КОМИССАРЫ

КОМИССАРЫ

Заставлять воевать только честных генералов и офицеров было бы очень несправедливо: давать подонкам прятаться за спинами порядочных людей — это предавать порядочных людей. Что делать? Выход довольно простой — нужно к каждому генералу поставить специального человека, который бы следил за военными. Таких людей называли комиссарами.

Идея комиссаров ясна, а посему они появились впервые не в России. К примеру, в начале XIX века они были в армии США: «Комиссар — назначенный правительством в воинскую часть чиновник, в чьи обязанности входит следить за моральным и политическим духом военных».

И в России, как только советское правительство в 1918 году начало создавать Красную Армию, то сразу выяснилось, что призванные большевиками бывшие царские офицеры и генералы предают Советы и спасибо не говорят. Поэтому практически сразу же к ним начали приставлять комиссаров — людей, верных правительству. Поскольку в то время советское правительство было коалиционным, то первые комиссары были представителями обеих правящих партий, т. е. не только большевики, но и левые эсэры. Однако после измены левых эсэров и перехода всей власти в руки большевиков комиссары, само собой, были уже только коммунистами.

Надзор за командованием был главной функцией комиссаров, второй функцией была политическая воспитательная работа, т. е. комиссары должны были убедить всех, что перед Красной Армией поставлены справедливые и очень нужные народу цели.

Как казалось Правительству СССР, в 1937–1938 годах армию очистили от предателей, причём чистили армию не сотрудники НКВД, как это сейчас принято утверждать, а сами генералы, поскольку никакой НКВД не мог арестовать военнослужащего, если на это не давал разрешения его командир. Оставшимся генералам, проявившим себя на ниве борьбы с предателями, верили, посему в Правительстве СССР возникла эйфория доверия к генералам, и 12 августа 1940 года комиссары были упразднены. Технически у конкретных комиссаров в армии была упразднена функция надзора за командным и начальствующим составом РККА и оставлена только функция воспитательной работы, в связи с чем эти люди стали называться уже не комиссарами, а заместителями командиров по политической части. Но это не единственная причина данной реорганизации на тот момент и не главная.

Два начальника — один официальный, а второй надзирающий за официальным — размывали ответственность за исполнение боевой задачи — становилось непонятно, кто из них конкретно отвечает за поражение? Командир мог перекладывать ответственность на комиссара по принципу: «Я-то командир замечательный, да вот дурак-комиссар мне не так приказал, почему задача и не была выполнена».

Таким образом, наличие комиссаров, так сказать, официально уничтожало единоначалие (уверен, что его и без комиссаров тоже не было, а уж с комиссарами его не было в квадрате). А без единоначалия невозможно в творческом процессе боя задействовать творческий потенциал всех командиров.

Но началась война, и почти сразу же выяснилось, что единоначалия в РККА как не было, так и нет, а начальствующий состав Красной Армии в очень большой своей массе сдаёт немцам и солдат, и страну (как они сделали это ив 1991 г.). Кто-то из подлости, кто-то из трусости и малодушия, кто-то по всем причинам сразу. Советскому правительству деваться было некуда: пришлось плюнуть на декларируемое генералитетом единоначалие и вновь ввести надзирающих комиссаров. Сделано это было через три недели после начала войны, и просуществовали комиссары несколько больше года — до 9 октября 1942 года, когда комиссары в армии были вновь упразднены (на флоте — чуть позже), на этот раз навсегда.

Должность комиссара — это не более чем должность, она не делает человека ни лучше, ни умнее, ни храбрее. Конечно, она обязывает, но всё же всё зависит от конкретного человека. Попадёт на эту должность умный храбрец, и эта должность будет сиять, попадёт алчный урод — и должность превратится в его кормушку и только. «Не место красит человека, а человек место», — банально, но напомнить эту поговорку будет к месту. И Лев Захарович Мехлис был идеальным комиссаром, что, в общем-то, и являлось причиной, за что его так ненавидели многие наши полководцы. Для них он являлся слишком большим упрёком в подлости, трусости, малодушии и тупости.

Мехлис родился в Одессе в 1889 году, окончил 6 классов еврейской школы, работал конторщиком, в 1907 году вступил в сионистскую партию «Паолей Цион» («Рабочие Сиона»), но вскоре из неё вышел — был слишком умён, чтобы быть расистом или националистом. В 1911 году был призван в царскую армию, во 2-ю гренадерскую артиллерийскую бригаду. Через год стал бомбардиром, а в дальнейшем, судя по погонам на старой фотографии, взводным фейерверкером, т. е. имел максимальный унтер-офицерский чин, и прослужил он в армии до 1918 года. В январе 1918 года демобилизовался, вступил в партию большевиков, которая в 1919 году и посылает его комиссаром в действующую армию. И в Красной Армии Мехлис начинает обращать на себя внимание прежде всего своим бесстрашием.

Сначала он был комиссаром запасной бригады, расквартированной в Екатеринославе. А 10 мая 1919 года этот город внезапно захватили банды Григорьева, изменившего советскому правительству. Мехлис с двумя десятками бойцов пробивается из города, встречает идущее подкрепление, возглавляет его и, несмотря на контузию, два дня дерётся с григорьевцами, пока не выбивает их из Екатеринослава. Затем он становится комиссаром 2-го интернационального полка в 14-й армии красных, и полк отличается в боях с деникинцами во многом потому, что комиссар постоянно находился или в боевой цепи, или в разведке.

