Глава 6. Семейный круг

Глава 6. Семейный круг

ПАТРИАРХАЛЬНАЯ СЕМЬЯ

Центром мира, столпом мироздания, защитой от бед и напастей, источником радостей и горестей была для крестьянина семья. Мы сегодня и представить не можем, какое колоссальное место в жизни крестьянина она занимала. В ней он рождался, трудился, праздновал, горевал, умирал.

Патриархальные русские семьи были многопоколенными, они включали три-четыре поколения родственников, даже в первой трети нашего века в них порой жили три, четыре семьи с детьми. Сложившаяся за века стройная система взаимоотношений в семье позволяла успешно избегать конфликтов, умело распределять труд ее членов, сохранять детей. Чем больше мужиков в семье — тем она богаче, тем легче избежать голода, тем больше скота она может иметь, тем лучше удобрить свою землю, а значит — получить хороший урожай.

Как на большой фабрике, труд членов семьи распределялся очень тщательно, дифференцирование в зависимости от пола, возраста, склонностей. Важнейший принцип — посильность труда. Но все нити управления в такой семье сосредоточивались в руках одного человека — хозяина, как правило, старика — отца взрослых, женатых сыновей. Подчинение было беспрекословным и полным. Вспоминает Наговицына Прасковья Лукьяновна (1904), крестьянка: «Раньше вставали в 3 часа, боялись, что мало работы сделают, на работу были жадны, даже старые просились на работу. У меня семья была большая, много братьев. Хозяин был один в дому. Если он идет, то все замолкнут.

Были нежадные, не ругались. В деревне Сусеки, через поле, там недружно жили, а мы дружно. У меня у самой 8 ребенков было, всех в войну вытащила. Никуда мы не ходили, окромя Кирова да райцентра. Всю жизнь даже в кино не сходила, все работала».

По мысли старых крестьянок, настоящая семья — именно большая патриархальная семья. «В семье нас семейно было» (М.К. Казакова, 1905).

20-е годы для такой семьи — время относительного благополучия. НЭП!

«Семья у нас была большая: три брата и две сестры. Была одна лошадь, мелкий скот, две коровы. Все работали с утра и до вечера. Имели масляный завод, водяную мельницу. У нас в семье мать уважали и боялись. Все деньги она хранила, а жили мы неплохо. Отец делал деревянную посуду: чаруши, кадки, блюда и еще вил веревки. Ездили по воскресеньям на базар, продавали. Учился в церковно-приходской школе полтора года. Даже за хорошую учебу дали Евангелие. Но отец учиться не дал, надо было работать. Земли была своя полоса. Все обрабатывали сами, пахали сохой на лошадях, жали серпами. Все работали с малолетства, а зимой женщины пряли пряжу и ткали новины. К 1928 г. мы жили хорошо. Имели около 500 пудов зерна, было вдосталь всего: гороха, гречи, проса; много копали картошки — пудов с 200 само мало, много сена косили. Все это нам досталось большим трудом. Ежегодно удобряли навозом паровое поле, мы ведь были хозяевами своей земли. В деревне народ ожил, повеселел» (Ф.П. Втюрин, 1904).

Крестьянское трудолюбие, воспитываемое в семье, было величайшей ценностью нации. Смысл, счастье жизни были не где-то далеко, а здесь — в своем труде!

«А вспомнишь, как работали?! Все успевали. А ночью молодые девки на себя работали. Деньги-то надо на одежду. Кустари у нас ездили, к домам подъедут со шкурками беличьими. Вот я и брала хребтовые пластины. Сшивала бунты. До 5 сотен бывало сшивала. Надо сшить 26 рядов. А потом из этих бунтов манто богатым шили. У меня манта не было: шибко дорого. А за работу платили копейки. 25 копеек с сотни. Родители знать не знали, как девок одевать — заробишь и купишь. А вот еще интересно. Если раньше — Бога боялись, стариков почитали, работали с утра до ночи, а жилось весело. Злости ни на кого не было. Вот я всегда думаю, сколько у прежних людей было терпения… Умели все переносить. Неученые мы были, а хорошо жили» (Е.И. Платунова, 1900).

