Собрание еврейских депутатов в Полоцке

Собрание еврейских депутатов в Полоцке

Полоцкий губернатор М. Н. Кречетников и в мемуарах современников, и в историографии с удивительным единодушием характеризуется как «толковый исполнитель», не обладавший способностью к инициативе ни как военачальник, ни как администратор[155]. Тем не менее после ознакомления с проектом Шпеера он предпринял необычные с точки зрения административной практики того времени меры. 23 июля 1773 г. губернатор издал приказ Витебской, Полоцкой и Двинской губернским канцеляриям. В противоположность проекту Шпеера, ответственность за бедственное состояние евреев возлагалась только на кагалы, «сии правительства, учрежденные для сохранения порядка и удержания каждого в своей должности». Последние, «развратившись бывшею польскою вольностию, становятся тягостными своим однозаконцам». При этом часть евреев жестоко притесняется кагалами, в то время как «другие, напротив, пользуются излишними выгодами, умалчивая тут другие неудобства, также противные равности, а потому и понуждаюсь я, как все подробности тех неудобств рассмотреть поближе, так и постановить касающиеся до сего общества выгоды и другие вновь учреждения»[156].

Для этого губернским канцеляриям следовало собрать все касающиеся кагалов сведения и «все то, что только может быть сему обществу полезным, а государству прибыльным, сделать свое мнение, а между тем, пересказав кагалам мое намерение, относящееся к собственной их пользе, приказать выбрать из каждого кагала по четыре человека жидов, знающих в их делах и сведущих обо всем своих сограждан состоянии и неудобстве, так как и могущих представить полезные и равенственные учреждения, прислать в Полоцк»[157] к 15 августа 1773 г.

На данный момент известны только документы, связанные с реакцией витебских евреев на распоряжение губернатора. Они дошли в копиях и, к сожалению, снабжены только указанием, что на подлинниках имеются подписи на «еврейском языке», которые в копиях не воспроизводятся[158]. Следовательно, почти невозможно выявить авторов документов. Насколько отличались от них материалы, представленные полоцкими и двинскими евреями, пока выяснить не удалось.

Итак, 2 августа 1773 г. в витебскую провинциальную канцелярию поступило «доношение от собрания кагалского». Члены витебского кагала ссылались на некогда предоставленные им польскими королями привилегии, которыми они не смогли воспользоваться в полной мере «по разным маралическим [sic!] и политическим обстоятельствам»[159].

Далее следовали конкретные жалобы и претензии: у витебских евреев «без всякой причины, по одному только насильству» были отняты две синагоги. Одно здание было конфисковано местными дворянами, а другое – орденом доминиканцев. Последнее было к тому же перестроено под костел. Члены витебского кагала, «будучи уведены обманчивым блеском вышеупомянутых своих привилегиев, и вообразить себе не могли, чтобы таковые насильства во опровержение всех народных и натуральных прав, могли б остаться без наказания и для того, сыскавши себе покровительство одного магната польского, вступили с похитителями нашей святыни в суд, но по долговременным тяжбам, несносным волокитам и убытков [sic!] до тринадцати тысяч рублей увидели мы к крайнему нашему соболезнованию, что все наши надежды были тщетны»[160].

Все накопившиеся к тому времени огромные долги витебского кагала монастырям и частным лицам члены кагала были склонны объяснять расходами, связанными с «сим нашим несчастным приключением»[161]. Согласно другим источникам, ситуация была намного сложнее. В 1763 г. подстолий Витебского воеводства С. Пиора заключил с витебским кагалом контракт на поставку соли из Риги, а в 1765 г. требовал уплаты причитавшихся ему кагальных денег через земский суд. Взыскание сопровождалось заключением нескольких членов кагала под стражу, опечатыванием синагоги и молитвенного дома. К 1766 г. общая сумма долга витебского кагала достигла 6 587 талеров (52 800 злотых). В числе их кредиторов были монашеские ордена иезуитов, кармелитов, бернардинцев и упомянутых выше доминиканцев. Для быстрого сбора средств витебский кагал добивался монопольного положения на местном рынке, что приводило к постоянным столкновениям с соседними кагалами. Так, аренда кабаков витебским кагалом сопровождалась частыми эксцессами, ибо члены кагала, согласно жалобам их конкурентов, не останавливались перед тем, чтобы «хватать, грабить и напитки конфисковывать». В самом же Витебске кагал запретил евреям производство спиртных напитков и ревностно охранял свою монополию[162].

