Эпоха глазами писателя M. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Эпоха глазами писателя

M. Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Смешной и страшной предстает Россия в произведениях великого сатирика. Неужели она такой была? Неужели она была и такой? Сегодня, уйдя в восприятии прошлого от однозначных оценок, мы понимаем – Россия XIX в. была огромной и разной. Не только крики истязаемых и стон бурлаков были слышны над нею, но и народные песни, и прекрасная музыка; не только мат нищего обитателя «дна», но и «ладное» слово землепашца, и изящная литературная речь просвещенного дворянина, и святое слово Божие в храме… Были казнокрады, мздоимцы, тупые бюрократы, «помпадуры и помпадурши», но были и честные чиновники, и отдавшие жизнь служению народу земские деятели, и уникальное в мире явление – русская интеллигенция с присущими ей понятиями долга и чести…

Но ведь была и та идиотская, «перевернутая» Россия, которую изображал, увидев ее сквозь призму гротеска, Салтыков-Щедрин. Это была не вся Россия. Историю Отечества второй половины XIX в. лишь по его книгам изучать нельзя.

И, тем не менее, недостатки государственного устройства России поймешь скорее, если прочтешь несколько томов из собрания сочинений M. Е. Салтыкова-Щедрина, нежели внимательно изучишь десяток солидных монографий советских историков прежних лет. Хотя, читая их параллельно, увидишь и некоторое сходство: в отражении преимущественно негативных сторон жизни государства Российского во времена правления династии Романовых. И если сатирику «обвинительный уклон» изначально свойствен, от историков ждешь большей объективности.

Не будем забывать и об одном важном достоинстве таланта Салтыкова-Щедрина. Он часто писал о прошлом – распространенный приём сатирика, живущего в деспотическом обществе, подразумевая настоящее и фактически предугадывая будущее. Многие его произведения воспринимались и воспринимаются спустя сто лет как антиутопии… Без Салтыкова-Щедрина нам «умом Россию не понять».

В свою очередь, не зная России изнутри, т. е. не живя в России, не понять и доведенную до абсурда прозу сатирика.

Ненависть к крепостничеству в Салтыкове становится понятна лишь при совмещении его произведений (скажем, той же «Пошехонской старины») и его биографии, в которой страница детства была омрачена жестокостью к крепостным его властной матери (отец его был образованным дворянином, мать – малограмотной купеческой дочерью).

Вольнолюбие, свободомыслие у него – в значительной мере от Московского дворянского института и Царскосельского лицея, давших ему, кроме того, хорошее общегуманитарное образование и развивших интерес к литературе. Об этом периоде жизни писателя, как и о последующих, наиболее колоритное и объемное представление дадут читателю не беллетризованные биографии, а легшие в их основу мемуары современников (см.: M. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. 2-е изд. М, 1975).

После окончания лицея в 1844 г. Салтыков служит чиновником Военного министерства, участвует в кружке М. В. Петрашевского, увлекается идеями французских социалистов и пропагандирует принципы воспитания гармонично развитой личности.

В одном из первых его произведений – повести «Запутанное дело», опубликованной в журнале «Отечественные записки» сразу после Февральской революции 1848 г во Франции, власти усмотрели «стремление к распространению революционных идей», и из-за них в апреле 1848 г. Салтыков был сослан в Вятку. Принято считать, что российским писателям – от Пушкина до Бродского – ссылки были только на пользу, ибо прибавляли знания жизни и новых впечатлений. Однако дело это сугубо индивидуальное. На Салтыкове ссылка поначалу отразилась тяжко: депрессия, апатия, остановка в творчестве. Однако длившееся около восьми лет изгнание, как признавал позднее сам писатель, явилось для него и «школой жизни». Преодолев временную депрессию и будучи человеком земным, образованным и деятельным, он быстро выдвинулся в губернской администрации. По делам службы он часто разъезжал по уездам своей и соседних губерний хорошо изучил быт, психологию всех слоев населения.

После смерти Николая I и поражения России в Крымской войне – наступает эпоха смягчения политического режима, подготовки к отмене крепостного права. В 1856 г. Салтыков возвращается в Петербург. И вскоре на основе впечатлений от вятской ссылки пишет «Губернские очерки» (1856–1857) и публикует их в «Русском вестнике» под псевдонимом Н. Щедрин.