Приучали к тяжести посильного труда постепенно, но с очень раннего возраста. Работать было так же естественно, как дышать, ходить. Дико было, если кто-то отлынивал от работы. «Сейчас, когда парни до 20 лет бездельем маются или на мотоциклах гоняют, это ужас. Раньше такого не было. Только сил наберешься, разуметь начнешь что к чему — сразу и идем работать. Кто в поле, кто куда. Я теленков поила, кормила, ухаживала. Конюшила лошадей — уже побольше была. Жить было трудно, а жили веселее, чем сейчас».

В 30-40-е годы труд превратился из радостного (на себя) в принудительный, неоплачиваемый (пустые трудодни) и порой бессмысленный.

Мир крестьянских забот был многообразен. Хозяин в семье должен был обо всем позаботиться вовремя. Ответственность за жизнь семьи лежала на нем. Характерно в этом отношении письмо с фронта крестьянина Федосея Павловича Преснецова (1904–1945) своему двенадцатилетнему сыну (орфография сохранена): «1942 года 23 июня. Здравствуй мой дорогой сыночик Виктор Федосеевич! Спешу сообщить тебе, что твое письмо получил, писанное 17 июня, а так же получил от дочки Гали писанное 16 июня и спешу дать вам ответ, так же до этих писем получил от дочки Анюты 2 письма и от сестриц Любы и Анисы сразу 4 штуки. А теперь очень вам всем благодарен Виктору, Галине, Анюте и тебе Таисья Васильевна. Дорогой сынок как нибудь работай в колхозе зарабатывай трудодни, только через силу ничего не поднимай не порти сам себя слушайся мамы, я приду домой тогда ты отдохнешь я тогда тебя понежу тогда поиграем, а теперь такое время если будешь плохо работать то у вас совсем на будущий год не чего будет ести. Живите, не ссортесь с сестрами и с мамой, ты сам Виктор будь за хозяина, я тебе доверяю, экономь все начиная с дров, дрова летом хорошие не топи, а привези из лесу сучьев или насобирай сухарнику, а которые есть еще дома их береги зимой свезешь в город, деньги дадут, нужны на расходы по хозяйству. Так же сейчас позаботься о керосине и сам съезди в город, через Таню достань соли и керосину пока сейчас можно достать свободнее чем будет зимой. А поросенка хоть в июле или в августе, а купи обязательно, только хорошего, может придется будет кормить зиму. Дочка Галя пишет, что кушает молоко и масло и яйцо это хорошо я теперь Галина не кушал молочка и маслица как уехал из Борового хочется да где я возьму денег нет, молоко хотя здесь носят продают 15 рублей 1/2 литра. Кушайте с сестрой Маргаритой да растите здоровые крепкие и большие, я может быть и вернусь домой тогда еще поживем с вами. Ты Таисья пишешь, как я здесь живу — хлеба дают 200 грамм, суп и черпушка каши, как у нас дома есть поваренка эмалированная которой черпаеш суп. И на ужин хлеба 200 гр. и суп, сахару 25 грамм и чай. Вот и все что получаю на день и живу обедаем в столовой все время. Завтрак в 6 часов утра обед в 2 ч. дня и ужин в 7 ч. 15 мин. вечера, а то и позднее… Ну пока до свидания целую всех крепко. Спасибо сынку Виктору Ф., доченькам Анюте и Галине и тебе Таисья за письма которые я получил от вас, благодарю. Да ты сама писала что пошла бы на работу в с/совет, если сама пойдешь то тебе паек дадут на всех детей если сможешь то устраивась сама, а Виктор пусть работает в колхозе. Передай привет от меня теще Ирине Григор., Васе с Лидой и сестренкам Любе, Анисе и Сане… Ну пока до свидания. Всем спасибо за письма, будте все здоровы. Остаюсь пока здоров твой Федосей».

