ИНТЕРЕСНЫЕ ОЦЕНКИ СОВРЕМЕННИКОВ И ИСТОРИКОВ

ИНТЕРЕСНЫЕ ОЦЕНКИ СОВРЕМЕННИКОВ И ИСТОРИКОВ

Без всякого сомнения, необычный характер Александра I делает его одним из самых важных персонажей в истории XIX века. При этом разброс мнений о нем чрезвычайно широк. Например, Наполеон, уже находясь на острове Святой Елены, говорил о нем так:

"Это, несомненно, самый способный из всех царствующих монархов".

А еще он считал его "северным Тальма", актером, который способен был играть любую заметную роль. Впрочем, Наполеон и сам был актером, с той только разницей, что "актерство" Александра находилось в тесной связи с главными недостатками его характера — мнительностью и слабостью воли. Да и роли его были в основном не русского, а западного репертуара, да и разыгрывались они главным образом перед западной публикой

Кстати сказать, многие современники называли Александра "актером на троне", а А.С. Пушкин в своем стихотворении "К бюсту завоевателя" написал о нем так:

Напрасно видишь тут ошибку:

Рука искусства навела

На мрамор этих уст улыбку,

А гнев на хладный лоск чела.

Недаром лик сей двуязычен.

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни — Арлекин.

И слово "Арлекин" употреблено тут не случайно. Арлекин — это не просто шут, это одна из масок итальянской комедии дель арте, веселая и наивная, не очень ловкая и неизменно вызывающая сочувствие.

Историк Н.И. Ульянов:

"Вряд ли будет ошибкой сказать, что все обличья, которые попеременно надевал на себя этот человек в продолжение своего царствования, были театральными масками. Подобно тому как отдельным людям он стремился говорить то, что им было приятно, так и перед всем миром любил предстать в том одеянии, которое было модно".

Историк С.П. Мельгунов:

"В жизни Александр всегда, как на сцене. Он постоянно принимает ту или иную позу. Но быть в жизни актером слишком трудно. При всей сдержанности природные наклонности должны были проявляться. Не этим ли следует объяснять отчасти и противоречия у Александра? Понятно, что при таких условиях Александр производил самое различное впечатление на современников. Их отзывы донельзя противоречивы. Правда, показания современников очень субъективны, далеко не всегда им можно безусловно доверять".

Многие современники, с детства знавшие будущего царя, отмечали противоречивость его характера: человек умный и образованный, он в то же самое время боялся государственных забот, которые казались ему непосильными. Не случайно А.И. Герцен использует для характеристики Александра образ Гамлета: "Коронованный Гамлет, он был поистине несчастен".

Это определение весьма метко, если иметь в виду его нравственные переживания. Но, в отличие от принца датского, Александр умел проявить и твердость, и гибкость, а порой и изощренную хитрость.

Историк А.З. Манфред в своей блестящей книге о Наполеоне пишет об Александре:

"Ученик Лагарпа, легко усвоивший неопределенно "вольнолюбивую" фразеологию XVIII века, гибкий, превосходный актер, скрывавший под привлекательным прямодушием коварство, Александр I был и расчетливей и жестче, чем он представлялся современникам".

Тот же Наполеон отзывался о нем так:

"Александр умен, приятен, образован. Но ему нельзя доверять. Он неискренен. Это истинный византиец, тонкий притворщик, хитрец".

Австрийский дипломат Клеменс фон Меттерних еще более безжалостен к Александру:

"Не Россия нас ведет, а мы ведем за собой императора Александра, воздействуя на него простейшими доводами. Он нуждается в советах и растерял всех своих советников <…>. Не доверяет ни своей армии, ни министрам, ни дворянству, не доверяет своему народу".

И еще одна его оценка:

"Переходя от культа к культу, от одной религии к другой, он все расшатал, но ничего не построил. Все было в нем поверхностно, ничто не затрагивало его глубоко".

Граф де Ля Ферроннэ (посол Франции в России в 1820–1827 гг.):

"Я всякий день все более и более затрудняюсь понять и узнать характер императора Александра. Едва ли кто может говорить с большим, чем он, тоном искренности и правдивости <…>. Между тем частые опыты, история его жизни, все то, чему я ежедневный свидетель, не позволяют ничему этому вполне доверяться <…>. Самые существенные свойства его — тщеславие и хитрость или притворство; если бы надеть на него женское платье, он мог бы представить тонкую женщину".

