Глава 7 Обелиск в Порт-Саиде

Глава 7

Обелиск в Порт-Саиде

Порт-Саид, декабрь 1986 года. Затаив дыхание, впервые иду по аллее греческого православного кладбища. Где-то здесь похоронены моряки с русского крейсера «Пересвет». Внимательно разглядываю надгробья, часовни. Почти все они — подлинные произведения искусства, с узорчатыми барельефами и беломраморными скульптурами. Свидетельства былого величия. Греческая колония в Порт-Саиде была многочисленна и богата. Но после национализации Суэцкого канала в 1956 году многие греки уехали. Кладбище постепенно приходит в запустение. Некоторые памятники уже обрушились, не выдержав груза времени и одиночества.

Но вот слева от аллеи мелькнули якорные цепи. Подхожу ближе. Небольшой участок кладбища огорожен. Посредине — скромный обелиск с надписью: «Русским морякам, погибшим на боевом посту в январе 1917 года. Сооружен министерством обороны Союза ССР в 1954 году». У подножия обелиска — два якоря. Вокруг — могилы моряков. 26 из них безымянны, на надгробиях — лишь мраморные плиты с крестом. А на 27-й надпись: «Лейтенант Иван Иванович Рентшке, старший артиллерийский офицер крейсера «Пересвет». Погиб 22 декабря 1916 года». 22 декабря — это по старому стилю. По-новому же — 4 января 1917 года. Погиб вместе с крейсером и десятками своих товарищей.

В день 70-летия гибели «Пересвета» я вновь приехал на кладбище в Порт-Саиде, но уже не один. Из Каира прибыла также группа сотрудников советских учреждений. Подкрасили ограду, якоря, цепи. Возложили цветы к могилам соотечественников.

Мы тогда почти ничего не знали о судьбе ни «Пересвета», ни его команды. В книгах по истории русского флота о них было сказано скупо. Путь крейсера в Порт-Саид выглядел так.

«Пересвет», построенный как эскадренный броненосец, был спущен на воду 7 мая 1898 года, вступил в строй в 1901 году. Водоизмещение — 12 674 тонны, экипаж — 24 офицера и 736 матросов. Во время русско-японской войны входил в состав порт-артурской эскадры. Упоминается в известном романе Валентина Пикуля «Крейсера». 7 декабря 1904 года затонул на внутреннем рейде Порт-Артура, по одной версии — от попадания японского снаряда, по другой — затоплен командой перед сдачей крепости. Впоследствии поднят японцами, отремонтирован и назван «Сагами».

В 1916 году русское правительство, срочно нуждавшееся в усилении морской обороны севера страны, выкупило «Пересвет», а также знаменитый крейсер «Варяг» и броненосец «Полтава» (ему дали новое название — «Чесма»). Все эти корабли в русско-японскую войну постигла одна и та же участь. Команды для них набирали так: отправили на Дальний Восток по тысяче матросов с Балтийского и Черноморского флотов. Среди черноморцев не менее 600 были «политически неблагонадежными». Во Владивостоке у них нашли прокламации, направленные против войны и царизма. Власти произвели аресты.

Не могу точно сказать, как обстояли дела с политической благонадежностью балтийцев, но, думаю, не лучше, чем у черноморцев. 1916 год — период революционного брожения, и одним из его активных очагов был военно-морской флот. В ту пору он по праву считался самым технически сложным видом вооруженных сил. На флот призывали народ грамотный, преимущественно из рабочих, не то что в армию. Так что моряки раньше и яснее многих других в стране увидели всю чудовищность мировой бойни, развязанной империалистами, всю антинародность царизма. И наверняка командующий Черноморским флотом адмирал Колчак действовал вполне сознательно, когда отправил на Дальний Восток преимущественно революционно настроенных матросов, — подвернулся счастливый случай избавиться от них. Можно с большой долей уверенности предположить, что точно так же поступило и командование Балтийского флота. Словом, экипажи трех кораблей, включая «Пересвет», были во многом сформированы из «политически неблагонадежных».