Это предопределило назначение Мехлиса комиссаром в 46-ю дивизию. Эта дивизия была на тот момент скорее партизанской и анархической, нежели дивизией регулярной армии. Как пишет Ю. Рубцов, ознакомившись с документами, в этой дивизии «коммунистом называть себя было рискованно». Тем не менее Мехлис подчиняет себе дивизию и делает это единственно возможным способом — собственной храбростью. Ею он смущал даже отчаянных бандитов. Рубцов пишет:

«Тяжесть руки нового комиссара в дивизии почувствовали тут же. Прежде всего были укреплены политотдел, особый отдел и ревтрибунал, отстранены от должностей командиры и политработники, относительно которых появилось сомнение. Вместо них Лев Захарович назначил «проверенных» людей. По отношению к «изменникам, шкурникам и трусам» действовал жестко…

В 406-м полку орудовала «шайка бандитов» во главе с комбатом С. Тот убил командира полка и занял его место. Вмешательство комбрига результата не дало. Тогда в полк приехал Мехлис. В халупе у С. он обнаружил настоящий бандитский притон — пьянка, разгул, полуобнаженные женщины… Не терпящим возражения голосом предложив всем покинуть помещение, политком остался с глазу на глаз с С. и потребовал назвать сообщника по преступлению. Стрельбы не было, за оружие, конечно, хватались, друг другу угрожали. Отдадим должное Льву Захаровичу: прояви он слабость — головы бы ему не сносить. А так С., отступив перед волевым напором комиссара, сдался и даже без конвоя был препровожден в штаб, где его и арестовали».

Заметьте, что начальники Мехлиса в это время мало ценят его политические способности, но зато ценят в нём то, чего им, скорее всего, самим недоставало и что в тот момент было нужнее всего — знание военного дела.

«Мехлис — человек храбрый, способный во время боя внести воодушевление, стремится в опасные места фронта, — так характеризовал его в августе 1919 года политотдел 14-й армии. — Но как политком не имеет политического такта и не знает своих прав и обязанностей».

«…Тов. Мехлис прежде всего боевой «солдат» и энергичный работник. Отсутствие такта и упрямство значительно уменьшают его достоинства как комиссара, ввиду чего работать с ним тяжело. Политического, «комиссарского» опыта, необходимого комиссару дивизии, у него нет, почему в работе его наблюдаются некоторые ненормальности (культ шомпольной расправы самих красноармейцев над провинившимися товарищами). Тем не менее при всех своих недостатках можно сказать, что Мехлис по сравнению с комиссарами других дивизий, насколько я их знаю, — удовлетворителен благодаря общему уровню своего развития, энергии и знанию военного дела…».

Поясню тому, кто не знает, что в устах начальника слова «не имеет политического такта» на русский язык переводятся, как «осмеливается говорить начальству правду в глаза», но избавиться от Мехлиса начальство не решалось, поскольку 46-я дивизия на глазах наращивала боеспособность, в том числе и за счёт того, что в ней солдаты пороли шомполами своих трусливых товарищей на глазах комиссара. Рубцов так пересказывает прочитанные в архивах документы:

«Южный фронт был переименован в Юго-Западный, 46-я стрелковая дивизия перешла в состав 13-й армии, весьма ослабленной в предыдущих боях. Центральные власти позаботились о том, чтобы накануне решающих, как тогда хотелось верить, боев фронт получил необходимое пополнение.

На армию возлагалась задача не допустить отход армейского корпуса генерала Я.А. Слащева в Крым и разгромить его в Северной Таврии. Но перехватить белых не удалось.

К 24 января только одна 46-я дивизия вышла к Перекопскому и Чонгарскому перешейкам. Вначале она смогла даже взять Перекоп и Армянский базар (Армянск), правда, за это пришлось заплатить очень большую цену. В частности, 407-й стрелковый полк потерял убитыми, ранеными и пленными до 70 процентов личного состава.

…В дни боев с Врангелем комиссар батальона, входившего в состав 46-й дивизии, поведал, как благодаря Льву Захаровичу белым оказалось неуютно за чонгарскими укреплениями и Сивашом: «Тов. Мехлис нашел речушку Чонгар, впадавшую в Сиваш. Речушка была замерзшей, через нее он переправил часть 137-й бригады. Часть зашла в тыл врага, захватила штаб белых с генералами, 18 орудий, несколько десятков пулеметов, огромное количество винтовок и боеприпасов…».

Продвинуться в глубь Крыма на плечах противника, однако, не удалось. Генерал Слащев, собрав все резервы, оттеснил красную дивизию за перешеек. После дополнительной подготовки части 13-й армии в начале марта попытались наступать вновь, даже прорвали оборону на Перекопском перешейке, но были опять отброшены.

О драматизме тех давних событий Льву Захаровичу неожиданно напомнил — почти четверть века спустя — его сослуживец по 46-й стрелковой капитан И.Бахтин. В феврале 1943 года он рискнул написать члену Военного совета Волховского фронта Мехлису: «Помните ли вы, дорогой генерал, такой же тающий февраль между Юшунем и Армянским базаром в 1920 году и наши две одинокие фигуры, ведущие огонь по слащевской коннице, пока наши отступавшие части не опомнились и не залегли в цепь вместе с нами?»

…Благоприятный момент для разгрома сосредоточившихся в Крыму войск генерала Врангеля в начале 1920 года был упущен. Белые не замедлили этим воспользоваться. Накопив к весне силы, в середине апреля они нанесли удар по соединениям 13-й армии. 14 апреля южнее Мелитополя, в районе деревни Кирилловки, с моря был высажен десант — Алексеевский пехотный полк и Корниловская артбатарея. Противник стремился перерезать железную дорогу Мелитополь — Большой Утлюк, по которой шло снабжение всей 13-й армии. Все это происходило в непосредственном тылу 46-й дивизии.

