«Юнкерс» над Лубянкой

«Юнкерс» над Лубянкой

Война!..

Для многих из сегодняшних современников она виртуальна, познаваема только через книгу, кино, телевидение и, как редкость, устные повествования тех, кто ее пережил. А таких очевидцев-участников остается все меньше и меньше. Поэтому надо спешить, чтобы уловить через живое слово реальный отзвук того страшного времени для страны, которое наступило после 22 июня 1941 года.

Одной из таких героинь была и останется в моей памяти и многих моих коллег: для старшего поколения военных контрразведчиков – наша «Валюша», для нас – более поздних – «Андреевна», – я имею в виду секретаря 1-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР Валентину Андреевну Воробьеву. Это ее мы в шутку называли «Валя-пулеметчица» из-за скорости печатанья на пишущей машинке. Нет – она скорее не печатала на машинке, а громко писала, причем быстро и грамотно.

В связи с 90-летием органов ВКР и, зная, что 23 февраля у нее день рождения, мы решили навестить нашего дорогого человечка. С другом – Евсеевым Виктором Федоровичем мы прибыли в гости, захватив подарки и букет алых роз.

Встретила нас внучатая племянница Ирина, словно извиняясь:

– Бабушка подойти к двери не смогла, сломала ногу…

– ???

– Ходила в магазин и поскользнулась. Сами знаете, как убирают сегодня коммунальщики…

И вот мы сидим за круглым столом, быстро накрытым бутербродами и нарезанной колбасой хлопотуньей Иришкой.

– Ну, не для этого мы пришли, – сконфуженно замечает Виктор Федорович.

– Уж, извольте, от нашей славянской традиции никуда не денешься: гость в избе, хлеб на столе.

Она нас узнала, несмотря на почти что двадцатилетний перерыв в общении. Пока обставлялся стол, мы вручили хозяйке цветы и стали опорожнять пакеты и сумки с книгами, буклетами, тортами…

– Как я рада, как я рада, что вы пришли в этот день. Ведь я ровесница Советской, а теперь уже Российской армии – родилась ведь 23 февраля 1918 года. Спасибо, мои дорогие, что навестили меня, плохо слышащую и видящую старушку, – знакомым и таким добрым голосом говорила с нами наша зрелость из рубежа в несколько десятков лет.

Посыпались вопросы…

В.Ф. – Когда начался ваш трудовой стаж?

– Начался сразу же после школы и окончания курсов машинисток. В 1932 году меня приняли машинисткой в одно из управлений штаба ВВС, где я проработала до 1939 года. А потом как-то позвонил мне какой-то мужчина, предложил встретиться и переговорить по поводу «дальнейшего профессионального роста». Назвал время и место встречи. Адрес был такой – Кузнецкий мост, 4. Побежала на встречу в обеденный перерыв. Оказалась я в кругу красно-синих фуражек. Поняла – НКВД. Предложили должность секретаря отдела. Я согласилась, так как выгадывала материально. Оклад из 240 рублей сразу подпрыгивал до 756!!! Разница любого бы обрадовала. Так вот с тех пор я и трудилась на одном месте.

А.С. – Надо понимать вы работали в генштабовском подразделении военной контрразведки. Застали войну, руководителей тех лет, оперативный состав. Расскажите поподробнее об этом периоде, – молодому поколению будут интересны подробности.

– Недавнее забывается быстрее, чем давнее, оно цепче держится, – такова уж особенность человеческой памяти. Действительно, я всю службу прошла в генштабовском – «первом», под какими бы номерами он не ходил, подразделении центрального аппарата военной контрразведки. Начала я работать при начальнике 4-го (Особого) отдела ГУГБ НКВД СССР генерале Бочкове Викторе Михайловиче. Его сменил уже начальник военной контрразведки Михеев Анатолий Николаевич. Красивый был мужчина. Погиб в начале войны при отступлении Юго-Западного фронта. Работала при Абакумове Викторе Семеновиче, а потом быстро сменявшимися руководителями: Селивановском, Королеве, Едунове, Гоглидзе, Леонове, Гуськове, Фадейкине, Циневе, Федорчуке, Устинове. Пошла на пенсию в 1981 году при генерале Душине Николае Алексеевиче.