Многие также отмечали, что в хитрости царя было что-то женское. Недаром шведский посол в Париже того времени граф Густав Лагербиелке говорил, что "в политике Александр тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, и фальшив, как пена морская".

А вот в России XIX века Александра называли "царственным мистиком." и "загадочным Сфинксом".

Поэт П.А. Вяземский писал о нем в сентябре 1868 года:

Сфинкс, не разгаданный до гроба, —

О нем и ныне спорят вновь;

В любви его роптала злоба,

А в злобе теплилась любовь.

Дитя осьмнадцатого века,

Его страстей он жертвой был:

И презирал он человека,

И человечество любил.

Сфинкс, не разгаданный до гроба… Так назвал императора Александра I один из наиболее проницательных мемуаристов прошлого века. И ведь точно — внутренний мир этого царя был наглухо закрыт для посторонних.

Французский писатель Анри Труайя (он же Лев Тарасов, родившийся в 1911 году в Москве) характеризует Александра так:

"При вступлении на трон он был окружен благоговейным обожанием подданных, но не оправдал ничьих надежд, не проведя в жизнь ни одной из обещанных стране либеральных реформ. Новый прилив народной любви окружил его после победы над Наполеоном, но, вернувшись в Россию из заграничных походов, он снова предал доверие нации, превратившись в самодержавного властелина. Якобы просвещенный Господом, он стал вдохновителем репрессий как в России, так и в Европе. То и дело взывая к христианскому милосердию, он создал в Европе Священный союз, а в России — каторгу военных поселений <…>.

Его называли "Северный Сфинкс", "коронованный Сфинкс", "Сфинкс, не разгаданный до гроба". Знал ли он сам, кем был? Не в том ли его трагедия, что, постоянно мечтая делать добро, он был неспособен его творить? Да, на протяжении всего своего земного пути он страшился дела, которое желал бы совершить. Опасаясь беспорядка, который неизбежно вызывает любое нововведение, он чаше всего останавливался на полдороге. Два шага вперед — три назад".

Два шага вперед — три назад? Русский издатель и публицист Н.И. Греч с этим категорически не согласен. Он пишет:

"Нет ни одной отрасли государственного управления, которая не была бы преобразована, исправлена, дополнена в его царствование; многие части созданы им совершенно".

А вот мнение прекрасно знавшего Александра М. М. Сперанского:

"Все, что он ни делает, он делает наполовину. Он слишком слаб, чтобы управлять, и слишком силен, чтобы быть управляемым".

Но, вполне возможно, что это все выдумал министр полиции А.Д. Балашов, что он просто приписал эти слова Сперанскому.

Курт фон Стединг (шведский генерал-фельдмаршал):

"Если его трудно было в чем-нибудь убедить, то еще труднее заставить отказаться от мысли, которая однажды в нем превозобладала!"

Великий князь Николай Михайлович (внук Николая I):

"Александр многое усвоил, так как был восприимчив, но усвоил поверхностно, не вдумываясь в суть дела и не стараясь понять духа русского человека. Поэтому его решения были торопливы и необдуманны, недоставало прочного фундамента".

Конечно же Александра не украшала его мнительность, помноженная на подозрительность, которая порой граничила с психическим расстройством. Его вечно одолевал комплекс неполноценности, он постоянно размышлял о некоем мистическом смысле убийства своего отца.

Анри Труайя совершенно верно подмечает:

"Александр убежден, что именно его постигла Божья кара. Каждый раз, когда судьба ополчается против него, в его сознании возникает образ отца. Александр чувствует, что отцеубийство отравляет его самые чистые помыслы, самые благородные действия. Даже победа над Наполеоном, которая должна бы принести ему непреходящую благодарность подданных, обернулась в некотором роде против него. Что бы он ни предпринимал, он не был ни понят, ни любим своим народом".

Александра бесконечно утомляли все эти, по его мнению, несправедливые упреки. Он пытался избавиться от этого, самоутверждаясь то как политик, то как полководец. Естественно, особенно трудно было ему сравнивать себя с личностью Наполеона, которого он одновременно и боготворил, и ненавидел. Тем радостнее для него были победы в походах против этого гениального военачальника. Однажды в победоносном 1814 году, проезжая сквозь ряды своих войск, отдававших ему честь, он сказал генералу А.П. Ермолову:

— В России все почитают меня весьма ограниченным и неспособным человеком; теперь они узнают, что у меня в голове есть что-нибудь.