Поддерживать спокойную, дружелюбную атмосферу внутри большой крестьянской семьи — дело непростое. Все-таки и взрослые сыновья, и их жены — все были людьми разными. Одним лучше удавалось одно, другим — другое, а сравнения в таком общежительстве были неизбежны. Неизбежны были и обиды, ссоры, разделы и выходы. Все-таки 1920-е годы — время для большой семьи позднее. Но даже тогда умели смягчить разногласия шуткой, смехом. Мужицкий здравый смысл, единоначалие еще помогали решать многие проблемы большой семьи. Е.Т. Дорохова (1912): «Вот так и жили все. И не тесно было. Вот семья была 14 человек и не ругался никто. Всем хватало места. И не ссорились никогда. Ну, когда там поссорятся из-за чего-нибудь, из-за работы из-за какой или из-за чего-нибудь еще. Но до драк не доходило. Были у дедушки 2 невестки: тетка Клавдия и моя мама, Мавра. Они через неделю менялись работой. Одна стряпала хлеб, а вторая ходила за скотом. Вот пройдет неделя, и они меняются. Мама хлеб хорошо стряпала, хлеб у нее хороший был и вкусный. А у тетки Клавдии от хлеба корки отставали. Сколько ее бабушка ни учила, все без толку. А дедушка у нас был забавный. Он первый всегда начинал резать хлеб. Отрежет ломоть — корку, а внутри-то пусто. Вот туда-то и сложит все ложки. А когда Клавдия на стол накрывает, то в первую очередь на стол — каравай и ложки. А когда все готово, дед вдруг скажет: «А ложки-то где?» Да тут были. Посмотрят на стол, а ложек-то действительно нет. Все ищут их, а след-то их простыл. Вот тут-то дедушка и скажет: «Ну-ка, Клавдия, посмотри, не съел ли их хлебушко?» Тут все ясно станет. А Клавдия стоит да плачет: «Вы Мавру не ругаете, а меня постоянно!» А дед на это ей говорит, что все нужно делать хорошо. Кто же будет есть такой хлеб? Уж учила ее бабушка, учила, а так Клавдия и не научилась. Уж тоже намучалась она, бедная. Муж ушел на фронт и оставил ее с семерыми ребятишками. Люди жили сами, каждый своей семьей. Какая семья ведь. В семье, там если уж хозяин дедушка был, чё дедушка прикажет делать — все подчинялись ему».

ХОЗЯИН

Только хозяин семьи держал в своей голове все мельчайшие детали хозяйства, определял каждому работу. Впрочем, взрослые дети слушались и матери-хозяйки. Подчинение родителям очень часто было абсолютным и беспрекословным. Михаил Родионович Новиков (1911): «Вот сейчас с какого класса курить-то начинают? Лет с 7–8. Курят парни, ладно, а девушки-то, туда же. А спросили бы раньше у 30-летнего парня, который уж женился и себе на хлеб зарабатывает, почему он не курит. Знаешь, что бы он сказал? «Мамы боюсь!» Вот как почитали родителей-то. А отца-то как боялись! Отец — это глава семьи, все вопросы решались им единолично. Вот сидим утром за столом, он каждому на весь день работы надает, и попробуй, не сделай! Он вернется домой, чтоб ни в доме, ни во дворе, ни во хлеве ни одной соринки не было. Все вылижешь к его приходу!»

Трудовой потенциал такой семьи мог быть очень значителен — вместе они, действительно, могли горы свернуть — и новый дом поставить, и залежные земли распахать, и луга осушить. В такой семье прочнее была вера в будущее, она легче проходила через многие тяготы и испытания.

Анна Архиповна Новикова (1909): «Было у нас 19 человек: у прадедушки — 3 сына, они женаты, у дедушки — 3 сына и так далее. Но хозяин — прадед. Он раздавал утром работу, он все знал о своем хозяйстве. Утром, бывало, собираемся на работу — все лапти перепутаем, ну представь — 19 пар лаптей! Так брат у меня вот что придумал: шест приколотил к стене и лапти вешали на этот шест, очень удобно и ничего не путалось и не терялось. Много было неграмотных, но все знали наперед, наверно, через веру в Бога».

И тем не менее раздел большой семьи, выход из нее взрослых женатых мужчин был неизбежен в XX веке. А.А. Марков (1925): «В детстве я жил в большой семье. Дед был очень суровый и иногда даже обижал отца, не говоря уже о бабушке и матери. Мы его боялись. Все вопросы решал дед, его слово для нас было законом. Когда он нервничал, мы все прятались. Самостоятельно бабушка не принимала никаких решений. Отец высказывал свои мнения и был недоволен дедом. Однако домостроевскую жизнь в доме сломить не мог. Он отделился от деда и построил свой дом на окраине деревни, где мы жили с мамой, тетей и пятеро ребятишек. Морально стало жить легче. Отец был добродушным, трудолюбивым и жалел нас, детей, и маму».