Вот видите, сколько мне лет и скольких я пережила! Без кокетства, скажу прямо, – за девяносто перевалило. А жить-то хочется. Есть желание увидеть новую Россию в блеске славы и мощи. Кризисов не боюсь – всего хватает. Да и много ли мне надо?! В мои годы теперь больше заботит уже не столько качество жизни, сколько количество.

Войну, дорогие мои, я застала, печатая на машинке какой-то срочный материал. Завыванье первых бомб над Москвой услышала только 22 июля 1941 года. А в конце августа, точной даты уже не помню, я регистрировала оперативные документы. Вдруг мой слух четко уловил работу быстро приближающегося самолета. Потом этот звук перешел в дикий рев. Когда я подбежала к окну и взглянула вверх, – Боже мой, буквально вдоль Лубянки пронеслось темное крыло с черно-белым крестом. Затем раздался страшный взрыв с оглушительным треском и звоном падающего стекла. Земля содрогнулась. Я мышкой шмыгнула в подвал, – там было наше бомбоубежище. Углового четырехэтажного дома по улице Кирова, теперь это Мясницкая, как не бывало. За сутки москвичи разобрали кирпичные завалы рухнувших стен, и к утру следующего дня на месте дома стояла чистая площадка. Конечно же, были человеческие жертвы.

С началом войны все без исключения – оперативный состав и руководители ушли на фронт. А какие красивые мужики служили в нашем подразделении – с ума сойти можно было, глядя на них в гимнастерках при ремнях и портупеях. Никто из «стариков» не вернулся с войны в отдел.

В.Ф. – А кем же заменяли «красивых мужиков»? Работа ведь не должна была стоять?

– Конечно! Пришли выпускники высшей школы и разных курсов, которых тоже дергали в командировки, а некоторых направляли на фронт. Но постепенно утечка кадров замедлялась по мере продвижения Красной Армии на Запад.

А.С. – А каков был режим работы при воздушных тревогах?

– Продолжали работать. Ведь много было срочных документов. Окна занавешивали плотными шторами, стекла во избежание ранения прохожих заклеивали крест накрест бумажными лентами. Правда, руководители нас ругали за то, что не заботимся о своих здоровье и жизнях. Требовали спускаться в бомбоубежище. Но разумные доводы начальства тогда никого из нас не убеждали. Однажды во время воздушной тревоги я побежала с напечатанным документом к Виктору Семеновичу Абакумову. Он быстро прочел справку, встал из-за стола, поправил широкий армейский ремень на ладно сидевшей на нем гимнастерке из темно-зеленого габардина с накладными карманами, потом заложил руки по-толстовски за ремень, как он практиковал, когда у него повышалось настроение, и, сверкнув очами, совсем не строго спросил:

– А почему это вы, Валентина Андреевна, нарушаете рабочий режим в центральном аппарате – не укрылись вовремя в подвале? По зданию ведь объявлена воздушная тревога! Она всех, – всех касается.

И вот тут я его поймала.

– Товарищ начальник, – сказала я, – потому что знала, вы же будете ждать этот документ, он ведь очень срочный. Исполнение его связано с жизнями наших солдат и офицеров на фронте. А еще, где бы я вас искала, если бы вы сами побежали в бомбоубежище?

– Ух, и язычок у вас, ишь как повернула. Быстренько нашлась, что ответить, – улыбнулся заместитель наркома, в явном настроении и, поблагодарив меня за срочно отпечатанную справку, тут же отпустил.

Как говорится, необычайные случаи обычно повторяются. Я часто носила ему и запечатанные конверты, и открытые документы. У меня о нем осталось самое приятное впечатление. Он нам, секретарям, никогда никаких разносов не учинял.

А.С. – Какой все-таки был Абакумов: по внешнему виду, по характеру, по отношению с подчиненными?

– Красавец – вот мое обобщающее слово. Комиссар госбезопасности 2-го ранга был высокий, спортивного телосложения. У него всегда были аккуратно зачесанные назад темно-русые волосы. Его открыто смотрящие на собеседника карие глаза, прямоугольное лицо и высокий лоб выдавали сильную и смелую личность. Характером был крут, но вот что я заметила, к молодежи, хотя и сам был молодым – за тридцать, – относился с заботой, а вот начальников частенько здорово распекал. Они иногда в сердцах жаловались на него в секретариате. Но самое главное, о его порядочности говорит тот факт, что, находясь за решеткой – в следственном изоляторе, он никого не оговорил и свою вину в предательстве полностью отрицал. Недавно я прочла книгу О. С. Смыслова «Генерал Абакумов» – советую почитать. Там есть много подробностей о режиме содержания Абакумова и его поведении на следствии. В ноябре 1952 года по распоряжению министра госбезопасности Игнатьева заключенного № 15 (Абакумова) поместили в камеру № 77. Его заковали в наручники, которые снимали только во время приема пищи. Какое зверство!