Кстати, эти же слова он потом повторил спустя два месяца, когда союзные армии вступили в Париж.

Но в решительные минуты истории российской Александр умел быть честным и благородным. Например, в день Аустерлицкого сражения он не стал винить в поражении М.И. Кутузова, хотя именно тот непосредственно руководил боевыми действиями. Перед сражением он лишь спросил:

— Ну что, как вы полагаете, дело пойдет хорошо?

На это хитрый Кутузов ответил:

— Кто может сомневаться в победе под предводительством Вашего Величества!

Александр нахмурился:

— Нет, вы командуете здесь, а я — только зритель.

На это Кутузов лишь покорно склонил голову

Впоследствии, вспоминая об этом кошмарном сражении,

Александр писал: "Я был молод и неопытен. Кутузов говорил мне, что нам надо было действовать иначе, но ему следовало быть в своих мнениях настойчивее". После этого, кстати, Александр стал весьма холодно относиться к Кутузову: он так и не смог забыть о позоре Аустерлица, он так и не смог простить опытного полководца, который, ничего не предприняв, стал немым свидетелем главного в его жизни военного унижения.

А вот еще несколько оценок Александра со стороны его современников.

Генерал С.А. Тучков 2-й:

"Природные свойства человека, какою бы личиною ни старался он их покрывать, рано или поздно появляются. Еще при самом вступлении его на престол из некоторых его поступков виден был дух неограниченного самовластия, хмщения, злопамятности, недоверчивости, непостоянства в общениях, обманов и желание наказывать выше законов. Но таковые его поступки оказывал он наиболее против одних военных людей. К тому же старался он сколько можно менее оные делать известными, и знали о них только те, которые терпели, и свидетели их несчастья. Поэтому-то и почитали многие его достойным воспитанником славного Лагарпа, покровителем просвещения и права человечества. Но потом все узнали свою ошибку".

Генерал М.И. Богданович (военный историк):

"Ежели справедливо, что характер человека слагается и изменяется во все продолжение жизни под влиянием окружающей его среды, то эта истина может примениться более, нежели когда-либо, к необыкновенно впечатлительному Александру. Мы видим его в юности недоверчивым к самому себе, мечтающим об отречении от власти и величия, о мирном убежище на берегах Рейна. Через несколько лет, при восшествии на престол, он является твердо намеренным идти по следам Великой Екатерины, и эту решимость — следствие не мимолетной вспышки, а глубокого убеждения — видим на самом деле: в уважении к закону, в облегчении участи страждущих, во внимании монарха к человеческому достоинству. Затем, не найдя в современном обществе участия своим благим помыслам, принужденный вести многолетние войны, не успевая зорко следить за делами внутреннего управления, он убеждается на опыте, что наилучшие уставы достигают своего назначения только тогда, когда их святыня охраняется нравами. В продолжение первых отлучек за границу императора Александра лихоимство и казнокрадство достигли чудовищных размеров, и сам государь, видя несостоятельность своих усилий, как будто бы отчаивается достичь предположенной им цели. Отечественная война снова возбуждает всю его энергию: он во главе русского народа отражает Европу, ведомую Наполеоном, старается залечить раны России, освобождает Германию, покоряет благодушием сердца врагов побежденных его оружием; его голос господствует на царственных ареопагах. Но вслед за тем он отказывается от прежних своих убеждений и вместо того, чтобы вести народы к высокой цели истинного прогресса, ограничивает свою деятельность ревнивым охранением их неподвижности. Таковы главные фазисы неуловимого Протея[15], которого характер соединял в себе резко противоположные качества: христианское смирение и величавость, беспечность и кипучую деятельность, доброту и упорство мнений на счет людей, подвергавшихся его неудовольствию. Но при всех изменениях его характера господствующей чертой в нем было необыкновенное искусство обращения со всеми, умение привлекать к себе сердца всех, с кем доводилось ему иметь дело".

В поздних произведениях А.С. Пушкина оценки Александра, как правило, резко отрицательны. Например, просто убийственная характеристика дана ему в романе в стихах "Евгений Онегин":

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Но, пожалуй, больше всего недооценка Александра шла при его сравнении с Наполеоном.