Жесткой и жестокой оказалась первая сатирическая книга Салтыкова. Провинциальное чиновничество – от мелкого канцеляриста до губернатора – предстало с ее страниц как банда жуликов, казнокрадов, вымогателей, бездельников, крепостников, бюрократов.

Чернышевский и Добролюбов были от книги в восторге. Читающая Россия – в ужасе: неужели это все о нас?

Постепенно пришло понимание специфики зрения сатирика: и о нас – тоже!

Создалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, писатель Н. Щедрин вместе с вождями революционной демократии Добролюбовым, Чернышевским, Некрасовым со страниц «Современника» и в своих сатирических произведениях клеймит все подлости в управлении государством Российским, а с другой – в качестве вице-губернатора в Твери и Рязани (1856–1862), председателя Казенной палаты в Пензе, Туле и Рязани (1865–1868) служит той самой командно-административной машине, которую обличает как писатель. Противоречия здесь, думается, нет, ибо, конечно же, не считал чиновник Салтыков всех своих коллег идиотами, казнокрадами и мздоимцами, а видел вокруг себя немало подвижников, истинных российских интеллигентов на чиновничьих должностях; и сам он, «находясь на должностях», старался хоть как-то облегчить жизнь мужика или городского бедного мещанина. Что же касается борьбы с недостатками, то вел он ее и литературными, и «управленческими» средствами. И трудно нам сегодня согласиться с недавно еще распространенной точкой зрения (см., напр., статьи члена-корреспондента АН СССР А. Бушмина) на соотношение внешней линии жизни и внутренних побудительных мотивов поведения M. Е, Салтыкова-Щедрина. Не потому он скорее всего оставил в 1868 г. службу, что не мог более выносить противоречие между служением административно-командной системе самодержавия и обличением ее в литературных своих произведениях. На службе он, подобно тысячам других совестливых российских интеллигентов, пытался приносить конкретную пользу людям, и часто это ему удавалось. Находясь на «должности», он собирал бесценный материал, служивший ему отправным в сочинении фантасмагорических сатир и антиутопий. Однако совмещать службу государству и литературное служение музе – дело хлопотное. Да и собранный материал просился на бумагу.

В 1870 г. закончена «История одного города». На этот раз, в отличие от «Губернских очерков», под увеличительным стеклом сатиры оказались бюрократы столичные. А это требовало уже определенной «маскировки»: «история» была представлена как найденная в архиве «летопись» XVIII в. Более того, и применительно к минувшему веку существовал предел для сатиры, а потому высшая власть государства Российского предстала в ней как бы в виде средней – в мундирах градочальников, а установленный ими режим – в образе города Глупова.

Имена многих из них стали в России нарицательными. И хотя современники понимали, что здесь гротеск, фантастика, преувеличение, представляющее реальную Россию в причудливом, невероятном виде, тем не менее – угадывали за героями Щедрина реальных «героев своего времени». В галерее сей наиболее зловеща и колоритна фигура градоначальника Угрюм-Бурчеева, мечтавшего всю Россию превратить в казарму, все население опутать сыском, добиться полного единообразия во всем – от одежды до мыслей. В конечном итоге «социалист» Салтыков-Щедрин создал своеобразную антиутопию – перевернутый мир вечно строящегося социализма. Хотя имел в виду конкретную эпоху – вторую половину XIX в.

Тогда в его героях узнавали одних «антигероев»: Негодяев напоминал современникам Павла I, Грустилов – Александра I, Перехват-Залихватский – Николая I, вся глава об Угрюм-Бурчееве полна намеков на Аракчеева, «сподвижника» как Павла I, так и Александра I, при этом современники часто понимали, что речь не о прошлом – о настоящем. Сегодня же мы узнаем других и вновь, как и сто лет назад, совмещаем чудовищные маски, созданные кистью мастера, и лица уже наших современников из «высших эшелонов власти» последних восьми десятилетий. И это закономерно: таков масштаб таланта. Другой вопрос: можно ли изучать историю государства Российского по писателю Щедрину? Скорее все-таки – историю литературы второй половины XIX в. Но и – историю России! Только с поправкой: как ни фантасмагорична российская жизнь, «один к одному» с литературой, тем более сатирической, гротескной, она не совмещается…

Навсегда порвав со службой, становится Михаил Евграфович в 1868 г, вместе с Некрасовым, во главе «Отечественных записок», продолжавших традиции «Современника».