Все остальное время суток арестованный сидел в наручниках. Причем в дневное время с руками за спину, а в ночное время – с руками на животе. Многие следователи пытались сломить его, но он не проявил ни малейшей слабости.

И все же заслуги его были – невозможно отрицать факт успешной работы военной контрразведки во время войны. Я думаю, это наши коллеги из «СМЕРША», руководимые Виктором Семеновичем, в буквальном смысле спасли Красную Армию от развала и паники в самые тяжелые и суровые годы войны. И еще я думаю, – это мое личное мнение, – нельзя судить человека той эпохи по меркам сегодняшнего дня, как это недавно делала быстро перекрасившаяся партийно-политическая элита. Чего стоят, например, откровения бывшего заместителя начальника Главного политуправления Советской Армии, генерал-полковника Волкогонова, ставшего сразу же после 1991 года помощником Ельцина. Но это грех его и ему подобных, отчитываться им теперь придется перед Божьим Судом. Да, ну их…

Продолжим лучше о Викторе Семеновиче.

Главной страстью всесильного хозяина Министерства госбезопасности был футбол, – он опекал футбольный клуб «Динамо». Говорили сотрудники, что ни один интересный матч он не пропускал, как Брежнев хоккейных баталий.

Причина его падения, скажу по-простому, – элементарная человеческая зависть. И старые кремлевские сидельцы с большими корнями в политике, а тем более новые, не могли простить ему того, что Сталин так близко приблизил Виктора Семеновича к себе и назначил министром госбезопасности СССР. Берия с Меркуловым капали все время на него и подкапывались под него.

Есть вина и самого Абакумова, который в последние годы из-за близости к вождю посчитал, что «взял бога за бороду». Он считал по своей простоте и прямолинейности, что в жизни у него есть два главных понятия – Вождь и его Последователь, а с остальными можно не считаться. Вот и получилось, что эти «остальные» легко подставили молодого министра. Летом, кажется, в июле 1951 года, он был снят с должности министра госбезопасности и в скорости арестован. Расстреляли его при Хрущеве 19 декабря 1954 года в Ленинграде через один час пятнадцать минут после вынесения приговора. Ему даже не дали возможности обратиться с просьбой о помиловании.

– Я все напишу в Политбюро, – успел сказать Виктор Семенович до того, как пуля попала ему в голову.

Новый вождь, испачканный кровью невинных жертв, особенно на Украине и в Москве, избавлялся от опасных свидетелей, каким был Абакумов. Руководитель грозного «СМЕРША» очень много знал о новых поводырях советских людей. В это же самое время был арестован и генерал-лейтенант Судоплатов, отсидевший по прихоти Хрущева 15 лет, как говорится, от звонка до звонка. А вина одна – работал при Берии. Но разве человек виновен, что родился в такой период?!

А.Ф. – Распространялся ли на вас сталинский режим работы? Я имею в виду с ночными бдениями и большим перерывом на обед.

– Конечно, и в войну, и до самого 1953 года мы работали с 8.00 до 23.00, а то и позже, с перерывом на дневной отдых между 15.00 и 20.00. Много вкалывали и, естественно, уставали, особенно пальцы и мозги. Как тогда говорили мои коллеги-машинистки: «Работают руки – кормит голова».

А.С. – Не боялись ходить ночью?

– А чего было бояться? Действовал комендантский час. Москва была пуста. Я жила в коммунальной квартире, – в районе Чистых прудов, – в малюсенькой комнатушке. Смело шла домой, была уверена – никто не нападет. А если и встретится бандит – патрули тут же придут на помощь. Это не то, что сейчас. Кричи не кричи – все равно тебя ограбят. Люди стали не те, ментальность здоровую потеряли. Молодежь стала равнодушна, облученная западной поганью из ТВ – кровь, пьянство, наркота, деньги, секс… Пустота. А отсюда и порог болевого восприятия в обществе понизился до нуля.

