своей миссии: они могли бы по радио предупредить Пфеффера-Вильденбруха о том, что намерены направить к нему парламентеров, но не сделали этого. Наконец, нельзя обвинять оборонявшихся в том, что они установили минные заграждения, или в том, что Штейнмец опрометчиво попытался их преодолеть.

Показательно то, что среди множества военных преступлений, в которых позже обвиняли немецкое военное командование, не включен пункт об убийстве парламентеров, а также то, что другого подобного факта больше ни разу не было зафиксировано за всю войну. Представшего перед судом в Москве Пфеффера-Вильденбруха даже не стали допрашивать по этому делу, а в смертном приговоре, который венгерский народный суд вынес Хинди, среди пунктов обвинения данное преступление не фигурирует. Ко всему прочему, что бы ни пыталась предпринять противоборствующая сторона, Пфеффер-Вильденбрух имел не подлежащий обсуждению приказ удерживать Будапешт, следовательно, ему в любом случае пришлось бы отклонить ультиматум.

Тем не менее советские судебные власти воспользовались данным инцидентом, так как впоследствии они сфабриковали ряд дел, по которым были казнены неповинные немецкие офицеры. В Будапеште козлом отпущения был избран командир 1-го артиллерийского дивизиона дивизии «Фельдхернхалле» капитан Эрих Кляйн. В 1948 г., когда он находился в плену, ему было предъявлено обвинение в смерти Остапенко. Несмотря на применение к нему пыток, Кляйн отказался сознаться в этом преступлении, но все равно был приговорен к смерти, которую затем заменили на 25 лет заключения. Он вышел на свободу в 1953 г. Реабилитация этого человека Российской военной прокуратурой в 1993 г. подтверждает факт, что выдвинутое против него обвинение было чистой фальшивкой.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.