Новый ее начальник Ю.В. Саблин и возглавил уничтожение десанта. Ему удачно «ассистировал» Мехлис. Сформированный комиссаром отряд из частей Мелитопольского гарнизона и вооруженных рабочих остановил десант, а затем отрезал ему пути отхода. Спешно переброшенный 409-й полк защитил железную дорогу. Лишь ценой больших потерь остаткам врангелевского десанта удалось вдоль побережья прорваться со стороны Арабатской стрелки к Геническу, в тыл 411-го полка. На улицах города оставшаяся часть десантников была ликвидирована.

…Не растерялся Мехлис и при наступлении алексеевцев. Узнав, что 411-й полк, которому белые вышли в тыл, отступает, он скачет навстречу бегущим, «приводит полк в чувство» и ведет его в контратаку. У противника явный перевес — броневики, сильная конница, теснящая красную пехоту в открытой степи. И все же белые не устояли.

Комиссар дивизии, как докладывал начдив Саблин в Москву, «все время находился в передовых цепях, увлекая вперед в атаку красноармейцев своим личным примером». Чему-чему, а пулям Мехлис действительно не кланялся. В цепи, бывало, ходил он и спустя двадцать лет — кстати, тоже в Крыму, — неся на шинели знаки различия армейского комиссара 1 ранга.

Еще в разгар боя комиссар почувствовал резкий удар в левое плечо. Обездвижела, налилась болью рука. Но Мехлис из боя не вышел, пока Геническ не оказался в руках своих. В госпитале потом определили сквозное ранение ружейной пулей левого плеча со значительным раздроблением кости.

18 апреля, на следующий день после боя, Саблин и Мехлис получили из реввоенсовета армии телеграмму о том, что они представлены к награждению орденом Красного Знамени».

Судя по всему, Мехлис очень равнодушно относился к наградам; Рубцов дал в книге несколько десятков фотографий Мехлиса времён Отечественной войны и послевоенных, и среди них нет такой, которая чуть ли не обязательна для всех наших генералов — со всеми орденами, медалями и значками на груди. В лучшем случае у Мехлиса орденские планки, а то и просто значок депутата Верховного Совета СССР. Кстати, и этот орден за разгром алексеевцев в 1920 году Мехлис получил только в 1928-м.

Долечивался Мехлис в Реввоенсовете Юго-Западного фронта, а «22 июля 1920 года Сталин подписал документ, гласивший: «Состоявшему для поручений при РВС ЮЗ тов. Мехлису. С получением сего предписывается Вам отправиться в Ударную группу Правобережной Украины на должность Комиссара означенной группы», — сообщает Рубцов. И далее: «Ударной группе в готовившемся контрнаступлении отводилась важная роль — она должна была нанести главный удар с правого берега Днепра на Перекоп. Поэтому командование позаботилось о значительном пополнении ее силами и средствами. Накануне боев войска группы насчитывали свыше 14 тысяч штыков и 600 сабель при 44 орудиях, получив тройное преимущество над противником. Расширился, таким образом, и масштаб деятельности Мехлиса — ему еще не приходилось осуществлять политическое руководство такой массой людей.

Форсирование Днепра началось в ночь на 7 августа. Как описывал один из биографов Мехлиса (иных свидетельских или документальных подтверждений тому нет, но, зная характер комиссара, нетрудно в это поверить), именно Лев Захарович возглавил передовой отряд. Уже в первой половине дня переправа была успешно осуществлена, и в районе Каховки захвачен плацдарм, где под руководством известного военного инженера Д.М. Карбышева сразу же стали возводить оборонительные сооружения. Это оказалось тем более важным, что через пять дней противник вынудил Правобережную группу начать общий отход к Каховке. Здесь, опираясь на оборонительные сооружения и постоянно укрепляя их, красные сумели остановить врага. Каховский плацдарм стал тем камнем преткновения, о который разбились все усилия Врангеля на этом операционном направлении.

Но это стало ясно потом, а пока развернулись упорные бои. Чтобы враг не сбросил красных в Днепр, предстояло намертво зарыться в землю, построить мощные инженерные сооружения.

…5 сентября врангелевцы перешли в наступление, предприняв попытку овладеть каховским плацдармом. Они ввели в бой Корниловскую пехотную дивизию, поддержанную танками и артиллерией. Благодаря хорошо организованной в артиллерийском отношении обороне враг не прошел. В отражении атаки участвовал и Мехлис: «Как опытный артиллерист, он стал у одного орудия сам и приказал батарее открыть беглый огонь по остальным танкам».

Вот это всё написал о Мехлисе приобщившийся к демократическим ценностям Ю. Рубцов, а далее он во всей книге занудно разъясняет читателям, что Мехлис ничего не понимал в военном деле и всю жизнь занимался только доносами. Разъясню ему самому: по мнению его, «приобщившегося», ничего не понимал в военном деле человек, который:

— руководил боями по освобождению Екатеринослава от григорьевцев;

— организовал бои 2-го интернационального полка с деникинцами;

— сколотил партизан 46-й дивизии в боеспособное соединение;

— первым с этим соединением ворвался в Крым в январе 1920 года;

— разгромил алексеевский десант;

— удержал от врангелевцев Каховский плацдарм.

Мехлис имел уникальный опыт по формированию соединения и командованию им в наступательных и оборонительных боях с исключительно сильным противником той войны. Ведь генерал-лейтенант Я.А. Слащев, с которым дрался Мехлис, считался наиболее талантливым генералом Белой армии, а когда в 1921 году его простили и он вернулся из эмиграции в Советский Союз, то он до своей смерти в 1929 году преподавал тактику на Высших командных курсах «Выстрел».

И если Мехлис, бившийся со Слащевым, в военном деле ничего не понимал, то кто понимал? Г.К. Жуков?

Командир эскадрона, отличившийся в «ликвидации антоновщины и кулацких банд»? — как пишет о нём энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР». Или A.M. Василевский, дослужившийся в Гражданскую войну аж до помощника командира полка и опять-таки отличившийся «в борьбе с бандитизмом»? Или Тухачевский, из-за маразма которого была проиграна война с поляками и которому даже для подавления крестьянского мятежа на Тамбовщине потребовались отравляющие газы?