Историк В.О. Ключевский пишет об Александре:

"Он был человек более восприимчивый, чем деятельный <…>. Притом это было лицо историческое, действительное, не художественный образ <…>. Может быть, следя за воспитанием Александра I и кладкой его характера, мы кое-что уясним себе в вопросе, каким образом европейским миром поочередно могли распоряжаться такие контрасты, как Наполеон, игравши"! в реакционном эпилоге революции роль хохочущего Мефистофеля, и то г же Александр, которому досталось амплуа романтически-мечтательного и байронически-разочарованного Гамлета".

Историк Н.И. Ульянов:

"В успехе Александра его актерский талант сыграл, примерно, такую же роль, какую военный гений — в возвышении Бонапарта. Но надо ли пояснять разницу между двумя этими словами? Сейчас <…> подвиг Александра выглядит пиротехническим эффектом, пустой вспышкой. Он не сделал свою страну более великой, чем она была, и даже не указал ей истинного пути к величию. За разыгранной им феерией кроется историческая трагедия России".

Великий князь Николай Михайлович (внук Николая I):

"Как правитель громадного государства, благодаря гениальности сперва его союзника, а потом врага, Наполеона, он навсегда займет особое положение в истории Европы начала XIX столетия, получив и от мнимой дружбы и от соперничества с Наполеоном то наитие, которое составляет необходимый атрибут великого монарха. Его облик стал как бы дополнением образа Наполеона <…>. Гениальность Наполеона отразилась, как на воде, на нем и придала ему то значение, которого он не имел бы, не будь этого отражения".

Французский писатель и дипломат Франсуа-Рене де Шатобриан характеризует Александра так:

"Какими бы высокими ни были достоинства царя, они в конечном счете были пагубны для его империи <…>. Он посеял там зерна цивилизации и сам же их затоптал. Население, сбитое с толку противоположными требованиями, не понимало, чего от него хотят: просвещенности или невежества, слепого повиновения царской воле или соблюдения законов, стремления к свободе или пребывания в рабстве <…>. Он был слишком сильным, чтобы стать законченным деспотом, и слишком слабым, чтобы установить свободу".

Друг молодости, Адам Чарторыйский, отмечает:

"Александр не обладал умением властвовать над умами, увлекать и наполнять довольством тех, которых он желал привлечь к себе. Ему недоставало этой способности, столь необходимой монархам".

Он же делает вывод:

"Александр <…> представлялся мне растением с тянущимся ввысь стволом, которое посадили в сухую, бесплодную почву, обрезав его молодые и обильные побеги, вследствие чего оно стало давать лишь слабые веточки и в конце концов должно совершенно погибнуть, в силу неблагоприятных для его роста условий".

А вот вывод Шатобриана:

"У императора России были сильная душа и слабый характер".

Историк В.О. Ключевский объясняет проблемы Александра следующим образом:

"Александр стоял на рубеже двух веков, резко между собой различавшихся. XVIII столетие было веком свободных идей, разрешившихся крупнейшею революцией. XIX век, по крайней мере в первой своей половине, был эпохой реакций, разрешавшихся торжеством свободных идей. Эти переливы настроений должны были создавать своеобразные типы <…>. Император Александр I сам по себе, не по общественному положению, по своему природному качеству был человеком средней величины, не выше и не ниже общего уровня. Ему пришлось испытать на себе влияние обоих веков, так недружелюбно встретившихся и разошедшихся".

И все же историк Н.А. Троицкий встает на защиту Александра:

"Масштаб личности Александра и отечественные, и зарубежные историки за редким исключением <…> оценивают невысоко — в диапазоне от насмешливых пушкинских характеристик ("властитель слабый и лукавый", "в нем много от прапорщика и немного от Петра Великого") до более спокойных определений В.О. Ключевского ("человек средней величины, не выше и не ниже общего уровня") и А.К. Дживелегова ("человек, едва возвышающийся над средним уровнем"). Думается, весь этот ряд оценок занижен, и судить об Александре надо целой октавой выше, как это сделал А.З. Манфред в книге о Наполеоне".

И вот она — та самая оценка историка А.З, Манфреда:

"В нашей стране давно уже <…> стало традицией смотреть на Александра I глазами Пушкина:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Эти чувства великого поэта к царю разделялись многими <…>. Для поколения Пушкина и декабристов царь Александр был первым врагом.

Позже Лев Толстой в романе "Война и мир" <.. > продолжил развенчание Александра I. Портрет, воссозданный на страницах знаменитой эпопеи гениальным пером, дискредитировал царя прежде всего эстетически и этически: он представал перед читателями тщеславным, слабым и лживым человеком, позером и мелким себялюбцем <…>.