Конечно, были и наказания младших в семье, свои симпатии, антипатии, были и просто страх перед старшими, боязнь наказания. «Детей воспитывали только в работе: с малолетства приучали мыть полы, посуду, ухаживать за младшими братьями и сестрами. Дети боялись своих родителей, слушали и почитали их. Отец, чуть не так — ремнем. У нас в семье отец пошто-то часто бил брата — не любил его. Помню, брату было лет 16–17. Он ушел на сеновал, лег там и уснул; а отец давай искать его. Нашел, да давай ремнем полысать. Брат вырвался — на лошадь, да и угнал в лес. Отец за им побежал, да разве догонишь. Пока отец бегал — искал его по лесу, брат домой пригнал. Сидит, ждет отца и боится. Потом отец вернулся, бить больше не стал, помирились. Мать пристала за брата» (А.В. Лузинина, 1907).

ЖЕНЩИНЫ

Мужчина был работником в поле, в лесу, в отходе, — а вся работа по дому лежала на женщине. Нам трудно и представить, сколько сил и времени требовал уход за скотом (лошадь, корова, овцы, птица…).

«Мужчина-то добытчиком был, ну а на женщине весь дом был. Весь день у скота. Все время в хлеву, скотину кормили, детей. Все с грязным подолом» (З.С. Медведева, 1914).

У женщины в семье была своя работа, в которую мужик не вмешивался, но и женщина мужскую работу не делала. Великая Отечественная война все смешала, все хозяйство легло на баб. Вряд ли жестко патриархальный стиль в отношениях между мужчиной и женщиной внутри семьи начала века нам сегодня понравится. Но для начала века он был естественным.

«Отношение с женщиной было самое простое. Муж говорил своей жене "ты", а она ему "вы". Он называл ее "баба", а она его по имени-отчеству. Когда он с ней заговаривал, она отвечала, когда он молчал, она не смела спрашивать. Жена своего мужа боялась, считала, что поставлен он над нею законом божеским. Мирному житью ее это не мешало. Грамоты мы не знали, учили грамоте, когда в колхоз вошли. Женщин-то в доме много было, семейно жили. Так свекровка-то у печи, а сноха и золовки поденно стряпали. А когда не стряпает, так прядет сидит. Никто без работы не оставался» (А.А. Пырегова, 1900).

В большинстве семей в отношениях между мужем и женой царили согласие и понимание. Но и применение силы (наказания) к жене чем-то чрезвычайным не считалось. Это тоже было нормой, но не для всех семей. «Хвостали мужики баб своих. Нахвощет отец мать, вытолкнет на мороз, а мне ее жалко, хоть и не родная. А отец отойдет немного погодя "Зови!" А мать на печь залезет и не гукнет. Напротив нас дядя Сергей, как начнет, выгонит всю семью на улицу. Одну только дочь Маньку любил. А уж позднее совесть появилась у них, не смели уж бить баб-то своих».

Считаться с мнением женщины в семье стали лишь с 30-х годов. «Женщины в семье, конечно, были бесправны, полностью покорялись мужу. У всех куча ребенков. У меня был дядя, так он, прямо сказать, издевался над своей женой. Однажды ехали мы из города: я, он с женой — с базара. Дядя купил новые лапти и отдал жене, положи, говорит. Она оставила их на бревне, где мы сидели — отдыхали. Он прекрасно видел, что она забыла положить их в телегу, но ничего ей не сказал. Отъехали километров восемь, он и спросил: «Где лапти?» Жена поискала, конечно же, не нашла. Дядя ссадил ее с телеги и говорит: «Иди пешком обратно и принеси!» Жена ушла обратно на базар, зная, что домой вернуться без покупки нельзя, заняла денег у знакомых купила новые. Пришла обратно домой пешком. В 30-е годы женщины стали ходить на собрания, учиться грамоте, стали более самостоятельные. С ними уже стали больше считаться» (Н.П. Устинов, 1918).

