За каждую улицу, за каждый дом

За каждую улицу, за каждый дом

В северной части города, в Заднепровье, стояла зловещая тишина. На улицах ни души. На Покровской горе Лукин попросил Смурыгина остановиться и вышел из машины. В предрассветной синеве открывалась панорама южной части Смоленска. На той стороне Днепра не то в тумане, не то в дыму тускло светились золоченые главы Успенского собора. Притихшее небо изредка освещалось бледным светом ракет. То тут, то там оранжевыми искрами взлетали трассирующие нули. Так на залитом дождем пожарище ветер вдруг вырвет пламя из груды обугленных головней, швырнет в ночь искры. Пламя спадет и снова вырвется в другом месте.

Как-то не верилось, что за Днепром, в южной части Смоленска немцы. Но стоило машинам командарма и Лобачева приблизиться к реке, как сразу же несколько пулеметов ударили длинными очередями. Грохнуло орудие, и у самой кромки берега взметнулся черный фонтан.

— В наш адрес метят, — проговорил сидевший рядом с водителем старший лейтенант Клыков, новый адъютант командарма, и еле заметно покосился на заднее сиденье.

Лукин промолчал. Ударило снова. На этот раз снаряд угодил в основание небольшого дома, мимо которого только что проехали эмки. Смурыгин обернулся. В глазах немой вопрос.

— Сворачивай, Петя, за дома, — сказал Лукин.

Укрыв машины под аркой старинного кирпичного дома, Лукин с Лобачевым дворами стали пробираться ближе к реке, отыскивая командно-наблюдательный пункт полковника Малышева. Он располагался поблизости от старого днепровского моста в землянках, среди деревьев небольшого парка.

Полковника Малышева на месте не было. Приехавших встретил подполковник Нестеров.

— Рассказывайте, Александр Петрович, что у вас.

Нестеров едва держался на ногах. Глаза его были воспалены.

— Северная часть Смоленска и железнодорожный узел в наших руках, — осипшим голосом докладывал Нестеров. — Мосты взорваны.

— Кто подорвал мосты? — спросил Лобачев.

— Малышев, — ответил Нестеров.

Лобачев посмотрел на Лукина, покачал головой:

— Не поздоровится Петру Федоровичу. — Он все смотрел на командарма. — Да и нас, думаю, по головке не погладят.

— Я дал письменное указание Малышеву подготовить мосты к взрыву, — угрюмо проговорил Лукин. — Но без моего устного распоряжения он не должен был их взрывать.

— Не было другого выхода, товарищ командующий.

— Вы, Александр Петрович, были при этом?

— Нет. Мы с Буняшиным отходили через старый мост около полуночи. Немецкие танки нас преследовали, но у самого моста остановились. Наверное, ждали подкрепления. Они открыли огонь из пушек. Потом мне комендант города рассказал, что на КП кроме полковника Малышева находился первый секретарь обкома Попов. Со штабом армии связи не было. Когда немецкие танки начали выдвигаться на мост, Малышев доложил Попову о своем решении взорвать мост. И в полночь саперы его взорвали.

— А новый, железобетонный мост цел?

— Нет. Бойцы и ополченцы всю ночь обороняли его, держались на той стороне. Сил не хватило. В четвертом часу утра отошли на правый берег и взорвали мост — Нестеров замолчал. Молчал и Лукин. Нестеров тяжело вздохнул и снова повторил: — Не было другого выхода. Немцы могли на наших плечах ворваться в Заднепровье. А защищать мосты нечем. Людей мало, и те обессилены до предела. Не сдержали бы…

— Нам то понятно, что нельзя было фашистам оставлять мосты, — перебил Нестерова Лукин. Он вздохнул, достал из портсигара папиросу, долго мял пальцами, снова вздохнул: — Но поймут ли там?..

— Не поймут, — убежденно проговорил Лобачев. — Как пить дать, поступит приказ отбить южную часть города. А мостов нет…

Командарм понимал, что короткое ночное затишье оборвется с первыми лучами солнца. Гитлеровцы наведут переправы через не такой уж широкий в этом месте Днепр. Значит, всеми оставшимися силами надо укрепить правый берег.

Лукин отдал приказ срочно занять дома и постройки, которые были ближе к реке. Организовав, хоть и очень жиденькую, оборону, поехал в штаб армии.

Выехав на магистраль Минск — Москва, машины устремились к Жуково. Неожиданно на перекрестке, где шоссе пересекала дорога на Демидов, показался легковой автомобиль. Приблизившись, машина остановилась, и из нее вышел бригадный комиссар Сорокин. Следом за ним — не знакомый Лукину генерал-майор.

— Хорошо, что не разминулись, — проговорил Сорокин. — Вот, — кивнул он в сторону генерала.

Тот шагнул к Лукину и представился:

— Генерал-майор Прохоров. Назначен начальником артиллерии шестнадцатой армии.

— Понятно, — Лукин протянул руку и ощутил крепкое пожатие. — Как вас, простите?..

— Иван Павлович.

— Оперативно, Иван Павлович, оперативно. Рад.

К генералам подошел Смурыгин. И, выждав удобный момент, обратился к Лукину:

— Клыков предлагает позавтракать.

— А сам он язык проглотил?

— Новенький, — улыбнулся Смурыгин.

— Нашел время, — нахмурился Лукин.

— Другого не будет, товарищ командующий. Без заправки и машина с места не сдвинется, а у вас такая работа, что…

— Сговорились, — беззлобно проговорил Лукин.

Машины рассредоточили, укрыли под деревьями в придорожной лесопосадке. Пока адъютанты готовили немудреный завтрак, присели на траву под кроны могучего дуба, стоявшего одиноко на небольшом пригорке. Солнце уже давно оторвалось от горизонта, и его лучи, не встречая на своем пути облаков, беспрепятственно раскаляли воздух и землю. А под зеленым шатром еще сохранилась утренняя прохлада.

— Ну, что нового в штабе фронта, Иван Павлович? — поинтересовался Лукин, доставая портсигар.

— Новости не из приятных, — ответил Прохоров.