Война окончилась, и Мехлис демобилизуется из армии, хотя уже занимал в ней пост, позволявший сделать стремительную карьеру. Скажем, Я.Б. Гамарник в 1920 году имел такую же должность, как и Мехлис, — комиссара, но 58-й дивизии. Остался Яков Борисович на партийной работе и уже в 1929 году стал главным комиссаром Красной Армии, заместителем наркома обороны, а по своей должности — и членом ЦК ВКП(б). Однако Мехлиса сытные партийные кормушки в невоюющей армии не прельстили.

И он уходит на работу, поразительную по своей видимой незначительности, но очень в то время необходимую — он возглавляет канцелярских работников в Правительстве СССР — в Совнаркоме. Дело в том, что главу Правительства — В.И. Ленина — уже достала волокита разросшегося «заслуженными революционерами» правительственного аппарата. Письма и донесения, уже поступившие в Совнарком, попадали к Ленину много дней спустя, его распоряжения и указания терялись, очень долго не отправлялись исполнителям документы, требовавшие согласования тогдашних министров (наркомов), — они или пропадали в их ведомствах, или тоже не возвращались очень долго. И Мехлис занялся рутинной работой — устанавливал регистрацию документов, заводил журналы, контроль прохождения документов, жёстко наказывал нерадивых и добился, что аппарат Ленина стал работать чётко.

В результате осенью 1921 года его переводят в Рабоче-крестьянскую инспекцию, чтобы заставить работать и тамошний аппарат. Мехлис и здесь справляется с этой работой, кроме того, он активно работает и в самой инспекции, становясь грозой чиновных воров, расхитителей и просто разгильдяев. Через год его забирает из Рабкрина Сталин, который хорошо знал Мехлиса ещё по Юго-Западному фронту, и поручает ему навести порядок в работе аппарата ЦК РКП(б). Мехлис справляется и с этой работой, в результате чего он мог уже с полным основанием считать себя специалистом по совершенствованию структур управления, или, как он писал: «По налаживанию аппарата». — И добавлял: — «Имею опыт». Причём свой опыт он быстро нарабатывал исключительной самоотверженностью и самоотдачей делу — для него всю жизнь не существовало ничего, кроме порученного дела, какое бы дело ему ни поручали. Вот интересное свидетельство Ю. Рубцова, характеризующее одновременно и Сталина, и Мехлиса. «Сохранилась записка Сталина А.И. Рыкову, тогдашнему главе Совнаркома, и В.М. Молотову от 17 июля 1925 года: «Прошу Вас обоих устроить Мехлиса в Мухалатку или другой благоустроенный санаторий, не обращайте внимания на протесты Мехлиса, он меня не слушает, он должен послушать Вас, жду ответа».

Но у налаживания чего угодно должен быть конец: если ты добросовестно относишься к этой работе, то в конце концов налаживаешь механизм, и он начинает хорошо работать, но после этого у тебя работа теряет творческие начала и становится рутиной. Так получилось и с Мехлисом, и в начале 1926 года он упросил ЦК отпустить его учиться. В 1929 году он оканчивает Институт красной профессуры, причём его интеллект и способности отмечают преподаватели — его учебные работы публикуются в теоретическом журнале коммунистов «Большевик». В связи с этим Мехлиса после окончания учёбы направляют работать в главную газету ВКП(б), в ней он начинает службу ответственным секретарём, а вскоре становится главным редактором «Правды». На этом посту работа Мехлиса отмечена его огромными интеллектом и самоотверженностью: Мехлис работает без отпусков и выходных, его, заболевшего, из кабинета увозят в больницу, а из больницы он возвращается не домой, а в кабинет.

В 1937 году выясняется, что в армии окопались предатели, одним из главарей изменников оказался главный комиссар РККА Я.Б. Гамарник. К его чести, следует сказать, что, когда он понял, что арест и разоблачение неминуемы, то, чтобы не потянуть за собой товарищей, у него хватило мужества застрелиться и затруднить разоблачение своих подельников, к примеру маршала Блюхера. Этого мужества, надо сказать, ни на копейку не оказалось у трусливых заговорщиков-полководцев, которые хором и подло топили друг друга на следствии. Как бы то ни было, но место главного комиссара осталось вакантным, и после перебора вариантов в конце 1937 года на должность начальника Политического управления РККА был назначен Лев Захарович Мехлис.

Первое, что ему пришлось делать, — это продолжать чистить армию от предателей, но главным образом от подлых мерзавцев, соблазнившихся военной службой ради высоких окладов и пенсий, от мусора, который и вызвал впоследствии тяжелейшие потери советского народа в Отечественной войне. Этот мусор противостоял Мехлису, причём таких, как Мехлис, в армии было немного, а мусора — очень много, поэтому мусор своими голосами глушил мнение Мехлиса даже в глазах тех, кто Мехлису безусловно верил, — в глазах Сталина, Ворошилова, Тимошенко. Вот «приобщившийся к демократическим ценностям» Ю. Рубцов описывает якобы несправедливое недоверие Мехлиса к генерал-лейтенанту М.Ф. Лукину, о подвиге которого я уже писал:

«В 1937 году за «притупление» классовой бдительности он был снят с должности военного коменданта Москвы и направлен заместителем начальника штаба СибВО. Будучи в Новосибирске проездом на Дальний Восток, Мехлис 27 июля 1938 года телеграфировал Щаденко и Кузнецову: «Начштаба Лукин крайне сомнительный человек, путавшийся с врагами, связанный с Якиром. У комбрига Федорова (тогда — начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР. — Ю.Р.) должно быть достаточно о нем материалов. Не ошибетесь, если уберете немедля Лукина». Вызванного в Комиссию партийного контроля будущего Героя Советского Союза спасло лишь заступничество Ворошилова».