Впрочем, единовластие отца 30-е годы еще не поколебали. «Я всегда подчинялся родителям, не разбираясь, прав отец или нет — но он отец. В основном ведь боялись отца. Поэтому дома как-то всегда царили мир и покой, не было ругани и ссор» (он же).

Женщина зависела от мужа и экономически. Пусть редко, но встречались и случаи просто варварского отношения к женщине. «Отношение к женщине в некоторых семьях было прямо варварское. Ругали жен, дочерей, выгоняли на мороз, били чем попало. Весь доход был в руках главы семьи. Женщина без разрешения мужа пятака не могла использовать. Если она пойдет в магазин, муж точно подсчитает, сколько фунтов ей того-то, того-то купить и денег даст в обрез. Прав у нее никаких не было, а работать заставляли больше. Если муж или сын пьяный вернется, прячется по чуланам да подвалам. Это больше было до 30-х годов. Приведу один пример. При строительстве дома, подымая бревно на сруб, женщина нечаянно упала па землю, ее придавило бревном. И муж, даже будучи в трезвом виде, начал ее, лежащую под бревном, избивать: пинать ногами и бить попавшей под руку палкой» (И. И. Зорин, 1918).

Характерны и такие высказывания: «Отец мой был суровый, неграмотный. К своей жене, моей матери, относился грубо. Суп сварит — он свиньям выльет, ярушники испечет — под порог сбросает. Закона на женщину не было, была рабыня, и все. Боялась мужа со взгляда». «А разве женщина одна многое может? Чтоб хозяйством управлять, мужские руки нужны. Хорошие мужики и жен жалели. А вот, помню, был у нас сосед такой, Иваном звали, так он как пьяным напьется, так и избивал свою жену, а потом за ноги ее привязывал — вниз головой. Как она бедная терпела все это? И ведь ребятишек у них было восемь человек. Раньше женщины мужчин боялись, угнетенные были. Женщина и не хозяйка в доме была, всем муж руководил. Она знала только горшки, ухваты, детей рожать да за скотом смотреть. А уж позднее женщины волю себе таки взяли» (Т.А. Шубина, 1919).

Развитие всеобщего (пусть начального) образования, развившаяся экономическая самостоятельность женщины серьезно повлияли на расстановку сил в семье. «Женщины в 20-е годы дома сидели, боялись мужу слово поперек сказать. Били их мужья сильно. А потом, когда сами работать начали, так уж не так от мужа зависеть стали, так могли и слово свое сказать. А я хорошо со своим мужем жила, я ведь образованная была, 7 классов окончила, да и работала все, муж на меня не смел больно-то ворчать. Да может еще, что любил меня».

Сказывалось на отношении к женщине, вероятно, и то, что землю даже в 20-е годы не везде делили по едокам, а делили по количеству мужиков в семье. Естественно, что и основным кормильцем семьи был отец с сыновьями.

Случаев варварского, жестокого отношения к женщинам все-таки было немного. Но они были! Евдокия Ильинична Старикова (1911): «У меня тетка выходила замуж у Зубиных в деревню. Муж ее бил, запихал в печку и заложил дровами. Она как-то выкарабкалась оттуда. Пошла доить корову. Он с сарая сбросил сутунок ей в голову. Она у коровы и умерла. Никто не искался.

Из Прокопья взяли молодушку тоже в нашу деревню, убили. Она и полгода у них не прожила, вот не полюбили, и все. А мастерица какая была, на всю деревню славилась. Когда ее убили, лесину выворотили из дому и под лесину положили, обратно задвинули. Раньше ведь женщин не считали за человеков». И все же молодая семья была сильна ладом мужа с женой.