Лукин прикурил и настороженно посмотрел на генерала. Прохоров не торопился. Он жадно затянулся дымом, отчего его щеки ввалились.

— В штабе получено сообщение о том, что за растерянность и непринятие мер по отражению противника бывший командующий Западным фронтом генерал армии Павлов, начальник штаба генерал-майор Климовских, генералы Григорьев, Клыч, Коробков по приговору военного трибунала расстреляны.

Сказав это, Прохоров обвел взглядом присутствующих. В первую минуту никто не проронил ни слова. Даже старший лейтенант Клыков, разливавший в этот момент чай, замер с чайником в руках. Беспощадный приговор известным генералам оглушил, словно гром. Лукин вспомнил последнюю встречу с Климовских. Тогда, сидя в беседке, они оба понимали, что командование Западного фронта ждет наказание. И Климовских чувствовал за собой какую-то вину. И готов был искупить ее в боях.

Расстрелян Герой Советского Союза генерал армии Павлов. Все это не укладывалось в голове. В Красную Армию Павлов вступил в 1919 году и в том же году стал коммунистом. В гражданскую воевал на Южном, Юго-Западном, Туркестанском фронтах. Участвовал в боях на КВЖД, сражался с фашистами в Испании, командуя танковой бригадой, участвовал в советско-финской войне, был начальником Автобронетанкового управления РККА…

А генералы Григорьев, Клыч, Коробков?..

«Нет, не могли такие люди стать предателями. Другое дело, что в сложных условиях войны, не имея регулярных и точных сведений о ходе боев, состоянии своих войск, эти генералы не сумели проявить должной твердости и инициативы в управлении войсками фронта и армий», — так думал Лукин, Возможно, так думали и другие. Но никто не решался комментировать это трагическое известие, понимая, что каждому из них еще предстоит осмыслить происшедшее.

Каждый думал о своем. Но это «свое» было общее. Что же делать дальше? Они все отвечали за обстановку, создавшуюся в Смоленске сейчас, и за ту, которая создастся через час, через день. Но прежде всего в ответе командарм.

А мысли Лукина были тяжелые: «Где найти хотя бы один стрелковый полк для усиления обороны города? Сорок шестая стрелковая дивизия ведет тяжелые бои у Демидова, у нее взять нельзя — она прикрывает важное направление. Сто пятьдесят вторая также ведет кровопролитные бои. Полковник Чернышев доносит, что противник на Днепре в районе Красного Бора готовит переправу. В резерве нет ничего, кроме штаба армии и подразделений тыла. Но из работников штаба и бойцов тыловых подразделений уже сформирован отряд в триста человек и отправлен восточнее Смоленска под Ярцево, где противник стремится перерезать коммуникации. Батальон охраны штаба армии еще не прибыл по мобилизации».

И случилось, как бывает в сказке, — в нужное время вдруг появилось спасение. Лукин поднял опущенную голову и увидел перед собой стройного, выше среднего роста генерала. От неожиданности он растерялся.

— Кто вы?

— Командир сто двадцать девятой стрелковой дивизии девятнадцатой армии генерал-майор Городнянский, — четко доложил высокий красавец и, переступив с ноги на ногу, добавил: — Авксентий Михайлович.

— Где же ваша дивизия?

— Вон в том лесу, в километре отсюда. — Генерал указал рукой в сторону от дороги. Лукин невольно повернул голову, еще не веря в услышанное. А Городнянский тем же спокойным тоном продолжал: — К великому сожалению, в полках наберется не больше трех батальонов и двух артиллерийских дивизионов. Да и те сильно измотаны. С двадцать восьмого июня не выходим из боев. Не бог весть какая, но все же сила.

— Конечно, сила, Авксентий Михайлович! — обрадовался Лукин.

— На подходе еще артиллерийский полк, — продолжал Городнянский. — Я вышел его встречать и вот увидел вас.

— Откуда вы взялись и какая задача дивизии?

— После тяжелых боев под Лиозно по распоряжению командующего девятнадцатой армией генерала Конева должен занять оборону в районе Демидова.

— Согласно приказу военного совета фронта все части в полосе шестнадцатой армии подчинены мне, — проговорил Лукин.

— Ясно, товарищ генерал-лейтенант, приказывайте! — Достав из планшета карту, Городнянский приготовился слушать.

Генералы склонились над картами.

— Немцы начали просачиваться в северную часть Смоленска. Надо выбить их за реку и оборонять правый берег Днепра, — ставил задачу командарм. — Особое внимание уделите подходам к взорванным мостам. Не дать немцам восстановить их и организовать переправу. Подчините себе все отдельные группы, обороняющие северную часть города.

Дав распоряжение генералу Городнянскому, командарм со своими помощниками поспешил на командный пункт армии. Предстоял нелегкий разговор со штабом фронта. Надо было докладывать о захвате немцами южной части Смоленска, о взорванных мостах. По дороге то и дело встречались разрозненные подразделения артиллерии, группы бойцов. Приходилось останавливаться, вызывать командиров и всех направлять в распоряжение комдива Городнянского.

Возле небольшого полуразрушенного барака в тени уцелевшей стены отдыхали бойцы. Увидев приближающиеся машины, никто даже не поднялся. Это удивило Лукина. Выйдя из машины, он приказал разыскать старшего. Вскоре Клыков привел к генералу угрюмого, заросшего черной щетиной сержанта. Небрежно отдав честь, сержант молча из-под лохматых бровей смотрел на генерала.

— Откуда бойцы? — строго спросил Лукин.

— Из сто двадцать девятой стрелковой дивизии, — вяло ответил сержант.

— Почему отстали?

— Догоняем.

— Постройте подразделение и немедленно отправляйтесь в свою часть.

Бойцы нехотя поднимались, искоса поглядывая на большое начальство, и, поправляя обмундирование, строились.

Лукин повернулся спиной, чтоб не видеть эту картину.

— Вот. Алексей Андреевич, — обратился он к Лобачеву, — любуйся бравым войском…

Не успел Лукин договорить, как раздались выстрелы и из строя выбежал боец.

— А-а, генералы, мать вашу… предали нас! — дико закричал он и, выставив вперед винтовку, устремился на командарма.