6 апреля 1916 года «Пересвет» был зачислен в класс крейсеров, а спустя полгода отправился из Владивостока в дальний переход. Ему предстояло обогнуть с юга Азию, пройти через Суэцкий канал в Средиземное море, а затем вокруг Европы прибыть в Архангельск. Экипаж без офицеров насчитывал 815 человек. Командовал «Пересветом» капитан первого ранга Константин Петрович Иванов-тринадцатый. Валентин Пикуль в романе «Крейсера» несколько раз упоминает этого человека. В годы Русско-японской войны он был лейтенантом, служил на крейсере «Рюрик» порт-артурской эскадры, геройски погибшим 1 августа 1904 года. Израненный крейсер был затоплен командой, при этом, по словам Пикуля, молодой лейтенант проявил решительность и мужество.

Вот, собственно, практически и все, если не считать официальной версии гибели «Пересвета» в Порт-Саиде, что мне удалось узнать в самом начале поиска. А еще — что его спасенная команда какое-то время находилась в Египте. Прояснить картину можно было лишь в том случае, если действовать с двух сторон, то есть вести поиски и в Египте, и в Союзе. Я отправил запросы в Центральный государственный архив Военно-морского флота в Ленинграде и в Архив внешней политики России в Москве, а сам первым делом поехал в Национальную библиотеку «Дар аль-кутуб» — смотреть газеты за январь 1917 года. К моему великому удивлению, ни одна из них не сообщила о гибели «Пересвета», хотя информации о военных действиях на морях там было предостаточно. Вот так бывает порой: вместо разгадки — еще одна загадка…

Собрался вновь в Порт-Саид. Это и сегодня сравнительно небольшой город, а 70 с лишним лет назад он был совсем невелик. Не может быть, рассуждал я, чтобы длительное пребывание там сотен русских моряков прошло бесследно. Но, как и в случае с «Искрой» в Александрии, нужен был опытный, заинтересованный помощник из местных. Обратился к доктору Касему. Он посоветовал связаться с его бывшим студентом, учителем истории Мухаммедом Мограби. Что я и сделал.

Мограби, невысокий плотный мужчина лет 35, встретил меня приветливо. Долго расспрашивал о перестройке в СССР, демонстрируя при этом зрелость и глубину суждений. Потом внимательно слушал историю «Пересвета». Нет, о взрыве крейсера он ничего не слыхал, как и о русских моряках. Но согласился с тем, что память о них должна остаться.

И вот мы вместе идем по городу, по египетским меркам совсем юному, не похожему ни на один другой город страны. Порт-Саид был основан в середине XIX века, во время строительства Суэцкого канала, у его северного входа. Здесь размещалось управление компании канала, и три зеленых купола двухэтажного здания и по сей день украшают город. Работали в компании в ту пору одни европейцы, и Порт-Саид строился специально для них. Геометрически правильная прямоугольная планировка, невысокие дома с резными деревянными балконами на деревянных колоннах, христианские церкви. А еще жили там рабочие: египтяне, обслуживавшие порт, и рыбаки — на окраинах, в убогих домишках.

Сначала Мограби ведет меня домой к пожилому человеку, одному из старожилов города. Мой вопрос ставит его в тупик. Затем идем в здание городского суда, к адвокату, известному своими краеведческими познаниями. Он лишь пожимает плечами. Теперь наш путь лежит к старому зданию компании Суэцкого канала — историческому центру Порт-Саида. Пытаемся повторить то, что принесло успех в Александрии, — расспрашивать стариков в кофейнях. Увы, и это не помогает. Возвращаюсь в Каир усталый и разочарованный.

Недели через две в корпункте раздается телефонный звонок.

— Это Мограби, — слышу в трубке знакомый голос. — Приезжайте, я нашел старика, который помнит, как погиб ваш крейсер.

Двухсоткилометровый путь от Каира до Порт-Саида обычно занимает часа два с половиной — три, но в тот раз мне хватило и двух. Пришлось подождать немного Мухаммеда.

Едем в старую часть города. По темной лестнице поднимаемся на второй этаж. Дверь открывает девчушка.

— Дедушка, это к тебе!

Седой сухощавый старик приглашает нас к себе в комнату. Весь его вид говорит о почтенном возрасте. В самом деле, Махмуд аль-Масри родился в 1896 году. Значит, уже перевалило за 90. Но демонстрирует завидную для своих лет бодрость.

— Шью костюмы для местной театральной труппы, — поясняет старик, заметив, что я разглядываю комнату.

Взгляд мой натыкается то на экзотический наряд, то на обрывки материи, то на подушечки с иголками и мотки разноцветных ниток.

— Этим делом я занимаюсь почти всю жизнь. Помирать пока не собираюсь. Мой брат прожил 110 лет — чем я хуже!