СТАРИКИ

Коренным образом изменилось к 40-м годам и отношение к старикам. Старики и старухи, полные хозяева своем доме, хранители традиций, вершители дел на деревенском сходе, совершенно исчезли в 30-е годы, они не вписывались в новую систему хозяйствования, нравственных ценностей, обучения молодежи. Между тем регламентация домашних дел в доколхозной (дореформенной) деревне была мельчайшая, порядок при выполнении их соблюдался строжайший. Вот как об том вспоминает Катаева Анна Николаевна (1908): «А то считался в семье главным? А как? Отец — старик, раньше ведь старики командовали. Чего делать, говорил старик. Все соберутся, отец и говорил, где работать. Старики командовали и старухи. Старухи они по хозяйству говорили чего делать. Это теперь всех старух забросили, а раньше почитали. Ну-ка, скажи ей слово, так она тебе! Не обрадуешься. У них в доме бабушка ила. Ослепла, 20 лет не видела (до самой смерти). Так баню истопят, а Афоня все ее носил на себе в баню. Мыли ее. Выводилась, слепая, над всеми ребенками. Она и коров ходила доить. Афоня раз, маленький еще был, посадил ее доить-то под быка. «Дои-ка, бабушка!» (смеется). А родители узнали, выпороли».

Уважительное отношение культивировалось не только к своим старикам (старшим в своей семье), но и вообще ко всем старым людям. «Стариков раньше почитали, все их спрашивали. Пойдут во двор: «Тятенька, какое сено бросать?» «Маменька, заварку корове делать, которую муку брать?» А теперь разве спросят чего у старухи? Сойдутся, и на квартиру уходят, а если свекровь или отец пришли попроведать, дак они говорят: «Леший принес». Только бы старики валили им деньгами да мясом. Не только родителей, раньше всех старых людей почитали, здоровались со всеми, поперек слова не смели сказать. Как старик скажет, так и будет. Слушалася молодежь» (А.А. Опалева, 1915).

Старики в деревне выполняли функции своеобразного общественного надзора. «А вот с какими почестями к старикам относились! Идет старик по деревне — лучше бы куда с дороги отвернуть. Поди не так поклонишься, или чё не так оболочено. Всем еще из ребят строго наказывают и учат, как надо им кланяться, здороваться. Одним словом, почитали стариков и слушались. Уж слова не переставишь» (Е.И. Платунова, 1900).

Старики были очень внимательны ко всему, что происходило в деревне, формировали общественное мнение. Были очень внимательны к детям. «Такой пример, как нас маленьких заставляли почитать старших. Через дом от нас жил купец Иван Николаевич Рыбник. Раньше ведь как здоровались — фуражку за козырек и кланялись. Так вот: он шел и поздоровался со мной. А мне 8 лет было — я не заметил. Тот пожаловался (проклятый купец!) отцу. Он снял с меня штанишки — а дальше, я думаю, ясно. И в 80 лет все еще помню» (М.В. Сурин, 1902).

Вместе с тем старики делали по хозяйству много мелких неотложных дел, нянчились с маленькими детьми, трудились посильно, даже сдав хозяйство сыну. Впрочем, нередко их советы, поучения вызывали вполне понятное раздражение детей. Не случайно народная поговорка гласит: «Есть старик — так бы и убил, нет старика — так бы и купил». Старик в семье, действительно, был незаменим. П.Д. Колотова (1909) рассказывает: «Без стариков вообще нельзя обойтись во многодетной семье. У кого не было их, в дом приглашали жить чужую одинокую старушку, чтоб она нянчила детей. У старика в семье всегда было дело: он рассказывает внукам, сказки, слепит тютьку из глины, выточит веретенце, насадит ухват, сплетет лапти, невестке смастерит шкатулку…»

Старики были часто ближе к малым детям-внучатам, чем к своим родным сыновьям и невесткам. Различали, впрочем, дряхлых стариков, которые уже почти ничего не могли делать и требовали ухода и старых стариков, которые по дому были еще полезны в меру своих небольших сил. Люди к старости тогла физически израбатывались сильно и старели раньше, чем сейчас. Н.Ф. Ситников (1926, д. Зуи): «Были в деревне и дряхлые старики. К ним относились почтительно, спрашивали совета, к которому прислушивались. Зимой они обычно лежали на печке, а летом сидели под окнами на завалинке. Старухи ходили в лес за грибами, за ягодами и пекли хлеб каждый второй день».

ВЕЧЕРКИ И ПОСИДЕЛКИ

Обращает на себя внимание высокая культура ухаживания, жившая в русской деревне. Существовали традиции знакомства молодежи из близлежащих деревень. Парни и девушки в совместных играх, хороводах, танцах учились тактичному и ласковому отношению друг к другу в предбрачный период. Для молодежных игр отводились особые места в селах. «В каждой деревне свои любимые хороводные песни. Девушки и парни в праздник водили хороводы на особом месте. Невдалеке ставили скамьи для тех, кто приходил полюбоваться на молодежь, посмотреть игры. Песни были специальные, хороводные, другие петь нельзя было».