Здесь следует вернуться к представленным на рассмотрение губернской канцелярии в 1773 г. претензиям витебского кагала. После красноречивого описания тяжбы за здания синагог они жаловались на произвол судейских чиновников и владельцев местечек. Члены кагала сочли нужным отметить, что из кагальных средств неоднократно уплачивались долги неимущих членов общины, которые были «заключены в гнуснейшие тюрьмы, …претерпевая разные позорнейшие и мучительнейшие наказания от своих [так] называемых заимодавцев»[163]. В своем «доношении» витебский кагал затрагивал и тему «кровавого навета»: «…Когда случалось где-нибудь найтить тело, умерщвленное разбойниками, жестокостию погоды или пьянством, то всегда старались разными происками приписывать причину смерти оного тела злодеяниям еврейского народа»[164]. Подобные обвинения возводились как на кагалы, так и на отдельных богатых евреев. И те и другие обычно предпочитали не доводить дело до суда и откупаться от обвинителей большими суммами. «Одним словом сказать, – заключали кагальные, – жизнь нашу нельзя было назвать жизнию вольных людей», «общество наше истощено, изнищено и к совершенной бедности и неопрятности доведено»[165]. Далее следовала предлагаемая витебским кагалом новой российской администрации программа преобразований.

Числящиеся на кагале и отдельных евреях долговые обязательства следовало аннулировать как несправедливые. Проживающим в помещичьих деревнях и владельческих местечках евреям следовало предоставить защиту от помещиков и местных жителей. Витебский кагал предложил также целый комплекс мер, направленных на поощрение еврейской торговли и промыслов: следовало приравнять евреев в правовом отношении к русским купцам, установить льготные пошлины на привозимые евреями из-за границы товары, содействовать получению евреями преимущественного права на производство и продажу алкогольных напитков («пропинации»)[166]. Среди более частных «неудобств» члены кагала, часто приезжавшие по торговым делам в Ригу, отметили недостатки местного гостиничного сервиса. Еще в 1765 г. торговавшие в Риге евреи через своего «фактора» (поверенного) Беньямина Бера отправили Екатерине II жалобу на рижский магистрат о незаконных притеснениях еврейских купцов, заключавшихся в ограничении срока пребывания в Риге двумя месяцами, необходимости получения у бургомистра специального «вида» на проживание, а также в том, что всех евреев заставляли останавливаться в специальном «жидовском герберге» (постоялом дворе). Императрица предпочла поддержать в этом споре магистрат и в своем указе от 9 января 1766 г. распорядилась отказать Беру в его требованиях. Следствием указа стал любопытный документ – «Учреждение, по которому приезжающие в Ригу евреи поступать могут» и прилагавшаяся к нему инструкция содержателю постоялого двора для евреев. Последнему предписывалось следить, «чтоб каждый жид в постоялом дворе находился ночью в своей квартире», а также за тем, чтобы евреи не производили на постоялом дворе «ветошный торг новыми и старыми платьями, домовою утварью и мебелями», и доносить о замеченных сношениях евреев с подозрительными людьми[167]. Члены витебского кагала жаловались на «неумеренный платеж за квартиру и за съестные припасы», а также на то обстоятельство, что «в торгах наших за отдаленностию сия квартира делает нам немалое препятствие, да еще можно сказать, что за многолюдством и жить в оной, не подвергнувши себя опаснейшей болезни, почти невозможно»[168].

После «экономической» части предложенной витебским кагалом программы следовала «политическая». И здесь члены кагала выказали себя деятельными сторонниками еврейской автономии. Они выдвинули ставшее в дальнейшем традиционным для части представителей еврейства требование, «дабы кагал был почтен в равенстве с магистратом»[169]. Кагал также просил предоставить евреям судебную автономию, «дабы выбранные всем обществом ученые судьи, судящие по правам и законам наших учителей синагоги, основленных на законе божии, данном нам чрез великого пророка Моисея, могли б поступать с ослушниками по правам, им предписанным, правительство покорнейше просим дать оным руку помощи»[170].