Начинается самый блестящий период в творчестве писателя. На протяжении одиннадцати с лишним лет, с 1863 по 1874, он создает сатирический цикл «Помпадуры и помпадурши», герои которого стоят в одном ряду с обитателями города Глупова. И вновь придуманные писателем «имена» стали нарицательными: имя фаворитки короля Людовика XV маркизы де Помпадур послужило так часто затем используемым определением для всесильных губернаторов и их любовниц из среды губернских дам.

Русское звучание этого французского имени, по замечанию Е. И. Покусаева (см. его книгу «Революционная сатира Салтыкова-Щедрина».), так походило на колоритное «самодур», такое неожиданное по аналогии с ним создавалось любопытное соединие понятий помпы, помпезности и дурости, что чутье Салтыкова-Щедрина безошибочно убеждало, какие большие сатирические возможности таит в себе производное от «помпадура».

Историческим фоном сатиры являются 60-е-начало 70-х гг. XIX в. В общественной жизни страны это был период кризиса власти, а отсюда – правительственного либерализма и, как реакция на непрекращающийся, несмотря на либеральные мероприятия верхов, натиск революционно-демократического движения, переход к «твёрдому курсу» и, стало быть, очередной раз – к реакции. Сколько раз «проходила» это Россия! И к любому периоду в ее истории приложима сатирическая модель Щедрина, разумеется, с поправкой на время и иные реалии… Что касается «многопартийной системы» в губернии, которой управляет «либеральствующий помпадур» Митенька Козелков, то тут наступает приятное узнавание у просвещенных россиян как начала, так и конца XIX в., не говоря уже о современниках писателя. В другие эпохи истории государства Российского узнавались нравы, характерные для правления реакционного «помпадура борьбы» Феденьки Кротикова. Жизненным материалом снабдил писателя его опыт работы в Рязани, Пензе, Туле, Твери. А уж от таланта зависело создать не литературную иллюстрацию к истории России, а страшное зеркало на все времена…

«Салтыков-Щедрин показывает, – пишут С. А. Макашина и Т. Е. Сумарокова, – что происшедшая смена старых, «недостаточно глянцевитых помпадуров» николаевского режима «помпадурами» «более щегольской работы», специально приспособленными к новому курсу, на который вынуждено было вступить правительство Александра II, ни в малейшей мере не затронула самих основ существующего режима, как режима деспотического».

Сегодня, сравнивая эпохи правления различных государей из дома Романовых, мы находим в деятельности администрации Александра II немало положительного, отмечая искренность его попыток реформирования и демократизации российской жизни сверху. Однако приходится для этого делать над собой определенные усилия, ибо официальная советская историография приучала нас к одноцветному восприятию любых, самых демократичных реформ самодержавия. Конечно же, они были, с одной стороны, «половинчаты», редкие из них доводились «до конца», а с другой – какие реформы в России были неуязвимы для критики? Об этом не задумывались, и мы, подобно авторам названной выше статьи, вплоть до последнего времени нередко обращались к Салтыкову-Щедрину за аргументами для критики «кризиса верхов», утверждая, что писатель срывал «все либеральные маски, в которые рядились царизм и его слуги», забывая, что сатирик писал не столько о прошлом, сколько о будущем…

«Помпадуры и помпадурши» представляют собой цикл самостоятельных рассказов. В то же время это своеобразный сатирический «роман в новеллах», имеющий композиционную цельность (это отмечал еще А. С. Пушкин) и объединяющий пять групп рассказов. Не вдаваясь в анализ каждого, отметим отражение в них истории своего времени.

Темой рассказов первой группы служит отъезд и проводы старого губернатора, назначенного еще при «прежнем главноначальствующем» (то есть при императоре Николае I). Уже первые рассказы цикла содержат в себе замечательные обобщения черт идиотизма, присущего российской командно-административной системе. Ряд «помпадурских изречений» тут же стали политическими пословицами, дожившими до наших дней (например, «обыватель всегда в чем-нибудь виноват»).