Беседовали мы больше часа. Махмуд аль-Масри рассказывал подробно, охотно отвечал на вопросы. Правда, не вспомнил, как назывался русский крейсер. Но это и понятно: для египтянина слово «Пересвет» чужое, трудное. Я записывал беседу на диктофон, а сам думал: что же в этом рассказе старика память его оставила в неприкосновенной точности, а что исказила? Довольно скоро, получив из Ленинграда и Москвы копии архивных документов, я смог внести в запись этой беседы некоторые уточнения. Оказалось, что старый портсаидец ошибался лишь в датах да цифрах, — не удержала их память.

— Крейсер долго стоял в Порт-Саиде, — рассказывает Махмуд аль-Масри. — Я хорошо помню его. Меня тогда призвали во флот, и я служил на большом катере с четырьмя пушками. На крейсер устанавливали дополнительные американские орудия, возили их нашим катером. На нем же мы доставляли с крейсера на берег и обратно русских матросов. Вышел корабль из Порт-Саида в конвое из трех-четырех судов. Они палили из пушек в море, чтобы отогнать германские подводные лодки. Потом раздался взрыв.

Махмуд аль-Масри видел, как горел «Пересвет». Фото 1987 г.

Я побежал по причалу к памятнику Лессепсу (руководитель строительства Суэцкого канала. — В. Б.), залез на постамент. Оттуда было хорошо видно, как в районе Мухаммедии, это километров пятнадцать к северо-востоку от города, горел русский крейсер. Видимо, взрыв был в районе машинного отделения. Корабль быстро заваливался на правый бок и вскоре затонул. Говорили, что он подорвался на мине.

Да, такова была официальная версия: взорвался на мине, поставленной германской подводной лодкой. Называли и саму лодку — «V-73». Обратимся к документам. Вот что сообщал в Петроград 16 января 1917 года российский посланник А. А. Смирнов: «Линейный корабль «Пересвет», около трех недель простоявший в Порт-Саиде на пути с Дальнего Востока, снялся 22 декабря (4 января по новому стилю. — В. Б.) после четырех часов пополудни и вышел из канала, направляясь на Мальту, под эскортом британского судна «Нигелла», но в 10 милях от берега, через час после выхода (в 5.15 вечера), он был взорван и потоплен. При рано наступившей темноте и при очень свежем ветре спасение утопающих являлось делом далеко не легким и выполнено было с самоотверженностью как британскими конвоирами, так и тремя французскими траулерами, находившимися поблизости. Из 800 человек команды 720 было спасено, из числа офицеров погибли шестеро. Среди спасенных 140 человек ранены, обожжены и контужены при взрыве или изувечены в воде плавающими в ней обломками. Командир и старший офицер спасены после трехчасового пребывания в воде. Все спасенные были помещены в Британский военный госпиталь…

В местных газетах ничего не было упомянуто об этом печальном событии, хотя, будучи принесено сюда из Порт-Саида и быстро здесь распространившись, это ни для кого не представляет тайны…

По мнению командира «Пересвета», капитана 1-го ранга Иванова-тринадцатого, наш линкор погиб от нападения подводных лодок. Старший офицер говорит, что он не может высказать определенного суждения: возможно, корабль наткнулся на мину, тем более что немцы ставили минные заграждения у выхода из канала и пускали плавучие мины. За последние две недели было выловлено в этом месте более 15 мин».

Как видим, версия о том, что крейсер (Смирнов, далекий от морских дел, упорно называет его линкором) подорвался на мине, пошла от самого командира корабля. Многих матросов, оставшихся в живых, она не удовлетворила.

Ходили слухи, что «Пересвет» был взорван «адской машиной». Называли и организатора диверсии — старшего артиллерийского офицера Рентшке, того самого, кто покоится на кладбище в Порт-Саиде. Эта версия была невыгодна командиру корабля: если диверсантам действительно удалось подложить в Порт-Саиде адскую машину, значит, на крейсере не было порядка. И лишь 70 лет спустя писателю Николаю Черкащину после долгих поисков удалось, кажется, докопаться до истины. В документальной повести «Взрыв корабля» он пришел к выводу, что «Пересвет» был действительно взорван, но не Рентшке, а другим офицером — фон Паленом, германским агентом.