Тщательно разработан на такого рода игрищах был этикет знакомства, общения парня и девушки, которые нравились друг другу. «В праздники собиралось у нас неизвестно из скольких деревень. Молодежь в кругу. Тут девки липатские, дальше наши девки, там за нами сапроновское звено, там еще какие. Ну и вот они даже две песни поют — велик круг-то. Тут одна деревня поет песню, там другая. А зимой вечерки все устраивали. Собираются парни, собираются девки — играют. Всякие игры. Гармонисты свои. Пели. В почту, например, играли. Так вот девка сядет, а парень за ней стоит. Девка топнет, парень спрашивает: «Кто тут?» Девка: «Почта!» А он: «Зачем?» Привезла то-то, скажет. Платок носовой или еще что. Парень: «А кому это, кому?» Ну, а она позовет, извеличает кого-то (по имени-отчеству). Тот приходит, они поцелуются. Он сядет на это место. И дальше снова. В «соседа» играли. Опять, знаешь, парни играми девок разберут, и вот ходят две девки спрашивают… Менялись кавалерами-то, кто люб, с тем и останешься. А частушки наперебой пели друг дружке, она тебе так, а ты ей так. Ну и играли всяко-всяко. Целый вечер. «Хрены» пели. Ну это так. Все на лавках сидят, а две девки водят парня, поют: «Кто тебя садил, да кто поливал?» — «Садил меня Иван, поливал Селиван, Селиванова жена близко к городу жила. Хрен ухаживала, огораживала. Хрен расцвел, все плоды развел». Подведут парня к девке: «В город по капусте, в терем по невесте. Кто женится?» Вот такой-то женится, его назовут, извеличают. К которой девке подведут, ее назовут. «Дело ли, ребята?» — «Дело!» И этого парня садят тут. А потом другого парня берут и опять — к девке. Как же выходить за того, кто не нравится. Я, милый мой, хоть верь, хоть не верь, за двадцать второго жениха вышла. Вот сколько у меня было сватов. От одного парня раз пять приходили сватали» (К.В. Белякова, 1906).

Строго-настрого запрещалось приходить на такие праздники пьяным. «Пьяный кавалер был всеобщим посмешищем. С ниц, ни одна девушка плясать не пойдет», — это общее мнение. Молодежь хорошо знала друг друга во всей округе, включавшей порой два-три десятка деревень. «Раньше можно было выбрать кавалера. А сейчас им, молодым, и встретиться негде. А вот мы в Троицу раз сосчитали: с 22-х деревень парни приходили» (А.Н. Евдокимова, 1913).

Излюбленным времяпрепровождением деревенской молодежи 20-30-х годов были вечерки, проводившиеся зимой по очереди во всех домах деревни, а летом прямо на улице. «Веселый был раньше народ. Собиралась молодежь у какого-нибудь хозяина, хозяйки, чаще одиночки. И почти всю ночь танцевали и играли. Сколько было веселья! Танцевали «двенадцать» (это двенадцать разных фигур), прохожую, коробочку, краковяк и другие танцы. Особенно нравилась игра «соседушки». Легче можно было познакомиться с какой-либо девушкой. Парни-то из соседних деревень шли. Рассаживались все по лавкам попарно (парень с девушкой). Если ты оказался один, тебе посадят любую девушку. Выбирался разводящий, который тоже ходил с девушкой. Они подходили к каждой паре, и «разводящий» спрашивал парня: «Доволен или нет?» То есть доволен своей соседкой или нет. Если доволен, можешь с девушкой всю игру сидеть и занимать ее. Если не доволен, тебе разводящий оставляет свою, а твою уведет» (А.В. Нохрин, 1917).

Зачастую, для порядку, на вечерках присутствовали и пожилые женщины. «На вечерки ходили. Парни, девки соберутся и пляшут. Круг во всю деревню — это молодежь. А бабы песни долги поют:

Мамушка, мамушка,