Стоящий рядом адъютант бросился наперерез. Штык впился ему в руку.

Боец, выронив винтовку, испуганно озирался по сторонам. На мгновение все замерли, опешили. А красноармеец стоял, широко расставив ноги в стоптанных ботинках. Обмотка на левой ноге размоталась. Крупные голубые глаза бойца были широко открыты от страха. Он нерешительно попятился, словно раздумывая: то ли бежать, то ли оставаться на месте и ждать своей участи. Потом наклонился к винтовке, но тут же выпрямился и, глядя на командарма немигающими глазами, попятился назад. Но Петя Смурыгин вихрем метнулся к нему и заломил руки за спину. Боец не сопротивлялся.

— Санитара! — шагнув к адъютанту, крикнул Лукин.

Санитара поблизости не оказалось. Бригадный комиссар Сорокин бросился к машине за индивидуальным пакетом.

— Сильно болит, Михаил? — спросил Лукин.

— Ерунда, заживет, — отвечал Клыков.

— Что же ты наделал, прохвост! — повернулся к бойцу командарм. Тот отчужденно смотрел в землю.

— Разрешите, Михаил Федорович, сопровождать бойцов к Городнянскому. Мне все равно надо побывать в дивизии, — обратился к Лукину Сорокин. — А этого… передам, куда следует.

— Хорошо, Константин Леонтьевич.

— Сержант! — крикнул Сорокин. — Командуйте.

— Слушаюсь, товарищ бригадный комиссар, — громко отчеканил сержант. Он как-то сразу преобразился, поднял с земли винтовку, схватил бойца за ворот гимнастерки и повел в голову колонны.

Преобразились и бойцы, куда девалось сонное безразличие. Они почувствовали собственную вину и с поспешной готовностью зашагали в сторону Смоленска.

Руку Клыкову перевязали. Но рану надо было промыть и обработать, и Лукин приказал Смурыгину отвезти адъютанта в медсанбат, а сам сел в машину Лобачева.

— Да, Михаил Федорович, — усаживаясь рядом с командармом, говорил Лобачев. — Если бы не Миша Клыков, могло произойти непоправимое.

Лукин молчал, медленно приходя в себя от нервного напряжения. Если бы не Миша Клыков… Если бы не Сережа Прозоровский…

Когда утвердилось в армии мнение, будто должность адъютанта делает из офицера прислугу и угодника, мальчика на побегушках? Чего греха таить, многие считают, что в адъютанты метят те, кто ищет в армии местечко потеплее, побезопаснее за спиной большого начальника. Не было у Лукина таких адъютантов.

…Полковник Шалин передавал в штаб фронта донесение открытым текстом:

— Южная часть Смоленска ночью занята противником. Мосты взорваны. С утра идет бой по берегам реки… Автострада западнее пятнадцать километров Ярцево перехвачена. Проверяем. — Увидев вошедших командарма и члена военного совета, он на миг оторвался от телефона, кивком поздоровался и продолжал передавать текст: — Направление Демидов спокойно. Курочкину послан делегат. Конев все знает. Действия увязываем. Перед сто пятьдесят второй — пока спокойно[9].

Слушая начальника штаба, командарм с горечью думал о том, что скрывается за скупыми рублеными фразами донесения. Перехвачена автострада у Ярцево. Это значит, что враг уже восточнее города и перерезал главную дорогу, связывающую защитников Смоленска с Западным фронтом. Это значит, что погиб в бою с прорвавшимся сюда противником отряд, посланный Лукиным держать магистраль.

Так расшифровывается лишь одна строчка донесения. «Курочкииу послан делегат. Конев все знает». Конев знает, а Курочкин скоро узнает, что после выхода немцев на магистраль у Ярцево три армии — 19, 20 и 16-я оказались в окружении, что подвоз боеприпасов, горючего и продовольствия прекратился. Теперь восточнее Смоленска не оказалось частей, которые могли бы помешать гитлеровцам наступать на Ярцево, переправиться через Днепр и двигаться в любом направлении, создавая угрозу любой из окруженных армий.

Лукин отчетливо представлял, какая опасность нависла над Смоленском. И с севера, где в районе Демидова все еще дерутся части дивизии Филатова. И с запада, где части Чернышева сражаются у Красного Бора. И с юго-запада, где танковая (без танков) дивизия полковника Мишулина продолжает не только обороняться, но и находит в себе силы теснить врага в сторону Красного. А в самом Смоленске? Что происходит на берегу Днепра в черте города? Что удалось сделать Городнянскому? Это пока не известно. День уже клонился к вечеру, а связи со 129-й дивизией пока нет, видимо, еще не прибыл в Смоленск ее штаб. И Лукин решил направить в помощь Городнянскому группу командиров из штаба армии.

— Думаю, к Городнянскому следует послать и инструкторов политотдела, — предложил Лобачев.

— Обязательно, — согласился командарм. — Отберите надежных людей.

Лукин направился в штабной автобус к Шалину. К этому времени сюда через посыльных уже стали поступать первые донесения из 129-й дивизии, и начальник штаба наносил на карту обстановку.

— Трудно Городнянскому? — глядя в карту, спросил командарм.

— Крайне трудно, Михаил Федорович. Весь день гитлеровцы пытаются переправиться через Днепр и захватить северную часть Смоленска.

— Не могу понять, почему до сих пор немцы не форсировали Днепр вот здесь, в районе Шейновки? Ведь мост тут не взорван.

Действительно, Шейновский железнодорожный мост взорвать не успели, и гитлеровцы устремились к нему уже в первой половине дня. Фашистские танки подошли к мосту. Гаубичная батарея лейтенанта Кохадзе с северо-восточных высот накрыла противника своим огнем и уничтожила пять танков. Но враг продолжал рваться через Днепр. Тогда на этот участок был переброшен 3-й истребительный батальон ополченцев под командованием секретаря комитета комсомола завода им. Калинина Евгения Сапожкова. До 16 июля этот батальон оборонял Витебское шоссе. Когда туда подошли подразделения из дивизии Городнянского, Сапожкову было приказано оборонять Шейновский железнодорожный мост напротив сортировочной станции. В батальоне было 170 бойцов, в основном рабочая молодежь Заднепровья.