Узнав о трагедии «Пересвета», посланник А. А. Смирнов немедленно выехал в Порт-Саид. «Под вечер 23 декабря (5 января. — В. Б.) я присутствовал на похоронах трех матросов, скончавшихся от полученных ими ожогов и ран, — писал он в Петроград. — В следующую ночь умерло еще двое…

На другой день я посетил госпиталь и обошел всех раненых. Между офицерами есть один гардемарин и лейтенант Зарин с легкой раной да несколько человек, сильно простуженных от 2–3-часового пребывания в холодной воде. Но среди команды много очень тяжелых случаев с обожженными лицами и телом, с поломанными руками, ногами, с разбитой грудью».

А тем временем море выбрасывало на берег трупы погибших русских моряков. Некоторые из них были изуродованы до неузнаваемости. По словам Махмуда аль-Масри, специальная команда подбирала трупы в течение нескольких дней и свозила их на кладбище. Как явствует из «Списка погребенных в братской могиле на Греческом православном кладбище в Порт-Саиде», составленного примерно месяц спустя ревизором крейсера старшим лейтенантом Тарасенко — Отрошковым, 11 моряков с «Пересвета» умерли в госпитале, 13 трупов, в том числе 9 неопознанных, выбросило море. Последний — 31 января. Остальных из 84 погибших навечно поглотило Средиземное море…

Коль скоро отыскались поименные списки и погибших, и похороненных, не пора ли выполнить наш гуманный и патриотический долг и увековечить память соотечественников, соорудив на кладбище мемориальные доски с их именами? Идею эту в Советском посольстве в Каире поддержали и направили соответствующие предложения в Москву, в министерство обороны. Спустя некоторое время пришел ответ: с предложением согласны, мемориальные доски будут изготовлены. Оставалось ждать и продолжать поиск.

«После трехдневного пребывания в Британском военном госпитале в Порт-Саиде, — сообщал в донесении Смирнов, — здоровая часть команды, временно помещенная там после потопления корабля, была отделена от раненых и больных и в количестве пятисот человек с лишком переведена в лагерь, разбитый почти в черте города, в палатках». Лагерь этот Махмуд аль-Масри хорошо помнит. Собственно, находился он не в Порт-Саиде, а в Порт-Фуаде, на восточном берегу Суэцкого канала, там же, где и английский военный госпиталь.

— Вокруг лагеря поставили охрану и запретили египтянам ходить туда, — рассказывает старик. — Но я несколько раз бывал в этом лагере по делам, по специальному пропуску. Правда, русских моряков видел издалека, охрана не подпускала к ним и не давала заговаривать. Вообще после случая с крейсером англичане запретили русским кораблям приходить в Египет без специальной санкции. Говорили, что русские моряки распространяют коммунизм.

Не знаю уж, как там с запретом, найти документы на этот счет мне не удалось, а вот тезис о «распространении коммунизма» представляется правдоподобным. Достаточно вспомнить, каким образом формировалась команда «Пересвета»! Да и целый ряд архивных документов свидетельствует: моряки с погибшего крейсера не скрывали своих революционных настроений ни от египтян, ни от англичан, ни от российских дипломатов. Давайте посмотрим, как жилось им в Египте, чем они там занимались. Поможет нам в этом рукописный «Рапорт господину Военному и Морскому Министру товарищу Керенскому», направленный комитетом команды «Пересвета» в августе 1917 года, уже после возвращения основной ее части на родину.

В госпитале матросам выдали английскую военную форму, по полотенцу, столовому прибору и по два одеяла, бывших в употреблении. Разместили в палатках по десять человек. Первое время спать приходилось на голом песке. Зима в Египте — «бархатный сезон», даже на побережье Средиземного моря, где всего прохладнее, температура воздуха редко опускается днем ниже +15 градусов, а ночью +8–10. Но все же и при таком климате спать на земле холодно. Правда, потом купили циновки, но их на всех не хватило. Ни простынь, ни подушек не дали. Спали так: одно одеяло под себя, другое сверху, под голову — кулак. «В песке и грязи, в одной смене белья грустно влачили мы свое существование, дожидаясь отправки к новому месту службы».

Реклама на стене дома в Порт-Саиде фирмы, обслуживавшей «Пересвет»

«Полученные предметы очень скоро сносились, — читаю дальше в рапорте, — и больно было смотреть в городе гуляющего оборванного русского матроса, особенно в сравнении с чисто одетым английским солдатом». Жаловались своему начальству, но лишь месяца через полтора-два оно слегка подновило гардероб команды. На десять человек выдали по баночке ваксы, иголку и на тридцать человек — по катушке ниток. Люди роптали и требовали скорейшей отправки из Египта. «Русский матрос так и остался чуть не голый, забытый своим начальством… Но пришла революция (Февральская. — В. Б.), и мы почуяли свободу своего права требовать законное».