Сохранившиеся документы предоставляют возможность представить себе не только позицию кагала, но и настроения «оппозиционных» кругов. В тот же день, что и изложенный выше проект членов кагала, в Витебскую губернскую канцелярию было подано «доношение еврейского общества от жителей, не имеющих участия в собрании кагальском»[171]. В отличие от членов кагала, стремившихся объяснять все недостатки еврейской жизни притеснениями извне, «оппозиционеры» сосредоточили свое внимание на конфликтах внутри самого еврейского общества, связанных в первую очередь с тем, что «кагал наш состоит почти весь из ближних родственников»[172] в количестве двадцати семи человек, несправедливо распределяющих подати. Другой вызывавший постоянные нарекания общинный институт – «братство погребателей мертвых, под ведомством которых находится кладбище». Оно «может по своим прихотям наложить на бедного сообщника, плачущего по умершей ближней своей родни [sic!], за землю денег по прихотям своим, не давая никому никакого ответу, ни же отчету в собранных деньгах»[173]. Вдобавок члены погребального братства, по крайней мере в Витебске, одновременно являлись членами кагала. Для исправления существующего положения авторы проекта предлагали запретить избирать в кагал родственников до четвертого колена, обеспечить ротацию членов кагала, чтобы одни и те же лица не избирались каждый год, ограничить наложение податей и сборов, предоставить ремесленникам «голос в собрании кагальском», а раввинам и даянам полную независимость от кагала, установить четкие унифицированные расценки на услуги погребального братства[174]. И наконец, «дабы выбор означенных депутатов в Полоцк для делания в пользу общества других распоряжений был безпристрастный, и оные не обязаны были между собою родством»[175]. Таким образом, в данном документе впервые появляется слово «депутаты», не фигурировавшее в губернаторском циркуляре о созыве собрания уполномоченных от евреев (напомним, что в последнем сущность еврейского представительства была выражена описательно: «Из каждого кагала по четыре человека жидов, знающих в их делах и сведущих обо всем своих сограждан состоянии»[176]).

5 августа 1773 г. в Витебскую губернскую канцелярию было подано донесение от «еврейского общества мастеровых людей разного звания». Ремесленники излагали драматическую историю витебских хеврот: «Неоднократно мы старались учредить между собою братство для наблюдения в обществе нашем мастеровых всякого порядка, на что едва с большим трудом исходатайствовав позволение от кагала и от прежнего правительства, выбраны были между нами старшины, которые с приставленным от кагала старшиною делали нашему братству разные полезные учреждения»[177]. Но союз с кагалом продолжался недолго: «Чрез несколько времени, незнаемо для каких причин кагал разными насильствами и всякими духовными наказаниями принудил нас уничтожить вышеупомянутое братство»[178]. Далее повторялись жалобы, фигурирующие в предыдущем документе: на несправедливое распределение податей, на то, что «власть кагальская остается всегда между семействами, которые посильнее других», на произвол членов погребального братства, являющихся одновременно членами кагала, на отстранение ремесленников от участия в делах общины[179]. Существенным отличием этого документа от предыдущего является более яркое и подробное описание внутриобщинных порядков. «Такими пренебрежениями от своих однозаконцев, – заключали перечисление допущенных по отношению к ним несправедливостей витебские евреи-ремесленники, – мы столь много обескуражены, что редкий из нас старается войтить подробно в свое искусство… Жаловаться же нам все дороги пресечены были, опасаясь телесных наказаниев, клятвы и удаления с синагоги и от всех святостей, по нашему закону употребляющихся»[180]. Вместе с тем ремесленники поспешили уверить чиновников губернской канцелярии в том, что «намерения наши… не к тому клонются, чтоб освободить [евреев] от власти правления кагала». Напротив того, ремесленники были готовы подчиниться кагалу «с надлежащим подобострастием честных сограждан» и аккуратно уплачивать все подати. Таким образом, предложения витебских ремесленников отличались от радикальных предложений отмены кагала, выдвигавшихся в то же время оппозиционными группами в других общинах[181]. Единственное желание ремесленников заключалось в том, чтобы «избегнуть несносного презрения» и «достигнуть только звания сограждан, имеющих участие в обществе своем»[182]. Далее следует проект преобразования еврейского общества. Пожелание по поводу выборов еврейских депутатов на собрание в Полоцк дословно повторяет аналогичное предложение предыдущего документа, с тем только различием, что является не последним, а первым пунктом в списке рекомендуемых преобразований. В числе прочего предлагалось возродить братства ремесленников и допустить их старшин к участию в делах кагала, установить «независимый контроль» уполномоченных от ремесленников над выборами и расходами кагала, «узаконить, в каком случае и до какой меры власть кагальская и братства погребателей мертвых могут простираться над имением и честию своего сообщника, и, ограничивши их власть, дозволить всему братству мастерскому или частному сочлену с согласия сего ж братства принесть свою жалобу на весь кагал или на одного члена кагальского»[183]. В результате всех этих преобразований «искусство будет ободрено, всякий человек, упражняющийся в каком-нибудь мастерстве, стараться станет иметь в оном совершенное знание, подати плачены будут без роптания и с великою радостию, тогда всякий согражданин известен будет»[184], на что потрачены уплаченные им в кагальную казну деньги. Ремесленники осознавали, насколько опасное дело они затеяли, вступив в конфронтацию с кагалом, и поэтому просили губернское начальство принять их «в свое особливое покровительство, чтоб нам не почувствовать на себе гнев кагальных старейшин»[185].