Как видите, еще в 1937 году Мехлис предлагал убрать из РККА малодушного, по сути, предателя, сдавшего немцам без боя четыре армии в октябре 1941 года под Вязьмой. (Надо сказать, что за такой подвиг Героем можно было стать только по представлению «приобщившихся к демократическим ценностям», но они и в то время, как и всегда, имели те убеждения, за которые бабки платят, а тогда (Рубцов должен это хорошо помнить) платили за верность марксистско-ленинскому учению. Посему Лукина, конечно, в то время к званию Героя и не собирались представлять.)

В предвоенные годы СССР провёл два вооружённых конфликта (на Хасане и Халхин-Голе) и советско-финляндскую войну. И на всех театрах военных действий обязательно был и главный комиссар РККА.

Вот что интересно. Люди со временем меняются, это особенно хорошо видно по ветеранам Великой Отечественной войны. В молодости они, победители «носителей мировой цивилизации», гордо шли по Европе, а нынче в своей массе даже бывшие Герои Советского Союза трусливо лебезят и изгибают стариковские спинки перед последышами Гитлера, уничтожившими тот Советский Союз, который они в годы Второй мировой отстояли от Гитлера. Так вот, во Льве Захаровиче Мехлисе интересно то, что он всю свою жизнь не менялся.

Вы помните, что в августе 1919 года политотдел 14-й армии попрекал Мехлиса отсутствием «политического такта». А Мехлис его за всю жизнь не приобрёл и не собирался приобретать, что удивляло всех, и даже далеко не трусливый Хрущёв о нём сказал: «Это был воистину честнейший человек, но кое в чём сумасшедший»». Ну, действительно, вся партноменклатура возносила Сталина до небес и относилась к нему как к богу, а Мехлис всю жизнь относился к нему как к товарищу по партии. Рубцов приводит свидетельства, которым в данном контексте трудно не поверить: скажем, Сталин на совещаниях буквально высмеивал какое-нибудь предложение Мехлиса и настаивал на своём решении, а Мехлиса это тем не менее нимало не обескураживало: он признавал право вождя взять на себя ответственность за решение, но не пугался, не лебезил, а точно так же продолжал вносить предложения, нимало не заботясь, понравятся ли они Сталину. А если он считал, что ответственность за решение лежит на нём, Мехлисе, то он и Сталина заставлял подчиниться. Рубцов пишет:

«Со ссыпкой на писателя Александра Фадеева Ф.И. Чуев приводит факт, когда Мехлис оспорил решение Сталина, восстановившего в должности технического работника, которого заведующий бюро Секретариата ЦК уволил за нарушение трудовой дисциплины. При этом генсек якобы даже говорил о Мехлисе: «С ним я ничего не могу сделать». Возможно, последнее было все той же игрой вождя на публику, но сам факт кажется весьма реальным, ведь Лев Захарович всегда отличался упрямством».

(Это Рубцов насмотрелся на Горбачёва, Ельцина, Путина и прочих «носителей демократических ценностей». Ну, зачем Сталину нужно было «играть на публику»?)

Никакого политического такта не было у Мехлиса и по отношению к богоизбранной нации, которая худшими своими представителями всегда создаёт в стране пребывания сильную расистскую политическую организацию. Когда после предвоенной чистки армии от мусора подсчитали, то оказалось, что в числе мусора, выметенного Мехлисом, процент евреев оказался в несколько раз больше, чем процент их вообще в армии, и любопытные стали чесать затылки в вопросе: это какой же национальности сам Мехлис? На что тот невозмутимо ответил, что он по национальности не еврей, а коммунист, и этим, само собой, очень сильно обидел расистов богоизбранного народа. Промолчи он тогда, и нынешние СМИ, и «приобщившиеся к демократическим ценностям» уже давно бы сделали из него, еврея, героя демократии и жертву сталинизма.

Вы помните, что в Гражданскую войну Мехлис отличался исключительной храбростью, и это его качество было при нём всю его жизнь. Вот, к примеру, собранные Ю. Рубцовым образцы поведения Мехлиса в финскую войну:

«Несколько раз в переплеты попадал и Мехлис, В беседе с автором писатель Ортенберг, редактировавший тогда газету 11-й армии «Героический поход», вспоминал, как вместе с начальником ПУ они, будучи в одной из дивизий, попали в окружение. Армейский комиссар 1-го ранга посадил работников редакции на грузовичок — бывшее ленинградское такси, дал для охраны несколько бойцов: «Прорывайтесь». И прорвались по еще непрочному льду озера. А сам Мехлис вместе с командиром дивизии возглавил ее выход из окружения».

Заметьте, что Мехлис мог удрать из окружения, как Ортенберг, но и не подумал этого сделать — у него и мысли не возникало, что он, комиссар, бросит своих солдат! Вспомните теперь, как вели себя полководцы РККА а аналогичных ситуациях.

«Увидев, что наши не могут сбить финский заслон у дороги, Мехлис расставил бойцов в цепь, сам сел в танк и, двигаясь вперед, открыл огонь из пушки и пулемета. Следом пошли бойцы. Противника с его позиции сбили.

Об аналогичном случае вспоминал и генерал А. Ф. Хренов, тогда начальник инженерных войск JIBO: «В одной из рот его (начальника ПУ. — Ю.Р.) и застал приказ об атаке. Он, не раздумывая, стал во главе роты и повел ее за собой. Никто из окружающих не сумел отговорить Мехлиса от этого шага. Спорить же с Львом Захаровичем было очень трудно…».