Тематика рассказов второго цикла – приезд нового губернатора, дворянские выборы, либеральное пустозвонство губернатора. Митенька Козелков – тип нового, послереформенного губернатора, «молодого бюрократа», беспардонного болтуна. Тип совершенно замечательный и легко сегодня узнаваемый. В те же годы «преданное фрондерство» Митеньки «прочитывалось с листа». И чтоб все по-старому сохранить и одновременно – все реформировать, и чтоб во всем полнейшая революция – и в правах, и в торговле, но – при сохранении прежних идеалов и принципов. Однако наступали уже «новые времена», не требующие либеральной маскировки. И появляются новые герои (по прототипам – реакционные деятели администрации Александра II 60-х гг. XIX в.). Рисуя их портреты, сатирик все чаще использует фантастические, гиперболические, гротескные краски, заставляющие вспомнить монстров из города Глупова. Цикл также породил массу «помпадурских афоризмов», таких, как этот: «Закон пущай в шкафу стоит, а ты напирай». И напирали, особенно после 1866 г, после выстрела Каракозова в Александра II. Выстрел сей, исторически бессмысленный, противоречивший и законам человеческой гуманности, и христианским заповедям, был еще и «не в ту сторону». Ибо мог повредить лишь человека, в сравнении с его окружением, совестливого и думающего, стремящегося усовершенствовать и обустроить Отечество. «Помпадуров» же он не только не остановил, но и – напугав, озлобил, вызвал волну бессмысленных и жестоких репрессий. Современники писателя, читая, например, рассказ о таком помпадуре-карателе «Он», связывали его героя с одной из зловещих фигур тогдашней администрации – M. Н. Муравьевым («Вешателем»).

Другой герой этого цикла – губернатор Феденька Кротиков – дает современному читателю представление еще об одном распространенном типе тогдашнего бюрократа. Пройдя все стадии «либерализации», он во имя укрепления правопорядка и режима «сильной руки» широко привлекает на службу распоследних мерзавцев. «Мне мерзавцы необходимы, – говорит он, – в настоящее время, кроме мерзавцев, я не вижу даже людей, которые бы с пользой могли мне содействовать!»

В рассказах четвертого цикла («Зиждитель», «Единственный») писатель показывает, как в условиях сохранения командно-административной системы даже искренние намерения отдельных руководителей сделать хоть что-то для улучшения жизни народной неизбежно оборачиваются бюрократическим произволом и насилием. «Добрый помпадур», считал Щедрин, это «утопия»…

Последнюю, пятую группу завершает очерк цикла «Мнения знатных иностранцев о помпадурах». Здесь Щедрин шутливо пародирует нашумевшую незадолго до этого книгу маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году». Книга эта нанесла в свое время мощный удар по международному престижу Николая I. Однако содержала и немало «развесистых клюкв», невежественных и нелепых суждений о русском народе. Узнавались современниками и многие намеки: в образе «беспристрастного наблюдателя» видели историка-славянофила М. П. Погодина, отличавшегося угодничеством перед властями; в образе «К., бывшего целовальника, а ныне откупщика и публициста», узнавали В. А. Кокорева, действительно до занятий государственными делами и литературой служившего сидельцем в питейном доме. Необычайно зол и ироничен этот очерк…

«Каждый из здешних городов имеет своего главного помпадура, которому подчинено несколько второстепенных помпадуров, из которых, в свою очередь, состоит под начальством бесчисленное множество помпадуров третьестепенных, а сии последние уже имеют в своем непосредственном заведовании массу обывателей или чернь…». И далее – хлесткие характеристики, поразительно смешные сценки российской жизни, якобы увиденные заезжим иностранцем, весь тот непонятный любому, кроме россиянина, идиотизм нашей жизни… Это невозможно пересказать, это надо читать!

Закончив «Помпадуров», Салтыков начинает писать свое самое известное произведение – «Господа Головлевы». Он работает над ним с 1875 по 1880 г., создав, по мнению литературной критики, одно из лучших произведений русской прозы. Однако не будем, вслед за некоторыми критиками, торопиться узреть в романе обличение всего класса российских дворян-помещиков. Во-первых, семья Головлевых – это и просто семья с ее проблемами, сохраняющими злободневность при любой социально-политической системе. Во-вторых, анализируя варварскую психологию помещиков-крепостников, писатель создал собирательный художественный образ крепостников, а не вообще помещиков и не вообще дворян. Семья Головлевых – модель не столько классовая, сколько психологическая, модель взаимоотношений людей в ситуации «пауки в банке». Тема вечная, решена она писателем гениально. И было бы исторически неверно подходить к такой теме с вульгарно-социологическими клише. В то же время Головлевы – еще и конкретная семья с приметами времени, семья разоряющихся помещиков, пример саморазложения жизни вымороченного рода. Но это не все русское помещичье дворянство и далеко не все их проблемы. И вряд ли целесообразно читать роман сегодня как пособие по истории пореформенной России, стремясь вызвать у себя «чувство глубокого нравственного и физического отвращения к владельцам «дворянских усадьб». Возбуждение в себе классовой ненависти не помогает в постижении нашей противоречивой, но многоцветной истории… Тем более, что в гениальном романе есть попытка понять любого человека, даже носителя зла, через постижение сформировавшей человека среды, есть попытка к созданию сатирической трагедии, а не комедии, есть, наконец, идея внеклассовой, надклассовой морали…