26 августа 1773 г. губернатор Кречетников издал «Приказ обществу еврейскому». Из текста этого любопытного документа выясняется, что инициатива сбора сведений от евреев и созыва собрания еврейских депутатов в Полоцке, как и следовало ожидать, исходила от генерал-губернатора[186]. Выводы из представленных на рассмотрение губернатора документов были сделаны неутешительные: «…Правление повсеместно столь развратно, что под претекстом религии рабины вымышляют собственные пользы… иногда весь кагал из ближних между себя свойственников составлен… и в своей власти ничем не ограничен» и, что наиболее неприятно для представителя бюрократической системы, «ни о каком отчете никто не мыслит»[187]. Далее губернатор торжественно объявлял об открытии собрания уполномоченных от кагалов: «Все вышесказанные обстоятельства заставили меня призвать в Полоцке с трех кагалов по четыре человека выбранных и надежных людей, чтобы о собственном и своих собратьев благе постарались, не примешивая никакого собственного своего интереса и тому вымыслов, удостоя их сею отличностью, повелеваю приступить к рассмотрению лучшего постановления, которое обуздывало бы еврейский народ властию и тою ль бы каждому справедливость в наивысшей степени доставлялась»[188].

В доступных на данный момент документальных материалах не отражены ни процедура выборов, ни полный состав участников полоцкого собрания. Также неясно, каким образом и где проходили заседания. Известно только, что прения, вопреки обычной практике такого рода комиссий, продолжались недолго, и ровно через месяц, 26 сентября 1773 г., губернатору было подано «покорнейшее доношение» «от находящегося здесь, в Полоцке, еврейского общества собрания, состоящего из выбранных тремя провинциальными кагалами депутатов»[189]: «Мы, нижайше учинивши присягу, старались беспристрастным образом сыскивать полезные способы, которыми бы все беспорядки и неудобства, поныне в кагальных наших правлениях случавшиеся, пресечены были, дабы соблюсти во всем справедливость и человечество [человечность]»[190]. Депутаты составили проект кагальной реформы и предложили его на утверждение губернатору. Проект был составлен на двух языках: русском и древнееврейском. Вариант на древнееврейском, подписанный полоцким и витебским раввинами и депутатами от кагалов, вероятно, не сохранился. Имеющийся в нашем распоряжении вариант на русском языке был написан Беньямином Шпеером и скромно назван переводом версии на древнееврейском, однако есть определенные основания сомневаться в его точности. Во всяком случае, предназначенный для губернатора вариант проекта Шпеер снабдил собственными пояснениями относительно реалий еврейской жизни и отдельным приложением, в котором изложил свою собственную позицию по ряду затронутых в проекте проблем.

В преамбуле к данному документу депутаты, как несколько ранее витебский кагал, объявили все недостатки еврейской жизни «происходящими от тягчайшего ига, которым мы утеснены были» и провозгласили своей целью «обуздать частных наших сообщников и кагальские правления и дабы всякий, наблюдая пределы своей должности, мог воспользоваться правами и вольностями, по гражданству ему принадлежащими, не делая ни малейшего различия между могущим и бессильным, единогласно согласившись, предписали, соображая во всем справедливость и беспристрастие, каждому общественному собранию и частным сообщникам пункты»[191].

Состав кагала, «с предостережением, чтобы ближними родственниками не наполнялся оный», предполагалось ограничить шестью старшинами, тремя помощниками и «младшими», число которых могло варьироваться. Участие в общинных делах лиц, «которых назовем головами общества, не имеющего в присутствии кагальном заседания», в количестве четырех человек и двух старшин ремесленных братств, – которые, таким образом, объявлялись легитимными организациями, – регламентировалось особыми «кондициями». Предлагалось также ежегодно избирать независимых от кагала «комиссионеров для раскладки податей на общество». В выборах кагала мог принимать участие любой налогоплательщик, который тем самым «добровольно повергает себя под власть сего правительства»[192]. Кагалу предоставлялось право налагать внеурочные сборы в пределах ста рублей не более двух раз в год, «наказывать преступников деньгами, тюрьмою и телесными наказаниями (но не более тридцати девяти ударов, потому что в Моисеевых книгах более такового числа ударов дать не дозволяется)»[193]. За оскорбление членов кагала полагался штраф от десяти до пятнадцати рублей либо двухнедельное заключение на хлеб и воду. Однако в случае судебной ошибки виновные члены кагала обязаны были уплатить штраф в пользу потерпевшего. Определялись также преступления, за которые следовало предавать херему («анафеме»): лжесвидетельство, ложное банкротство, утаивание истинных размеров наследства от остальных сонаследников и своих доходов от кагала. Кроме этих категорий преступников, херему можно было предать всех «людей, вредных обществу, то есть ехидных и коварных доносчиков, …в пример другим, в таковые мерзкие дела вступить склонность имеющим»[194].