Бойцы оборудовали огневые точки за штабелями шпал, на заброшенном старом паровозе, стоявшем вблизи Шейновского моста, за насыпью.

Фашистская мотопехота намеревалась с ходу форсировать Днепр через этот мост, но огонь наших бойцов остановил пехоту и на мосту, и на противоположной стороне. Трижды фашисты пытались прорваться через мост, но были отбиты. Около пяти часов батальон Сапожкова мужественно держал оборону моста, пока ополченцев не сменили подразделения регулярной армии. В этом бою особенно отличилась 1-я рота ополченцев Ефима Козлова.

И все же фашистам удалось на этом участке прорваться на правый берег Днепра. Возникла опасность захвата противником нефтебазы. Но наши саперы взорвали ее.

А тем временем не утихали бои в черте города.

Когда подразделения 129-й дивизии стали выдвигаться к Днепру, противник открыл по ним огонь из всех видов оружия. Затем налетела авиация. Десятки пикирующих самолетов волна за волной обрушивали бомбы на не успевших еще зарыться в землю бойцов. Под этим прикрытием гитлеровцам удалось в нескольких местах переправиться через Днепр. Защитники города были оттеснены к Серебрянке, Ситникам и Гедеоновке. Так ожесточенные бои переместились в Заднепровье.

Враг упорно рвался к магистрали Минск — Москва. Сил у Городнянского становилось все меньше.

Командарм ходил вокруг карты в крохотном штабном автобусе. Он напряженно думал, как найти возможность помочь генералу Городнянскому.

— Вы, Михаил Алексеевич, докладывали в штаб фронта, что в направлении Демидова спокойно?

Шалин оторвался от карты, пожал плечами:

— Относительно…

— А у Городнянского дела крайне неважные. На участки обороны сорок шестой дивизии отошли части девятнадцатой армии. Поэтому дивизию Филатова надо срочно перебросить левее Городнянского и оседлать железную дорогу Смоленск — Москва. Таким образом Филатов прикроет Городнянского с северо-востока.

— Согласен, Михаил Федорович. Думаю, частью войск сорок шестой дивизии занять оборону вот здесь, — Шалин обвел карандашом район Гедеоновки и станцию Колодня.

Дверь отворилась, и в автобус вошел Клыков.

— Простите, товарищ командующий. Из девятнадцатой армии прибыл генерал Хмельницкий, потребовал срочно вам доложить.

— Хмельницкий? — переспросил Лукин. — Хорошо, пусть зайдет…

После ожесточенных и безуспешных боев за Витебск 19-я армия генерала Конева отошла севернее Смоленска. Ее 34-й стрелковый корпус генерала Хмельницкого в составе 127-й и 158-й стрелковых дивизий прибыл во временное подчинение Лукину. С генералом Хмельницким прежде Лукин не был лично знаком, но слышал о нем немало. Участник гражданской войны, подавления кронштадтского мятежа, Хмельницкий несколько лет был адъютантом Ворошилова. В Музее В. И. Ленина есть фотография: Ильич среди участников подавления кронштадтского мятежа. Рядом с Лениным — паренек в буденовке, раненая рука на перевязи, на шинели два ордена Красного Знамени. Это Рафаил Хмельницкий. Корпус под его командованием отчаянно сражался на витебском направлении. Лукин об этом знал, но не знал он, что под Лиозно Хмельницкий был ранен. Не знал об этом и командующий 19-й армией Конев, иначе отправил бы его в госпиталь, а не бросил в самое пекло Смоленского сражения. Лукин приказал Хмельницкому занять оборону восточнее Смоленска, от Колодни через Соколью гору до Рябцево.

Да, теперь приходилось прикрывать город и с востока. С северо-запада Смоленск обороняла 152-я дивизия Чернышева. Ее части держались на рубеже Серебрянка, Красный Бор, Гнездово и дальше на север до Демидова. А в самом городе дивизия Городнянского дралась за каждую улицу, за каждый дом, пытаясь очистить от фашистов захваченные участки Заднепровья.

Немецкое командование, рассчитывавшее с захватом Смоленска открыть себе путь на Москву, было обескуражено стойкостью защитников города. В район Смоленска срочно перебросили новые соединения.

Горечь утраты южной части Смоленска тяжелым камнем лежала на сердце Лукина. Да и все командиры штаба, политработники тяжело переживали события последних дней, все понимали, какое значение имел Смоленск на подступах к Москве.

Отдав распоряжения генералу Хмельницкому, командарм отправился на самый опасный участок — в дивизию Городнянского.

А из штаба фронта поступил запрос: «По чьему указанию взорваны мосты через Днепр?» На ответ полковника Шалина пришла радиограмма. На этот раз от прокурора фронта: «Малышева, взорвавшего мосты в Смоленске, арестовать и доставить в штаб фронта».

— Что делать, Алексей Андреевич? — передавая текст телеграммы Лобачеву, спросил Шалин.

— «Арестовать и доставить…» — Лобачев вертел в руке пахнущий клеем бланк телеграммы. — Что бы делал этот прокурор на месте Малышева, а?

Шалин понимающе усмехнулся.

Малышев появился в штабе армии только к вечеру 17 июля. Не застав командарма, он доложил о своем прибытии члену военного совета Лобачеву.

— Есть указание, — хмуро проговорил Лобачев, — арестовать вас и отправить в штаб фронта.

Малышев слегка побледнел, перевел вопросительный взгляд на Шалина, как бы ища у него объяснения, и, не найдя, тихо проговорил:

— Что ж, воля ваша.

— Да не наша, не наша это воля! — в сердцах воскликнул Лобачев. Немного помолчав, он порывисто встал, большим пальцем поправил портупею. — Семь бед — один ответ. Арестовать всегда успеем. А сейчас едем на берег Днепра.

…За аэродромом от Смоленска отходили отдельные группы бойцов. Лобачев приказал остановить машину. Вместе с Малышевым они собрали отступающих, построили в колонну и повели к Днепру. Всего оказалось человек триста. Бойцы залегли почти у берега реки.