Вопрос упирался в деньги: матросы сидели без гроша в кармане, не имея возможности купить ни табаку, ни мыла, не говоря уже о чем-то более крупном. Но жалованье выдали лишь накануне отъезда из Египта.

«Три месяца прожили мы в Порт-Саиде, грязные, плохо одетые, без всякого дела, предоставленные самим себе, редко видя своих офицеров, из которых лишь лейтенант Зарин приходил поговорить с нами, почитать газетку, что особенно было нам дорого после революции, когда каждая весточка с родины находила живейший отклик в нашей душе…»

Новости из России волновали в ту пору в Египте не только русских моряков. Как сообщал весной 1917 года корреспондент Петроградского телеграфного агентства в Каире, «события в России составляют главную тему комментариев местной печати всех политических направлений». До осени приходили в Египет и русские газеты, после чего английские власти запретили их. Российскому посланнику А. А. Смирнову сообщили, что они «отрицательно влияют на местных жителей». Газеты эти, предназначавшиеся русской колонии в Египте, вероятнее всего, и читал матросам лейтенант Зарин. Колония эта была довольно крупной. По данным всеобщей переписи населения Египта 1917 года, там проживали 4225 российских граждан.

Русские люди жили преимущественно в Каире и в Александрии, но были они и в Порт-Саиде. По словам Мухаммеда Мограби, еще совсем недавно одна из улиц города называлась «Русской». Весной 1917 года наши соотечественники там избрали комитет «для представительства нужд местной русской колонии». Нельзя исключить, что среди них находились и политэмигранты, располагавшие соответствующей литературой. Впрочем, и в буржуазной прессе хватало новостей для горячего обсуждения. К тому же, вероятно, и сам лейтенант Павел Зарин был настроен революционно: недаром его вскоре избрали председателем комитета команды «Пересвета».

Словом, посланник Смирнов наверняка почувствовал облегчение, когда получил 10 апреля сообщение из Александрии о том, что основная часть экипажа «Пересвета» в составе 10 офицеров и 434 кондукторов и матросов отбыла в Марсель на английском транспорте «Саксон». Две группы моряков были отправлены во Францию еще раньше. 57 человек остались в Египте: 9 тяжелораненых — в госпитале в Александрии, остальные — в Порт-Саиде при командире корабля. Они должны были участвовать в спасении пушек с затонувшего крейсера.

Вскоре после гибели «Пересвета» возникла идея вторично поднять его. Однако за это сложное дело никто не взялся. Тогда решили спасти хотя бы новые пушки. В марте 1917 года на этот счет был заключен контракт с итальянской фирмой «Панелли». Работы должны были начаться той же весной и быть закончены через девять месяцев.

Тем временем команда крейсера застряла во Франции. Направили ее туда, а не в Россию потому, что намеревались использовать для комплектования экипажей судов, заказанных в Англии и Америке. Но поставки судов задерживались, и основная часть матросов с «Пересвета» осела в казармах города Брест. По словам помощника российского военно-морского агента во Франции капитана второго ранга Пашкова, ездившего на неделю в Брест, «команда находится под влиянием небольшого числа (около 60) крайних, которые называли себя максималистами». Разбиваться по мелким судам матросы не желали и требовали отправить всех вместе в Россию. Вслед за своим помощником выехал в Брест и сам военно-морской агент капитан первого ранга Дмитриев. Он застал команду митингующей «в присутствии нескольких агитаторов из русских эмигрантов интернационального направления». На митинге были избраны два делегата в Совет рабочих и солдатских депутатов — Петр Клюдиков и Иван Огуречкин. Вскоре они отправились в Россию.

В Петербурге матросы с «Пересвета» добились аудиенции у первого помощника морского министра и заявили ему, что крейсер был взорван «адской машиной». Депутаты потребовали прекратить работы по подъему пушек с затонувшего крейсера, поскольку тем самым «могут быть уничтожены доказательства их подозрений», а также назначить комиссию по надзору за работами на «Пересвете», половину членов которой должны составить представители команды. Они также внесли запрос о судьбе крейсера и его команды в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. В стране царило двоевластие, и морское министерство не могло уже так просто отмахнуться от требований матросов. Тем более что работы по подъему пушек еще не начинались.