При кагалах предполагалось учредить «банки», причем особо отмечалось, что они являются аналогом европейских ломбардов. После этого пункта следует любопытное отступление: «Бениамин Шпеер к сему богоугодному делу обещает заплатить по взыскании следующих ему денег и по заплате своих долгов из движимого и недвижимого своего имущества пятнадцать процентов. Из витебских депутатов господин Яков Исааков, имея зятя, достойного несть рабинский чин, обещает пятьсот ефимков при заведении банка в динабургском кагале, если таковой [зять Я. Исаакова]… в рабины поставлен будет»[195]. Этим примечанием ограничиваются имеющиеся у нас на данный момент данные о составе полоцкого собрания.

Депутаты просили губернатора посодействовать евреям в конкурентной борьбе за право пропинации против польского дворянства и магистратов и выражали надежду, что в недалеком будущем «от правительства кагалам и судам нашим рука помощи милосердно пожалована будет»[196]. За всем этим нетрудно разглядеть призыв к альянсу двух элит – российской и еврейской и к объединению против польской аристократии и городского самоуправления.

Постановление относительно браков соответствовало проекту Шпеера: ранние браки (девочек до пятнадцати лет и мальчиков до шестнадцати лет) облагались особым налогом в пользу кагала и не должны были заключаться до тех пор, «покуда молодые друг дружку не воспознают»[197]. Предполагалось также ограничить «варварскую» роскошь в одежде: осуждению подверглись мужские бархатные полукафтаны, украшенные серебряными крючками, женские платья, отделанные галуном, и ожерелья из червонцев. Кроме того, депутаты беспокоились «о соблюдении чистоты и опрятности во всем нашем народе»[198].

Последний любопытный документ из связанного с деятельностью собрания еврейских депутатов в Полоцке комплекса материалов – «ремарки» Б. Шпеера к изложенному выше проекту. Шпеер пытался объяснить Кречетникову, почему он отказался от прежних радикальных планов переустройства еврейского общества и объединился с кагальными депутатами: «…Старался я, чтоб равновесие кагальской власти и с ограничением частного сообщника согласовало для того, что всегда народ, привыкший к притеснению, большую склонность имеет к ябедничеству, получивши хотя бы малейшую свободу»[199]. Все преобразования внутри еврейского общества следовало проводить постепенно. Поэтому предложенный депутатами проект частичной модернизации кагала и общинных структур необходимо было, по мнению Шпеера, рассматривать в качестве неизбежного промежуточного этапа в процессе «цивилизования» евреев. В заключение Шпеер порекомендовал губернатору и в дальнейшем действовать «в согласии» с кагалом и раввинами[200].

На данный момент невозможно сказать, как развивались дальнейшие события и в какой степени был реализован проект еврейских депутатов. Во всяком случае, многие высказанные депутатами, Б. Шпеером и другими участниками развернувшейся под покровительством полоцкого губернатора полемики идеи продолжали циркулировать в российской бюрократической среде по меньшей мере до конца александровского царствования.

Таким образом, включение еврейского населения в число объектов управления сразу же поставило российскую власть перед рядом проблем. Выступление Шпеера с проектом реформы послужило удобным поводом для попытки вмешательства во внутреннюю жизнь еврейских общин присоединенных территорий. Наиболее интересной стороной в позиции властей в данной ситуации представляется исходившая от генерал-губернатора (а возможно, и от самой императрицы) инициатива еврейского представительства. Потребовалось участие самих еврейских представителей для предоставления информации о евреях «из первых рук», подобно тому как остальные сословия и регионы империи получили возможность высказаться в процессе заседаний Уложенной комиссии 1767–1768 гг., которая, по выражению самой Екатерины II, «предоставила ей сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещися должно»[201]. Иными словами, власти обрели в евреях новый объект контроля, однако дальнейшие события показали, насколько трудной оказалась эта задача. Именно стремлением выявить среди евреев, как и среди других «инородцев», элиту, с которой власть могла бы сотрудничать, возможно, и было обусловлено широкое распространение различных форм еврейского представительства в последующие годы.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.