Гитлеровцы открыли огонь из пулеметов, потом ударили их минометы. Но ни один боец не дрогнул, не отошел назад. Недалеко от Малышева разорвалась мина. Осколком полковник был ранен в голову. Лобачев предложил ему отправиться в медсанбат.

— Я никуда не уйду, — ответил Малышев. — Буду держать оборону.

Прошло всего несколько часов, как полки и батальоны 129-й стрелковой дивизии вступили в бой за городские кварталы в северной части Смоленска, а генерал Городнянский сменил уже три командных пункта. Конечно, он мог выбрать сразу один КП где-нибудь на Шкляной горе или в районе Печерска, но тогда почти невозможно было бы управлять полками. Связь с ними была только через посыльных. Но посыльные часто не возвращались, потому что в грохочущем лабиринте улиц и переулков было почти невозможно разыскать командные пункты полков и батальонов.

Обстановка менялась с каждой минутой. Доходившие до комдива сведения о положении частей и подразделений были, как правило, уже запоздалыми.

Командный пункт Городнянского Лукину с трудом удалось разыскать на Покровской горе, в полуподвале кирпичного дома, крыша которого была снесена прямым попаданием снаряда. Но самого комдива Лукин там не застал.

Начальник штаба дивизии полковник Сурченко пожаловался командарму:

— Хоть вы, товарищ командующий, повлияйте на Авксентия Михайловича. Он ведь не только ходит на наблюдательные пункты командиров батальонов, но и в роты, взводы.

— Да что там ходит, — вмешался в разговор начальник политотдела полковой комиссар Щербаков. — Командующий должен правду знать. Генерал Городнянский не бережет себя. В бою за Шкляную гору он заменил убитого пулеметчика, а потом, отбив фашистскую атаку, поднял красноармейцев в штыки. В этой атаке комдив был ранен, но скрыл это даже от нас.

— Как же вы узнали?

— Случайно, — ответил Щербаков. — Когда санитары хотели отправить раненого красноармейца в медсанбат, он заявил: «Комдива тоже ранило, а он командует. Стыдно мне оружие бросать…»

— Ну я ему покажу — в штыки, — хмуро проговорил Лукин.

В эту минуту в комнату шумно вошел генерал Городнянский. Разгоряченный боем, попав со света в полутемную комнату, он не сразу заметил командарма и шагнул к столу, где была разостлана карта города.

— Ну, друзья, что мы имеем на данный час? Есть идея…

— На данный час мы имеем раненого комдива, — проговорил Лукин.

Городнянский опешил. Но прежде чем доложить командарму, он сурово посмотрел на своих помощников:

— Наябедничали?

— Они не школьники, Авксентий Михайлович, — одернул Городнянского Лукин. — И не в «казаки-разбойники» играем. Ты хочешь в разгар боев оставить дивизию без командира?

Городнянский молча слушал упреки. Он снял фуражку, тыльной стороной ладони смахнул пот с высокого лба, пригладил начинающие седеть волосы и, стараясь смягчить гнев командарма, улыбнулся:

— Я, Михаил Федорович, заговорен бабушкой, и смерть меня не возьмет. Вы сами-то не сидите в штабе…

— Ладно, ладно, — беззлобно перебил Лукин. — Давай выкладывай свою идею.

Городнянский порывисто шагнул к карте, приглашая жестом остальных. Но тут раздался телефонный звонок. Городнянский передал трубку Лукину:

— Вас член военного совета просит.

Лобачев рассказал командарму о требовании прокурора фронта арестовать Малышева.

— Не терпится расправиться с полковником? — нахмурился Лукин. — Надо дать разъяснение прокурору, почему Малышев взорвал мосты. Где сейчас полковник?

— Малышев командует подразделением на берегу Днепра. Ранен, но остался в боевых порядках.

— Так и надо ответить прокурору.

— Я так и ответил.

— Правильно сделал. Не время разбирательством заниматься, воевать надо. — Лукин положил трубку, посмотрел на Городнянского: — Докладывайте свою идею.

— Немцы, как известно, не любят воевать ночью. Так вот я предлагаю до вечера привести подразделения в порядок, а с наступлением темноты атаковать фрицев и выбить их за Днепр.

— А конкретнее? — попросил Лукин.

— Ударить одновременно с трех сторон, чтобы заставить фашистов распылить силы. Главный удар нанести но железнодорожному вокзалу.

— Лихо, — выслушав комдива, проговорил Лукин.

— Считаете план нереальным? — насторожился комдив.

— Почему же, одобряю. Но справитесь ли своими силами? Если не возражаете, Авксентий Михайлович, я побуду у вас.

— Премного польщены, — улыбнулся Городнянский.

И это старомодное выражение заставило улыбнуться и командарма.

…Наконец-то погас невероятно долгий, раскаленный солнцем и огнем июльский день. А когда темнота окутала израненный город, батальоны Городнянского без выстрелов, без криков «ура!» начали атаку. Гитлеровцы всполошились. В небо взвились ракеты. Боевое охранение врага было уже смято. Застигнутые врасплох фашисты открыли беспорядочную стрельбу. А порыв наших бойцов нарастал. То тут, то там вспыхивали отчаянные рукопашные схватки. Гитлеровцы не выдерживали штыковых атак и отступали к Днепру.

Сидя на командном пункте комдива, Лукин радовался сообщениям: немцев выбили из района автозавода, занят гарнизонный госпиталь…

Но чем ближе теснили врага к Днепру, тем ожесточеннее он сопротивлялся. И все же к рассвету подразделения Городнянского пробились к реке. На берегу Днепра все смешалось, и гитлеровцы не решались применить артиллерию и авиацию, опасаясь накрыть своих. Но стоило им чуть оторваться, как с противоположного берега ударили орудия и минометы. В рассветном небе появились самолеты, и на головы наших бойцов полетели бомбы. Берег Днепра кипел. В то же время гитлеровцы навели несколько переправ и устремились на фланги, пытаясь окружить подразделения, прорвавшиеся к Днепру. Городнянский вынужден был отвести войска на исходные позиции.