Александр претендовал на роль военного руководителя и, вероятно, мечтал о военной славе. Кампании 1805 и 1807 годов показали, что у него нет к тому данных; его пребывание в армии приносило ей ущерб. Но в политической сфере и еще уже — в области дипломатии — он оказался на высоте задач <…>.

Среди монархов династии Романовых, не считая особняком стоявшего Петра I, Александр I был, по-видимому, самым умным и умелым политиком. И среди монархов начала девятнадцатого столетия он тоже был, вероятно, наиболее современным, во всяком случае, более умным и ловким политиком, чем Фридрих-Вильгельм Прусский или австрийский император Франц".

Историк К.В. Кудряшов:

" При всем разнообразии отзывов почти все они совпадают в признании скрытности и неискренности одной из основных черт Александра. Эти особенности развиты были условиями придворной жизни, среди которых протекала его юность. Любимый внук Екатерины, не чаявшей души в "господине Александре", осыпавшей его благодеяниями и прочившей, минуя Павла, в наследники трона, — он в нежных выражениях благодарит дорогую бабушку за все то, что она делала ему и что "еще намерена сделать" в будущем. В то же время, не желая восстановить против себя отца, он пишет ему самые почтительные сыновьи письма, выражая полнейшую покорность и преданность его воле. С одной стороны на великого князя влиял блестящий Екатерининский двор с его знаменитыми вечерами в Эрмитаже, где он вращался в кругу выдающихся государственных лиц, пышных придворных, слышал утонченную дипломатическую речь, смотрел новейшие французские пьесы. Противоположные впечатления накладывал малый Гатчинский двор с его суровой казарменной обстановкой, с утомительными военными парадами и вспыльчивым подозрительным Павлом во главе. Эта двойственность влияния очень рано приучила юного великого князя скрывать свои истинные чувства, заставила иметь два "лица" и развила то "двоедушие", которое отмечают современники.

Вместе с тем Александру свойственны были сентиментальность и романтизм эпохи, привитые воспитанием, ранним знакомством с философией Запада, Руссо и энциклопедистами. Внушаемое этой философией представление о тягостном бремени власти рано вызывает в нем мечту уйти от "этого трудного поприща" и уединиться с женой где-нибудь "на берегах Рейна", чтобы "жить спокойно, частным человеком, наслаждаясь своим счастьем в кругу друзей и в изучении природы". Но, развивая мысль и чувство, воспитание оставляло в бездеятельности волю, не упражняя привычки к самостоятельному труду и активному усилию. Александр остался слабоволен. Между тем русская жизнь требовала от правителя не сентиментальной романтики, а живой, деятельной любви и неустанного труда. Легко понять, к каким последствиям и душевной катастрофе могло привести столкновение подобного мировоззрения с реальной русской действительностью, с ее косностью и крепостным укладом. Одушевляемый благими идеями, Александр легко увлекался проектами государственного преобразования, но, неспособный преодолевать житейские затруднения, он при первой же неудаче опускал руки, терял веру в начатое дело, в русский народ, начинал презирать все русское и испытывал состояние той разочарованности и меланхолии, которые так характеризуют последний период его жизни.

Эта меланхолия, казавшаяся загадочной, неискренность, облеченная в форму утонченной вежливости, обманчивая готовность соглашаться с мнением собеседника не позволяли разгадать его истинную сущность и делали для современников таинственным "очаровательным сфинксом".

В связи со всем вышеизложенным невозможно не согласиться с выводами историка С.Э. Цветкова, который пишет:

"Загадка Александра заключается не в его смерти, а в его жизни. Любимый внук Екатерины — и страстный ее порицатель; ученик Лагарпа — и друг Аракчеева; сторонник конституции — и учредитель военных поселений <…>; поклонник женщин и "обольститель" мужчин — и мрачный меланхолик, нередко поступавший "крутенько"; самолюбивый самодержец, тоскующий по частной жизни; искренний мистик, презиравший светскую суету, и в то же время щеголь, не могший равнодушно вынести сплетню, что у него фальшивые икры; большой дипломат, принесший так мало пользы России, — вот те неразрешимые противоречия, которые поставят в тупик еще не одного историка. Александр, эта моральная жертва русской истории XVIII века — века дворцовых переворотов, еще долго-долго будет оставаться для нас русским сфинксом, коронованным Гамлетом, двуликим Янусом российской власти".

Данный текст является ознакомительным фрагментом.