Заметьте, что Мехлису уже тогда был 51 год, но он был комиссар, он не мог из блиндажа махать солдатам ручкой — вперёд за Родину! Ещё эпизод, зафиксированный Рубцовым:

«Мехлис хотел стать свидетелем победы непосредственно на фронте. Будучи отозванным в Москву, 10 марта он обращается с личным письмом к Сталину, в котором просит «дать мне возможность поработать в 9-й армии до конца операции… На участке 54 с.д. идут упорные бои… Я буду небесполезным человеком на месте». Такое разрешение было получено».

Ну, вот и сравните поведение Мехлиса с поведением Василевского в 1941 году. Ведь у Василевского и в мыслях не было попроситься у Сталина на фронт. Наконец, Ворошилов предлагает ему должность начальника штаба Северо-Западного направления. Штабы направлений были хорошо замаскированы и защищены, находились вдали от фронта и от немцев. И тем не менее Василевский трусливо малодушничает и делает всё, чтобы избежать фронта. Ну и как, по-вашему, должен был себя чувствовать маршал Василевский по сравнению с Мехлисом? Должен ли был Василевский уважать его?

Нет! Храбрых уважают храбрые, а трусы храбрецов ненавидят! И точно так же во всём: умных уважают умные, великих людей уважают великие, а глупцы ненавидят умных, точно так же, как и ничего не представляющая собой подлая мелочь люто ненавидит великих людей. Иначе ведь не объяснишь, почему Черчилль пишет о Сталине с величайшим уважением, а какая-то шавка, о которой забудут через день и навсегда, как только она исчезнет с экрана телевизора, поливает Сталина грязью изо всех сил.

Или, может быть, у кого-нибудь из читателей есть ещё версии того, почему Василевский в своих мемуарах так много времени посвятил Мехлису и неудачной Керченской операции, хотя сам в это время обкакивался под Спас-Демянском?

Итак, в августе 1940 года институт военных комиссаров в РККА был упразднён, Мехлис, так сказать, снова был демобилизован, и Верховный Совет СССР назначил его на пост народного комиссара Наркомата государственного контроля. Честный бессребреник, которого невозможно купить, Мехлис стал бичом для партийно-государственной номенклатуры, пытающейся поживиться за счёт советского народа. И хотя до начала войны оставалось меньше года, Лев Захарович успел дать по рукам многим, вызвав, естественно, страх и ненависть высшей бюрократии. Попало наркому лёгкой промышленности, наркому совхозов, наркому судостроительной промышленности, наркому нефтяной промышленности, с зарплаты наркома морского флота Мехлис снял 3288 рублей, которые тот проел за счёт денег, выделяемых на соцкультбыт, попало наркому мясной и молочной промышленности и даже Генеральному прокурору, который по требованию Мехлиса вынужден был отдать под суд своих вороватых начальников управлений. Только за первую половину 1941 года Мехлис организовал свыше 400 ревизий, основательно разворотив осиное гнездо алчных негодяев.

Но началась война, её ждали и знали, что она начнётся 22 июня. Накануне на базе западных военных округов уже были созданы фронты, фронты объединены в направления, во главу направлений назначены командующие, а за день до войны, 21 июня, JI.3. Мехлиса вновь вернули в наркомат обороны и вновь назначили главным комиссаром Красной Армии.

Начались бои, и сразу выяснилось, что война идёт не так, как её обещали вести наши прославленные полководцы-единоначальники. Нет, Красная Армия не стала удирать от немцев, как поляки, не малодушничала, как французы или бельгийцы, но она отступала и отступала, оставляя немцам советскую территорию, советские города и сёла и советских людей. Мы уже немного познакомились с Мехлисом, как вы полагаете, где он был в это тяжелейшее время?

Правильно. В июне—июле он был на Западном фронте — там, где предатель, командующий фронтом генерал Павлов, открыл немцам путь на Москву, в августе — на Центральном, в сентябре—октябре — на Северо-Западном, в ноябре — в 30-й армии Западного фронта, в декабре—январе — на Волховском фронте.

А что он там делал? Где-нибудь во фронтовом штабе с глубокомысленным и мудрым видом пялился на нарисованные на карте стрелки, изображая из себя гениального деятеля из Москвы? Нет, он не конкурировал с полководцами — он занимался своей комиссарской работой.

Здесь трудно сказать, что во-первых, что во-вторых, начнём, пожалуй, с того, о чем я практически не встречал размышлений в воспоминаниях ни одного полководца, за исключением, пожалуй, воспоминаний генерала Горбатова и отчасти у Рокоссовского — Мехлис пытался найти способы воспитания храбрости Красной Армии, пытался найти способы возбуждения её мужества и стойкости в бою. Как пишет Ю. Рубцов, эта проблема всегда волновала Мехлиса. Ещё в 1940 году на совещании по военной идеологии он требовал от комиссаров и командиров:

«Армию, безусловно, необходимо воспитывать, чтобы она была уверена в своих силах. Армии надо прививать дух уверенности в свою мощь. Но это как небо от земли отличается от хвастовства о непобедимости Красной Армии».

«…Не популяризируются лучшие традиции русской армии, и все, относящееся к ней, огульно охаивается… В оценке действий царской армии процветает шаблон упрощенчества. Всех русских генералов до недавнего времени скопом зачисляли в тупицы и казнокрады. Забыты русские полководцы — Суворов, Кутузов, Багратион и другие, их военное искусство не показано в литературе и остается неизвестным командному составу».

А во время войны эта проблема выдвинулась в число главнейших. Ю. Рубцов сделал такие выписки из записей Мехлиса:

«Поражает, что за время этой тяжелой войны оказалось много предателей, что на первых порах боевых операций боеспособность наших частей оказалась не на должной высоте. Поражает то, что и до сих пор предательство — широко распространенное явление».