В Жуково Лукин возвращался с двояким чувством. С одной стороны, его радовал боевой настрой командиров и бойцов, их отвага и решимость разбить врага, изгнать его из Смоленска. Но командарм понимал, что для победы этого мало. Если бы в этом ночном бою поддержать Городнянского артиллерией, не говоря уже об авиации (наших самолетов Лукин над Смоленском почти не видел), подавить огневые средства врага на левом берегу Днепра, то фашистам бы несдобровать.

Лукин приказал найти и пригласить на командный пункт генерала Прохорова. Тот прибыл быстро.

— Надо, Иван Павлович, выручать Городнянского. Сможем выделить ему хотя бы пару батареи?

Прохоров не успел ответить. Раздался телефонный звонок. Начальник связи армии полковник Максименко просил командарма срочно зайти в аппаратную узла связи. Штаб Западного направления передавал приказ Главкома, в котором, по существу, излагалось постановление Государственного Комитета Обороны.

Лукин читал на телеграфной ленте неровные строчки и все больше хмурился. В приказе говорилось о том, что командный состав частей Западного фронта проникнут эвакуационными настроениями и легко относится к вопросу об отходе войск и сдаче Смоленска врагу. Если эти настроения существуют в действительности, то подобные настроения среди командного состава Государственный Комитет Обороны считает преступлением, граничащим с прямой изменой Родине. ГКО требует пресечь железной рукой подобные настроения, порочащие Красную Армию. Город Смоленск ни в коем случае не сдавать врагу, требовал этот суровый приказ.

Город Смоленск не сдавать врагу… А большая часть города уже у него. И оставили эту часть соединения 16-й армии. Выходит, что Лукин, Лобачев, Шалин тоже совершают преступление, граничащее с изменой Родине? Кто еще? Городнянский, который не выходит из боя ни днем ни ночью? Чернышев, стоящий насмерть под Демидовом? Или Мишулин, который не только держится, но и бьет врага под Красным и сам, хотя и тяжело раненный, продолжает командовать остатками дивизии?

Лукин не заметил, когда в аппаратную вошел Лобачев. Змейка телеграфной ленты переходила из рук в руки. Маршал Тимошенко приказывал Лукину, используя все силы и средства, упорной круговой обороной не допустить захвата Смоленска противником, вернуть южную часть города. В приказе мелькали наименования частей и соединений — цифры, цифры… Их много — наименований. Лукин следил за перечислением тех сил, которые командарм-16 должен использовать для обороны Смоленска, и у него слегка закружилась голова. На бумаге вырисовывались довольно внушительные силы.

Очевидно, кое-кого из членов Государственного Комитета Обороны удивляло, как это генерал Лукин, имея в распоряжении почти две армии, не может разбить врага под Смоленском? Иначе откуда категорические требования взять южную часть Смоленска? И прямые угрозы: в противном случае — предать суду военного трибунала?

Лукин и Лобачев вышли из аппаратной, спустились по узкой тропке в лощину, заросшую мелким ивняком. Там, на дне ее, выбивался родник. Кто-то давным-давно поставил из березовых бревен лавку, соорудил навес. В редкую свободную минуту Лукин приходил сюда испить прозрачной, ломящей зубы воды, посидеть в прохладе.

— Что будем делать, комиссар?

— Сушить сухари. Хотя после такого приказа могут шлепнуть и сухари не понадобятся, — с горькой иронией говорил Лобачев. — Могу еще «порадовать». Пока вы были у Городнянского, из штаба фронта прибыл самолет за Малышевым.

— Увезли?

Лобачев молча кивнул головой.

— Арестовать человека нашли самолет. Лучше бы загрузили боеприпасами, а из Смоленска раненых взяли.

— У него твой приказ на руках. Возможно, эта бумага оправдает.

— Но он не получил моего устного подтверждения.

— Но рядом с ним был Попов, секретарь обкома. С ним советовался Малышев. А Попов все же член военного совета фронта.

— Думаю, Дмитрий Михайлович заступится. Сейчас же свяжусь с Главкомом. Надо спасать человека. — Лукин встал, зачерпнул жестяной банкой родниковой воды, отхлебнул. — Я вот вспоминаю, что в Полевом уставе РККА двадцать девятого года был такой пункт. Наизусть помню: «Начальник, потерпевший поражение в бою с противником, но принявший все меры, заслуживает не только наказания, но старший начальник обязан сделать все от него зависящее, чтобы восстановить нарушенное у подчиненного душевное состояние». Очень правильное, справедливое требование. А тут…

— Думаю, что Тимошенко и Булганин понимают, какими в действительности силами располагает шестнадцатая и то, что мы делаем все возможное и невозможное, чтоб остановить врага. Думаю, и в Москву об этом докладывают. Иначе не избежать бы нам участи Павлова.

— Да вовсе не угрозы меня страшат! — в сердцах воскликнул Лукин. — Чем держать Смоленск? Нас упрекают в панических настроениях, вот что обидно!

На что же рассчитывает маршал Тимошенко, требуя вернуть южную часть Смоленска? На части, переданные Лукину из 19-й армии? Но что представляет собой 34-й корпус Хмельницкого? В 158-й дивизии всего пять далеко не полных батальонов без артиллерии. В 127-й — один полк также неполного состава. Эти две дивизии в боях за Витебск понесли большие потери. Указанную в приказе 38-ю стрелковую дивизию Лукин и в глаза не видел. Прибыл лишь 29-й стрелковый полк, вошедший в состав дивизии Городнянского, а остальные полки сражались в районе Ярцево в группе генерала Рокоссовского. Артиллерии в Смоленске почти нет. И вот этими силами Главком приказывал вернуть южную часть Смоленска.

Но обиды обидами, да и анализировать распоряжения высоких органов военного руководства предстояло Лукину потом. А тогда надо было выполнять приказ.

В тот день в газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля о введении в Красной Армии института военных комиссаров. Война круто изменила обстановку, расширила объем политической работы в войсках. Новые обстоятельства требовали того, чтобы была повышена роль и ответственность политработников, подобно тому как это было в период гражданской войны. И работники политотдела армии — все, кто мог, — отправились на передний край, на самые опасные участки.