В апреле 1884 г. «Отечественные записки» были закрыты – за содействие революционному движению.

Писатель тяжело переживает эту катастрофу. Он публикует свои произведения в других изданиях, пишет последнюю свою книгу – «Пошехонская старина». Дописав заключительные ее строки (в марте), он умирает в апреле (10 мая по нов. ст.) 1889 г.

Замысел этой книги, своеобразной хроники событий полувековой давности, не случайно сформировался у него в 80-е гг. В сатирическом цикле «пошехонских рассказов» он создает некую перекличку эпох.

Россия не раз переживала эйфорию идеализации прошлого. В рассказах Салтыкова в самоочевидно дурацких историях иронично прославляются патриархальная простота и сердечность былой эпохи, когда жили на Руси честные городничие и добродетельные предводители дворянства, бескорыстные чиновники, нелюбопытные почтмейстеры и т. д.

Эпоха пошехонских рассказов – это эпоха Александра III с его линией на возврат «забытых традиций», взятой им после убийства народовольцами Александра II. Уже 8 марта 1881 г, через неделю после гибели отца, новый российский государь «играет отбой» его политике, реформы предшествующего десятилетия объявляются «преступной ошибкой». Активно ратует за возвращение к «добрым старым временам» реакционный журналист M. Н. Катков. Начинается период контрреформации. Разумеется, в чистом виде времена Николая I противники реформ Александра II вернуть не могли. Однако стремление это – примета времени, окрасившая созданное писателем «житие» Никанора Затрапезного, вдумчивого и наблюдательного свидетеля «расцвета» патриархального Пошехонья.

Благодаря таланту сатирика, Пощехонье становится символом общей «дикости и варварства» России, и не только, конечно же, времен Александра III, ибо, как почти всегда у Салтыкова, «Пошехонская старина» – немного и антиутопия…

Наиболее примечательное, для современного читателя, в этом произведении – сам процесс формирования и пошехонского помещика, и пошехонского «раба», формирование личности в атмосфере Пошехонья, не предназначенной для вольного дыхания. Однако и атмосфера Пошехонья с ее заземленностью и бездуховностью, и судьба конкретных пошехонцев – тех же молодых Затрапезных, – все это опять же антимодель человеческого существования, приложимая к любой эпохе. И, как в любые времена, в салтыковском Пошехонье 80-х гг. XIX в. живет надежда на «полный жизненный переворот». Романтик-социалист в молодости, Салтыков-Щедрин к концу жизни уже не верит в способность революционных переворотов изменить российское Пошехонье. Лишь переворот в душе может разбудить зачатки «общечеловеческой совести» (перекликается с этим термином писателя идея наших дней о приоритете общегуманистических ценностей) в юном Никаноре Затрапезном. Лишь эта «общечеловеческая совесть», самостоятельно развитая в душе, спасет человеческое в человеке.

Меняясь вместе с Россией XIX в. и во многом изменившись к концу жизни и как писатель, M. Е. Салтыков-Щедрин сохранил веру в идеи всеобщего братства, всеобщей социальной гармонии, обновления России. К концу жизни он понял, что достижение этой гармонии возможно, но не через социальные перевороты и потрясения, а через революцию духа.

И, наверное, далеко не случайно главный герой последней книги Салтыкова-Щедрина наделен именем Никанор, что в переводе с греческого означает «предвидящий победу». Ибо «Пошехонская старина» – это книга, рассказывающая о прошлом во имя настоящего и будущего.

Чтение произведений сатирика, жившего столетие назад, книг об этой эпохе и воспоминаний о нем и об эпохе современников оказывается в XXI в. занятием необычайно поучительным. Как и в целом занятие историей, такое чтение помогает понять не только прошлое.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.