Летом 1917 года было решено создать специальную комиссию по расследованию обстоятельств гибели «Пересвета». Возглавил ее представитель морского министерства капитан первого ранга Макалинский. От русской колонии в Порт-Саиде в состав комиссии вошли Александр Пахомов и Исаак Рохваргер. Команде тоже предложили избрать в комиссию двух представителей. Ими стали водолаз Михаил Петров и комендор Николай Лучинкин.

Вскоре российский консул в Александрии А. М. Петров телеграфировал в Каир: «6 августа (19 по новому стилю. — В. Б.) в Александрию прибыли из Марселя на французском транспорте матросы крейсера «Пересвет» Михаил Петров и Николай Лучинкин. Они были снабжены билетами до Порт-Саида и здесь высадились самовольно. Мне донесено, что в помещении консульства второй вел разговор пацифистского и большевистского характера о необходимости прекратить войну».

В начале сентября уже капитан Макалинский шлет из Порт-Саида в Каир телеграмму Смирнову: «Считаю своим долгом Вам сообщить, что здешние французские и английские власти очень сильно заинтересовались нашим депутатом Лучинкиным, наводят о нем справки у консула. Видимо, они принимают очень серьезно этого пропагандиста, сошедшего самовольно в Александрии и успевшего провезти кучу коммунистических брошюр». А вскоре российскому посланнику делает письменное представление сам английский главнокомандующий в Египте. Он требует удалить комендора Лучинкина «ввиду анархической и пацифистской пропаганды с его стороны». Стало быть, в Порт-Саиде комендор общался не только с соотечественниками.

И морское министерство, и Министерство иностранных дел России ответили на запрос Смирнова, что не только не против высылки Лучинкина, но и считают ее необходимой. Однако времена были уже не те, чтобы распоряжаться судьбой человека, представлявшего интересы нескольких сот матросов. Во всяком случае, капитан Макалинский сообщил в Петроград, что решение этого вопроса выходит за пределы его компетенции. Переписка о судьбе комендора длилась до середины октября. Затем поток архивных документов прерывается, так и не прояснив, что же стало с Николаем Лучинкиным. Был все-таки выслан в Россию? Или отправился туда сам, уже после Октябрьской революции? А что стало с Михаилом Петровым и теми 48 матросами, что остались при комиссии, так и не завершившей, кстати, своей работы?

Махмуд аль-Масри рассказал мне историю, имеющую прямое отношение к этим вопросам.

— У меня был начальник-англичанин, — вспоминал старик, — а у него в Александрии брат, владевший механической мастерской. Там работал немец-инженер. Так вот дочь этого немца вышла замуж за русского моряка с вашего крейсера, когда их выпустили из лагеря. Свадьба была у нас, в Порт-Фуаде, а жить они поехали в Каир.

Может быть, на каирских улицах или базарах я встречал, сам того не ведая, потомков русского матроса с крейсера «Пересвет»…

Накануне Октябрьской революции обрываются следы и основной части команды крейсера. 1 августа 233 человека во главе с лейтенантом Зариным прибыли в Архангельск на борту крейсера «Лорен». 88 матросов сошли в Мурманске, чтобы продолжить службу на «Аскольде». 9 августа из Архангельска в Петроград ушла телеграмма с предложением:«…считаясь с моральным и физическим состоянием команды «Пересвета», уволить сразу всю команду в девятинедельный отпуск». На следующий день на ней появилась резолюция: «Согласен». Подпись неразборчива.

А вот судьбу самого затонувшего крейсера мне удалось проследить на протяжении еще целых десяти лет. 28 декабря 1918 года царские дипломаты, не признавшие советскую власть, продали его некоему Э. Павичевичу. Вскоре он подписал контракт с итальянским синдикатом «Беллони» на «раздевание» затонувшего корабля.

Работы начались летом 1920 года. Наблюдать за ними новый владелец «Пересвета» поручил инженеру путей сообщения Александру Константиновичу Старицкому. В Порт-Саид прибыл зафрахтованный фирмой пароход «Фортунале» с пятью водолазами и двумя водяными помпами на борту. Поначалу дело пошло споро. За первый месяц работ, сообщал Старицкий Павичевичу, извлечены тысяча килограммов меди и бронзы, целый артиллерийский дальномер с ящиком и бронзовым пьедесталом, целая пароходная буссоль, машина и котел парового катера, одно орудие калибра 75 миллиметров, разные металлические части весом 250 килограммов, 30 медных цилиндров с ручками для подноса снарядов.