А где были эти самые опасные участки? Всюду и днем, и ночью кипели кровопролитные бои. От артиллерийской канонады, взрывов бомб кругом гудела земля. Над Смоленском стояло зарево пожарищ. Городские кварталы неоднократно переходили из рук в руки.

Для ведения уличных боев по приказу Лукина в дивизиях были созданы истребительные группы, оснащенные гранатами и бутылками с горючей смесью. Эти группы не давали покоя фашистам, навязывали им ночные схватки.

А из штаба фронта шли телеграммы одна строже другой. Но, видя, что угрозы не помогают, а войска армии не только самоотверженно обороняются, но и сами непрерывно контратакуют, военный совет Западного направления сменил гнев на милость.

Едва Михаил Федорович вернулся с передовой и вошел в штаб, как полковник Шалин вручил ему телеграмму за подписью Тимошенко и Булганина: «Военный совет Западного направления представляет вас к высоким правительственным наградам в надежде, что это поможет вам взять Смоленск».

— Лобачев знает о телеграмме? — хмуро спросил Лукин.

— Знает, но не может понять, к чему бы это.

— А что вы думаете?

— Не могу взять в голову, зачем эти обещания наград? Разве дело сейчас в наградах?

— Вот именно. Орденами пушку не зарядишь — металла маловато.

Шалин удивленно взглянул на Лукина. Его поразила не горькая шутка, а тон командарма. Шалин видел, что он готов сорваться на крик. Лицо Лукина побледнело, на сухих скулах взбугрились желваки. Он долго возился с портсигаром, пытаясь достать папиросу, а достав, тут же неловким движением сломал и, не заметив этого, сунул в рот пустой мундштук. Чертыхнулся, швырнул папиросу и резко повернулся к Шалину.

— Давайте ответ. Давайте! — повысил он голос. — Ни угрозы предания суду, ни представление к награде не помогут нам так, как помогли бы снаряды, живая сила и техника. Передайте им… — Лукин не договорил. Шалин ждал, что командарм закончит мысль, но тот махнул рукой, бросил коротко — Все! — и вышел из комнаты.

Лукин понимал, что тон его ответной телеграммы не понравится Тимошенко. Он пытался успокоиться. Что, в сущности, вывело его из равновесия? Оскорбила позиция «кнута и пряника»? Пожалуй. Но Лукин почувствовал что-то большее в своем поступке. И он вдруг подумал: а смог бы в таком тоне разговаривать с большим начальником в мирное время, перед войной? Даже самому себе было трудно сразу ответить на этот вопрос. И все же признался — вряд ли. А признавшись себе в этом, заспешил найти ответ, скорее, даже оправдание: почему? Неужели вопреки своей твердой убежденности, вере в неизбежную справедливость все же подспудно действовал проклятый страх, рожденный тридцать седьмым годом? И всплыли воспоминания — сумбурно, отрывисто, словно освещенные мгновенной вспышкой. Разве верил тогда он в предательство Якира, в «заговор» Тухачевского? Не верил, а что мог поделать?

Почему же сейчас Лукин решился на такую дерзость? Именно сейчас, когда армия живет под впечатлением суровой расправы над Павловым, Климовских… Не вызовет ли его дерзость подобную реакцию? Оснований хватит. Ставка, фронт требуют ни в коем случае не оставлять Смоленск, а почти весь город у немцев.

Телеграфист отстучал телеграмму, и, возможно, она легла уже на стол Тимошенко. Сказанного не вернешь…

И не надо возвращать. Хватит страхов! В конце концов его собственная судьба может решиться независимо от тона ответной телеграммы. Можно погибнуть и здесь, в Смоленске, раздавленном танковыми клещами…

Конечно, первый же звонок Главкома вызвал у Лукина некоторую тревогу. Но волнение оказалось напрасным. В тоне маршала вовсе не чувствовалось недовольства, а тем более угроз. Очевидно, Тимошенко понимал, что дело не в Лукине, Лобачеве или Шалине. Он даже намеком не напомнил о недавних своих грозных требованиях. Маршал внимательно выслушал Лукина, вникал в обстановку, подбадривал, давал советы, обещал помочь танками и авиацией.

Лукин успел мельком подумать, что взаимопонимание — великое дело. Обида, тяжелым комом лежавшая на сердце, постепенно улетучивалась, уступая место деловому настрою. Угроз он никогда не боялся, а на доброту был особенно чуток и отзывчив.

Он вспомнил, что надо сказать Главкому о Малышеве, о несправедливом обвинении, предъявленном ему, в самовольном взрыве мостов, и настоятельно просил Тимошенко разобраться. Тот обещал…

Уже в который раз командарм слышал обещания маршала помочь! Но ни людей, ни боеприпасов, ни тем более танков и авиации войска в Смоленске не получали. Единственное, чем помог Главком, — приказал снабжать их по воздуху. Самолеты сбрасывали боеприпасы и продовольствие на позиции наших войск. Но для армии, ведущей непрерывные бои, это была капля в море.

К концу дня 18 июля накал уличных боев в Смоленске немного спал. Нет, бои не прекращались, но, возможно, чуть поутихла ярость. Противоборствующие стороны, как два боксера на ринге, после ближнего боя отступили на шаг, чтобы перевести дыхание и сосредоточиться перед новой схваткой.

И природа словно почувствовала эту передышку. Изнуряющий зной ослабел. Солнце, устав глядеть на огненный ад, опустилось за далекий горизонт. А с востока в ширину всего горизонта на городские холмы быстро надвигались тучи, словно чья-то торопливая рука задергивала полог на густеющем небе, пряча едва мерцающие первые звезды. Сверху облака еще освещались далеким солнцем и были похожи на чистейший снег, но нижний их слой постепенно темнел, превращаясь из бурого в темно-фиолетовый. Эти фиолетовые тучи грозили вот-вот разразиться дождем. А пока тугой ветер, как разведчик, расчищал путь приближающейся грозовой лавине. Он сначала робко, порывами, хлестал по верхушкам сосен, а потом всей силой обрушился на встревоженные деревья. Издалека уже доносились звуки грома. По приглушенным долгим раскатам их можно было отличить от орудийной канонады.