…«На войне плоть находит выражение в животном инстинкте — самосохранении, страхе перед смертью. Дух находит выражение в патриотическом чувстве защитника Родины. Между духом и плотью происходит подсознательная, а иногда и сознательная борьба. Если плоть возьмет верх над духом — перед нами вырастет трус. И наоборот».

Мехлис был беспощаден к трусам, но об этом чуть позже, однако он не был самодуром и не считал наказание панацеей на все случаи жизни. Рубцов цитирует:

«… Чем более дисциплина расшатана, тем к большим деспотичным мерам приходится прибегать для ее насаждения… которые не всегда дают положительные результаты», — как-то записал он. «Командира… надо обучать быть требовательным к подчиненным, быть властным. Тряпка-командир дисциплины держать не будет». «Но командир… должен быть справедливым отцом бойца. Не допускать незаконных репрессий, рукоприкладства, самосудов и сплошного мата». «Подчинять людей, не унижая их».

Отвлекусь. У Мехлиса был единственный сын Леонид, и сын был болен. Ю. Рубцов не сообщает, чем именно он болел, но поскольку с 1943 года при отъездах отца и матери (жена Мехлиса была военным врачом и служила в армейских госпиталях) Леонида приходилось помещать в специальные больницы, то, надо думать, что сын был болен основательно. Тем не менее отец писал ему с фронта: «Не забудь свои годы — надо окрепнуть и идти в армию, защищать родину… Пойдёшь в действующую армию и окрепнешь физически». И наконец: «Люби, родной сын, свою родину больше, чем свою мать и отца, больше, чем саму жизнь».

Но вернёмся к теме стойкости Красной Армии. Что конкретно мог сделать Мехлис в тех условиях? Все судят по себе, и он не исключение. Он — коммунист, он — комиссар, он видел, что в его присутствии солдаты чувствуют себя увереннее. Какой отсюда мог последовать вывод? Один — насытить фронт коммунистами и политработниками. И, как отмечает Рубцов, где бы ни был Мехлис, он начинал свою работу по укреплению войск с насыщения их политбойцами (добровольцами-коммунистами) и политработниками, энергично вычищая от последних тылы и посылая их поближе к фронту. Ю. Рубцов выписал из документов примеры отношения Мехлиса к вопросу, где должен быть комиссар:

«Урок кадровой работы уполномоченный Москвы преподал начальнику политуправления фронта П. И. Горохову: «Вы забрали из 4-й армии до двадцати политработников. Я говорил вам о двух типах руководителей — один разоряет подчиненные части и создает себе благополучие в бюрократическом аппарате, другой все лучшее отдает в полки и дивизии и создает полноценную армию. Вы поступили по типу первой группы руководителей. Немедленно откомандируйте в 4-ю армию всех взятых политработников. То же сделайте и по 52-й армии».

…На одном из заседаний Совета военно-политической пропаганды Мехлис рассказал о случае, когда немецкая рота форсировала реку Воронеж без единого выстрела с нашей стороны. Оказывается, в это время даже бойцы охранения ушли в тыл, на собрание. Такой сложился стиль: если комиссару полка надо поработать с агитаторами, он вместо того, чтобы идти в роты, собирал их у себя. Так же действовал секретарь комсомольского бюро. «Нужно воспитывать любовь не к тылу, а к фронту, к переднему краю», — резонно подчеркнул Мехлис, и дело это — политработников. Между тем начальника политотдела 141-й стрелковой дивизии больше двух недель не видели в полку, на участке которого немцы форсировали Воронеж. Начальник политотдела другой, 160-й стрелковой дивизии также предпочитал работать в тыловых частях, неделями не появляясь на переднем крае. Могут ли подобные политработники воспитать у подчиненных стойкость в бою, вселить в них мужество?»

В своих воспоминаниях Толконюк рассказывает, что Гордова сняли за расстрел политработника, который во время боя находился в тылу, и Толконюк полагал, что Мехлис потребовал снять Гордова с командования армией именно за это. Но Ю. Рубцов, сообщая, за что Мехлис требовал убрать из 33-й армии генерала Гордова, об этом эпизоде молчит, а это значит, что Мехлис в своём докладе Сталину об этом даже не упомянул, т. е. и в понимании Мехлиса, если политработник во время боя ошивается в тылу, то он ничего, кроме пули, не заслуживает. Мехлис был коммунистом, и его, судя по всему, до глубины души оскорбляла трусость негодяев с партбилетами: «Трус и паникёр с партийным или комсомольским билетом — самый худший враг, изменник родине и делу нашей большевистской партии, — вполне резонно констатировал Мехлис и требовал: — Немедленно изгонять из партии и комсомола и предавать суду военного трибунала». Ещё в июне 1941 года по требованию Мехлиса был отдан по суд и расстрелян полковой комиссар А.Б. Шленский, сбежавший с фронта в Прибалтике.

Мехлис заставлял полководцев Красной Армии быть храбрыми, в том числе и силой.

Правда, примеров тому Ю. Рубцов приводит немного, в частности расстрел командующего 34-й армией генерал-майора Качанова и командующего артиллерией армии генерал-майора Гончарова, бросивших вверенные им войска и сбежавших в тыл. Надо думать, что с позиции всех «приобщившихся к демократическим ценностям» Качанов и Гончаров совершили поступок, заслуживающий всяческого одобрения и поощрения, посему Рубцов искренне ужасается действиями Мехлиса:

«Пожалуй, в ту войну никто больше не решился без суда расстрелять перед строем генерала. А начальник Главного политуправления не колеблясь пошел на это. Вот текст приказа войскам фронта № 057 от 12 сентября 1941 года, составленного лично Мехлисом: «…За проявленную трусость и личный уход с поля боя в тыл, за нарушение воинской дисциплины, выразившееся в прямом невыполнении приказа фронта о выходе на помощь наступающим с запада частям, за непринятие мер для спасения материальной части артиллерии, за потерю воинского облика и двухдневное пьянство в период боев армии генерал-майора артиллерии Гончарова на основании приказа Ставки ВТК № 270 расстрелять публично перед строем командиров штаба 34-й армии».