Но затем работы забуксовали. «В последнюю неделю, — писал 7 июля в Каир А. К. Старицкий, — водолазы вытащили словно в насмешку 13 медных кастрюль и только. Что они там делают? Уж не работают ли они под водой над денежными ящиками?».

Судьба денежных ящиков с «Пересвета» до сих пор остается интригующей загадкой. Никаких упоминаний о них в архивах мне найти не удалось. Между тем, если учесть протяженность маршрута крейсера и размеры его команды, суммы там должны были храниться приличные. Причем наверняка не в ассигнациях, а золотом. В Порт-Саиде я дважды слышал о сокровищах «Пересвета». Первую историю рассказал старик Махмуд аль-Масри. По его словам, японская (обратите внимание!) разведка знала, что на корабле находилось триста сундуков с золотом. Она наняла водолазов, они обследовали крейсер и подняли сундуки. Но японцы не смогли скрыть этого от англичан и французов, с коими пришлось поделиться добычей. Происходило это вскоре после того, как «Пересвет» затонул.

Вероятнее всего, в памяти старика столь своеобразно отложилась история с «раздеванием» крейсера. Но откуда он взял поднятые сундуки с золотом? И самое удивительное: почему аль-Масри приписал эту операцию японцам, когда проводилась она итальянцами? О том, откуда шел «Пересвет», не говоря уже о его удивительной судьбе со вторым рождением, он совершенно ничего не знал.

Другую, более похожую на правду версию рассказал мне в конце 1986 года секретарь профсоюза порт-саидских докеров Аль-Бадри Фархали. По его словам, лет за десять до этого он читал в каком-то египетском журнале о потонувшем русском крейсере, который якобы вез крупную сумму золотом. То ли это была зарплата экипажа то ли средства на содержание корабля, а может, деньги предназначались и для какой-то другой цели, он не запомнил. Об этом узнали итальянцы, обшарили корабль, но ничего не нашли.

Так что загадку денежных ящиков можно, наверное, разгадать лишь одним способом: организовать новую экспедицию и тщательно обследовать «Пересвет». Не думаю, что задача эта неразрешима, — была бы группа энтузиастов да надежные спонсоры. А заодно хорошо бы было установить над затонувшим крейсером памятный буй.

К осени 1920 года работы в Порт-Саиде пришлось остановить: синдикат «Беллони» лопнул. Но в конце мая 1926 года они возобновились. На сей раз Павичевич заключил контракт с фирмой «Нереид», согласно которому ему причиталась лишь четверть выручки, полученной от продажи поднятого с «Пересвета». В начале 1927 года он сообщил Старицкому, что заработал за первый сезон 1407 египетских фунтов — сумму по тем временам немалую. На берег было поднято 125 тонн снятой с крейсера бронзы. Работы предполагалось продолжить весной. Но удалось ли? И если да, то какие были результаты? Об этом архивы хранят молчание…

В начале 1990 года в Порт-Саид пришли новые мемориальные доски. Одна, мраморная, — с именами тех, кто похоронен там, другая, бронзовая, — со списком всех моряков, погибших при взрыве «Пересвета». Но торжественное их открытие состоялось только через год — 25 февраля 1991 года, во время первого за пятнадцать лет визита в Египет советского военного корабля — эсминца «Безупречный». Военные моряки замерли в почетном карауле. Оркестр с эсминца сыграл траурный марш. Командир советской Средиземноморской военной эскадры контр-адмирал П. Г. Святашов и советник-посланник посольства СССР в Египте Н. К. Тихомиров сняли с досок покрывала. К обелиску возложили венки из живых цветов. А представитель Русской православной церкви в Египте отец Феофан произнес заупокойную молитву.

Новая мемориальная доска открыта!

Вот теперь наш гуманный и патриотический долг перед соотечественниками, погибшими на боевом посту, выполнен полностью. Все их имена увековечены. Мемориал моряков с «Пересвета» специальным решением Советского правительства приведен в порядок, на его поддержание выделены средства. Продолжают поступать деньги и сейчас, так что мемориал выглядит ухоженным. И дважды в год — в день гибели крейсера и в День защитника Отечества 23 февраля — к обелиску на Греческом православном кладбище в Порт-Саиде сотрудники посольства России в Египте приносят живые цветы.