— Сейчас гроза начнется, — проговорил Лукин. Они сидели с Лобачевым на березовой скамье у родника. — Посидим еще. Думаю, под навесом не промокнем.

— Интересно, нам или немцам спешит на помощь на своей колеснице Илья пророк?

— Уж кому-кому, а нам от этой грозы пользы мало, и так самолеты с трудом к нам пробиваются, а в такую погодку помощи и вовсе не жди. Боеприпасов, горючего почти нет, с продовольствием и того хуже.

— Кстати, о горючем и боеприпасах, — оживился Лобачев. — Мне докладывали, что сто пятьдесят третья авиадивизия перебазировалась на восток. На аэродроме осталось кое-что.

— Надо обязательно проверить и все забрать.

Дождь обрушился сразу. Но не ливневый. Гроза с молниями и громом шла стороной, севернее Смоленска. Дождь словно спешил смыть пороховую копоть и кровь, охладить раскаленные стены домов и мостовые.

— Думаю, что до утра можем отдохнуть и мы, — проговорил Лобачев. — Немцы и в хорошую погоду ночью не воюют, а сейчас их из укрытий и пушками не выгонишь.

— Да, можно позавидовать немецкой пунктуальности. Даже на войне не изменяют своим привычкам. Разведчики Ряхина установили, что у немцев все по часам расписано: в восемь утра — завтрак, в двенадцать — обед, в семь — ужин. Перед обедом — артналет по нашим позициям, сразу после ужина — минометный обстрел. Все точно, хоть часы сверяй. А ночью выставляют дозоры и отдыхают. Так что ты прав, можем поспать.

Послышался шорох раздвигаемых кустов, и в проеме навеса выросла фигура старшего лейтенанта Клыкова. С его плащ-палатки стекала вода.

— Товарищ командующий, полковник Шалин просит вас в штаб. Прибыл посыльный от генерала Городнянского.

Прочитав донесение, Лукин посмотрел на Лобачева:

— Вот тебе и немецкая пунктуальность. Отказались от своего расписания. На участке сто двадцать девятой дивизии в районе Тихвинского кладбища немцы переправились через Днепр и пытаются обойти дивизию с левого фланга. По-видимому, Гитлер подгоняет войска. — Лукин повернулся к генералу Прохорову: — Городнянский просит помочь артиллерией. Готовьтесь перебросить в район кладбища батареи.

— Вся артиллерия в боевых порядках, резервов почти нет, товарищ командующий.

— Поскребите по сусекам, Иван Павлович, снимите батарею охраны штаба армии. Думаю, к Жуково они пока не прорвутся. Михаил, — обратился Лукин к адъютанту, — буди Смурыгина, едем к Городнянскому.

— Он готов, но… — Клыков замялся. — На эмке ехать сейчас опасно, — и посмотрел на члена военного совета, ища поддержки, — в танке надежнее.

— Михаил прав, — поддержал адъютанта Лобачев. — Это точно. Дороги раскисли, да и на немцев можно нарваться.

— Хорошо, — согласился Лукин.

Короткая июльская ночь уже была на исходе. За ночь тучи высыпали на землю всю воду и растаяли. Рассвет подбирался медленно. Безоблачное небо наливалось густой синевой. Среди зеленых сосен розовели верхушки берез и кленов. Лес притих. Все ожидало солнца. Оно наконец медленно поднялось, высветив лес и поляны, усыпанные серебристой росой. Лукину было странно ощущать эту безмятежную тишину возле совхоза «Жуково», зная, что в каких-нибудь десяти километрах отсюда гремел бой.

Направляясь в танке на командный пункт к генералу Городнянскому, командарм решил заехать на аэродром, где, по словам Лобачева, осталось много горючего, боеприпасов и другого имущества.

Подъезжая к аэродрому, Лукин увидел пожар. Горели склады с имуществом. В тени ангара сидели бойцы. Увидев приближающийся танк, они рассыпались в цепь и залегли. Лукин приказал механику-водителю остановить машину и вылез из танка. К нему подбежал воентехник первого ранга.

— Отчего пожар на аэродроме? — спросил Лукин. — Неужели немцы бомбили ночью?

— Я вас не знаю, товарищ генерал, — не смутившись при виде генеральской формы, ответил воентехник. — Прошу предъявить документы.

Лукин заметил: из ячеек выглядывают настороженные бойцы. Оружие наготове. Командарму понравились бдительность аэродромной команды и ответ воентехника. «Не из робкого десятка», — подумал он и предъявил удостоверение личности.

— Воентехник первого ранга Белов, — представился тот, проверив документ, и в свою очередь предъявил свое удостоверение.

— Что тут происходит, товарищ Белов? — спросил командарм.

— Немцы аэродром не бомбят, — ответил Белов, — хотя «рама» то и дело висит над летным полем. Видимо, берегут его для себя. Вчера прилетали три «юнкерса», сделали три круга над аэродромом, мы их обстреляли из зенитных пулеметов и отогнали. Фашисты, очевидно, намерены захватить аэродром. Часть имущества мы эвакуировали, а неисправные самолеты и другое имущество подожгли, чтоб не досталось врагу. Но на складах еще осталось горючее и боеприпасы. Мы не знаем, что с ними делать, вторые сутки ждем машины.

— Пока вы действовали правильно. Неисправные самолеты следовало уничтожить. Но боеприпасы и горючее необходимо передать армии. Мы лишены подвоза. У нас очень мало боеприпасов и почти нет горючего. Свяжитесь с нашим штабом. У вас все заберут. Аэродром пока надо охранять. Какие у вас силы?

— Четыре зенитные пулеметные установки и взвод охраны.

Отдав распоряжение, Лукин уехал в дивизию Городнянского, малочисленные подразделения которой уже не в силах были сдерживать наступление превосходящих сил врага, применявшего танки, огнеметы и минометы. Дивизия отошла в северо-западное предместье города, но не пропустила противника к магистрали Москва — Минск.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.