Как человек, уже «приобщившийся к демократическим ценностям», Рубцов плохо соображает, что он пишет. Уверив читателей, что Мехлис приказал расстрелять «не колеблясь», не стоило в следующем абзаце описывать процедуру расстрела, из которой явствует, что Мехлису эта мера далась нелегко и после колебаний:

«Документ был оформлен «задним числом» для придания законного основания личному произволу начальника ГлавПУ РККА. Вот что рассказал автору полковник в отставке В.П. Савельев, бывший свидетелем расстрела генерала Гончарова. По приказу Мехлиса работники штаба 34-й армии были выстроены в одну шеренгу. Уполномоченный Ставки быстрым, нервным шагом прошел вдоль строя. Остановившись перед начальником артиллерии, выкрикнул: «Где пушки?» Гончаров неопределенно махнул рукой в направлении, где были окружены наши части.

«Где, я вас спрашиваю?» — вновь выкрикнул Мехлис и, сделав небольшую паузу, начал стандартную фразу: «В соответствии с приказом наркома обороны СССР № 270…». Для исполнения «приговора» он вызвал правофлангового — рослого майора. Тот, рискуя, но не в силах преодолеть душевного волнения, отказался. Пришлось вызывать отделение солдат…».

Ю. Рубцову хотелось показать, что даже в те годы были такие, как он, «приобщившиеся к демократическим ценностям» (в чём, собственно, никто и не сомневается — раз некоторое офицерьё и генеральё Красной Армии предавало народ, бросало своих солдат и удирало, то, значит, были). И Рубцов приводит следующий факт:

«Уже на следующий день Мехлис интересуется, насколько сильное впечатление произвела эта крайняя мера. По его приказу начальник особого отдела НКВД Северо-Западного фронта комиссар госбезопасности В.М. Бочков доносит уполномоченному Ставки о реакции в 34-й армии на расстрел генерала Гончарова. Большинство присутствовавших при казни ее одобряет, сообщал Бочков. Мол, так Гончарову и надо, давно пора принимать меры: пьяница, оставил армию без артиллерии. Но вот заместитель начальника оперативного отдела штаба армии майор Васильев заявил: «Сегодняшний расстрел меня окончательно убил… Ведь он же не виноват (Гончаров), кто-то бежит, кто-то бросает вооружение, а кто-то должен отвечать».

Кто же это так осмелился идти «не в ногу»? Начальник особого отдела поясняет: «Васильев характеризуется с отрицательной стороны, как трус. Данные о Васильеве нами тщательно проверяются».

Но между тем этот эпизод показывает не только то, что в годы войны моральных уродов было мало и расстрелы трусливых предателей одобрялись здоровой массой Красной Армии, но и то, что Мехлис расстреливал не из садистских побуждений, а преследуя воспитательные цели, и его интересовало, достигнуты они или нет. Рубцов заканчивает тему:

«Вопреки утверждению Мерецкова в эти же сентябрьские дни окончилась не только карьера, но и сама жизнь генерала Качанова. Расправившись с генералом Гончаровым, начальник ГлавПУ дал указание осудить к расстрелу и командарма-34, что военный трибунал и исполнил 26 сентября в присутствии Мехлиса. Автор располагает на сей счет свидетельством полковника в отставке М.И. Скрыгина, служившего офицером для поручений штаба Северо-Западного фронта. Остается добавить, что генералы Качанов и Гончаров позднее были посмертно реабилитированы».

Ну, это само собой! Как же это не реабилитировать негодяев, обжиравших перед войной свой народ, а во время войны его предавших? Вот только почему тот, кто их реабилитировал, заодно и не воскресил тех солдат, которые были убиты потому, что эти негодяи оставили их без управления и без артиллерии?

Между тем немцы успешно наступали в 1941–1942 годах, в частности, и потому, что жестоко расправлялись со всеми «носителями демократических ценностей», сумевшими пробраться в немецкую армию. Вот давайте рассмотрим случай, приведённый в мемуарах немецкого фельдмаршала Э. Манштейна. Конец 1941 года, Манштейн командует 11-й немецкой армией в уже занятом гитлеровцами Крыму и пытается взять Севастополь.

«26 декабря противник, переправив две дивизии через пролив, высадил десанты по обе стороны от города Керчь. Затем последовала высадка более мелких десантов на северном побережье полуострова.

Командование 42-го ак (генерал граф Шпонек), имевшее в своем распоряжении для обороны полуострова только одну 46-ю пд, оказалось, конечно, в незавидном положении. Граф Шпонек поэтому запросил у командования армии разрешения оставить Керченский полуостров, имея в виду запереть выходы из него у Парпачского перешейка. Но командование армии не разделяло его мнения. Если бы противнику удалось укрепиться в районе Керчи, то на полуострове возник бы еще один участок фронта и обстановка для армии, пока не был еще взят Севастополь, стала бы чрезвычайно опасной. Поэтому командование армии приказало 42-му ак, используя слабость только что высадившегося противника, сбросить его в море» — пишет Манштейн.

«…46-й пд действительно удалось к 28 декабря ликвидировать плацдармы противника севернее и южнее Керчи, за исключением небольшой полосы земли на северном побережье. Тем не менее граф Шпонек вторично запросил разрешения оставить Керченский полуостров. Командование армии категорически возражало против этого, так как мы по-прежнему придерживались мнения, что после оставления Керченского полуострова сложится такая обстановка, справиться с которой нашей армии будет не по силам.

Тем временем 54-й ак 28 декабря перешел в последнее наступление под Севастополем.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.