О работе наших ребят во время войны в основном врут фильмы и их создатели… Посмотрела «Штрафбат» и «Смерть шпионам», и захотелось сразу же хорошо умыть руки и лицо. Сколько в этих картинах неправдоподобия, грязи, напраслины и несправедливости, мягко говоря. Так и хочется спросить, – а кто заказывает эти пасквили? Неужели государственным чиновникам безразлично, какое пойло будет пить молодежь? Так мы скоро и Россию потеряем, как потеряли Советский Союз. У предательства одно лицо и нравы одни. Молодежь надо воспитывать на героизме, а не на мерзости… Увы, в нашем несовершенном мире гораздо легче избавиться от хороших привычек, чем от дурных…

Племянница принесла старые альбомы с затертыми и обломанными черно-белыми фотографиями. Мы долго рассматривали их. Вот она в школьные годы, потом где-то на улице Москвы. А вот Валентина Андреевна в гимнастерке с погонами старшего лейтенанта госбезопасности, орденом и медалями на груди. С разрешения хозяйки мы сфотографировали некоторые, записали несколько монологов на диктофон.

Потом заговорили о приближающейся весне. Сразу же лицо Валентины Андреевны посветлело и потеплело.

– Давайте выпьем по три чарки, – предложила она. – Сначала помянем ушедших, потом за здоровье живущих, а третью за процветание Отчизны.

Мы согласились!..

Когда подняли тост за ушедших в мир иной, Валентина Андреевна коротко всплакнула, но потом взяла себя в руки и четко произнесла:

– Выпьем за тех моих друзей по Лубянке, которые в 1941 году ушли на фронт и не вернулись. Они были хорошими мужиками, а не жупелами, какими пытаются их бедных и несчастных сегодня изобразить. Молодые, погибшие на войне, – как изъятая из года весна. А что видим сегодня – историю переписывают, памятники рушат, по могилам предков стервецы топчутся, дома, стоящие на дорогой земле, поджигают. Не по-христиански, братцы, это все… ох, не по-людски…

Чокнулись рюмками только два раза – за здоровье собравшихся и за Россию-матушку.

– Моя память держит большой список тех, кого сегодня нет с нами, – пусть земля им будет пухом, – опять она вернулась к теме павших.

Иришка сидела за столом и только внимательно слушала в знаменательный день свою знаменитую бабушку и пришедших к ней двух седовласых «молодых» ветеранов – ее коллег. Судя по всему ей было интересно послушать о зазеркалье далекой жизни, в которой она совсем не ориентировалась. Потом, когда вновь заговорили о войне и ушедших на фронт молодых оперативниках, девушка встрепенулась и промолвила:

– А Валентина Андреевна в войну и за войну тоже награждалась.

Мы взглянули на хозяйку стола.

В.Ф. – А почему мы никогда не видели у вас наград? На Дни Победы вы крепили на груди только красную или гвардейскую ленточку.

А.С. – Понимаю, вам нескромно перечислять все, чем отметила служба на Лубянке. Ну, так и быть, назовите, пожалуйста, хотя бы самые близкие вашему сердцу правительственные награды?

– Я бы вам все показала, только уже не помню, где их положила. А что касается самых дорогих, то это, конечно же, орден Красной Звезды, полученный в тяжелом 1941 году, и медаль «За оборону Москвы», которую мне вручили уже в конце войны. Они мне самые дорогие.

Время пробежало быстро и, когда стали прощаться, Валентина Андреевна смахнула передником набежавшую слезу и промолвила:

– Заходите, я вас всегда буду ждать! Мне уже осталось чуть-чуть, поэтому каждый ваш визит – это путешествие не в «терра инкогнито», а в очень знакомую страну под названием Лубянка!

Смотрел я в это время на чуть покрасневшее от наперсточных порций «Столичной» лицо нашей Валентины Андреевны и подумал, каких красивых внешностью и душой лепила «тоталитарная» система. Она их не обкрадывала нравственно, не заставляла торговаться совестью, не прививала холодного равнодушия, не втравливала в жизненную гонку за длинным рублем. Их то тяжелое время закалило морально и сделало порядочными людьми на всю оставшуюся жизнь.

Уверен, такие такими останутся до последнего вздоха…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.