ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

В тот год, когда Дмитрий возвращался из Копорья, в Москву явился городецкий князь Андрей; Объезжая свой удел, он решил наведаться к Даниилу. Больше двух лет не виделись, с той самой поры, как овдовел городецкий князь. Случилась с его женой беда: накрыла ее глыба льда, свалившаяся с крыши хором.

Узкими улочками, объезжая рытвины и колдобины, зловонные по весенней хляби, князь поднялся на холм и через открытые ворота въехал в Кремль. Говорили, что именем этим его назвал еще князь Юрий Долгорукий за стены и башни, сложенные из леса векового, строевого - кремлёвого.

Минуя всяческие строения - монастырские, церковные, хоромы боярские, - князь направил коня к княжьим палатам, к Красному крыльцу, украшенному резными балясинами.

А навстречу Андрею уже торопился младший брат Даниил, в рубахе, несмотря на холод, без шапки, - раскраснелся, бежит, руки разбросав:

- Андрей, брат, не чуял, не гадал!

Обнялись, расцеловались и, только отстранившись, поглядели друг на друга.

- Эвон, как ты, Даниил, раздобрел с тех пор, как не видел тебя. Гляди-ка, никак седину в бороде твоей вижу?

- Есть такое, брат. Оно и тебя жизнь не милует, чело твое рытвины избороздили.

- Немудрено, на пятый десяток поворотило.

- Вот уже третье лето, как ты привел в хоромы княгиню Анастасию. Здорова ли она?

- Молитвами Господа милостивого… А время наше, Даниил, как листья по осени, сыплется.

- Да что же я тебя на холоде морю, - засуетился московский князь, - проходи в палаты, гость дорогой, желанный.

По высоким ступеням поднялись в сени.

- По-доброму здесь бы тебя, брат, надлежало встретить жене моей, да она с сыновьями на богомолье отправилась.

- Святое дело. А она здорова ли?

- Слава богу. Может, с дороги баню велеть истопить?

- Да уж лучше к ночи, оно и спаться будет крепче…

Дальнейший разговор продолжали в трапезной, за столом. День был постный, ели рыбу отварную, капусту квашеную, сдобренную луком, да репу осеннюю. Запивали квасом ядреным.

- Так с чего ты, Даниил, раздобрел? - спросил Андрей.

Московский князь улыбнулся в бороду, и были братья сейчас удивительно похожи: оба коренастые, голубоглазые, волосы взлохмаченные, белокурые.

- А ты, брат, лишь свои годы считаешь? Мне ведь тоже три десятка лет сравнялось.

- Да-а, - только и протянул Андрей.

Они долго сидели в трапезной, все сокрушались о прожитых годах. Потом отправились в домовую церковь, где служил седой священник. В полумраке лампад на братьев смотрели скорбные лики святых. Молились истово, отбивали поклоны. Затем снова отправились в трапезную. Здесь их уже ждала уха из сомятины, каша гречневая, пироги с грибами и клюквой.

Печально смотрел Даниил на брата. С виду будто крепок, а по всему заметно, жизнь изнутри точит. А тот, видимо, догадался, о чем Даниил думает, спросил:

- Так в чем же твои заботы?

- Аль сам не ведаешь, не в радость мне жизнь. Княжество мое нищенское, ко всему Ордой ограбленное. Ноне едва концы с концами свожу. А семья моя растет. Не раз мыслил, что сыновьям моим оставлю.

Налили по чаше хмельного меда. Даниил поднялся:

- Давай, брат, помянем отца нашего, Александра Ярославича.

Выпили стоя, заели коркой ржаного хлеба. Андрей сказал:

- В смерти князя Невского воля Божья…

- Мы все, брат, в его воле.

- Воистину.

Отрезав от куска сомятины краешек, Андрей сосредоточенно жевал. Наконец промолвил:

- Доколе, Даниил, Дмитрию на нас свысока глядеть, в скудости нас морить? Аль мы безропотны? Вот тебе, Даниил, дал ли каких земель? Как получил ты Москву, удел малый, так и поныне нищенствуешь.

- С каких уделов ему Москве прирезать? Вон я сельцо близ Коломны приглядел, так он мне и думать запретил.

- Из Переяславского удела пусть не поскупится дать.

- Аль ты, брат, забыл, Дмитрий отцом на великое княжение посажен и Переяславль-Залесский ему в удел даден?

- Дмитрий на том держится. Он ноне в Копорье. Новгороду угождает. Ан забывает, татары всему учет ведут. Татарин коли не добром заберет, так силой отнимет.

- Надобно нам великому князю поклониться.

- Попусту, Даниил: глухой не услышит, слепой не узрит. Я Дмитрию более не поклонюсь. Он еще не раз пожалеет, что обиды мне чинил.

Даниил покачал головой:

- Как мыслишь, брат?

- Коли он нас за князей не признает, а тем паче за братьев не чтит, в Орду подамся: пусть нас хан рассудит.

И зло блеснули его глаза. Даниил отпрянул. Сказал удивленно:

- Ох, брат, недоброе замыслил, кровь прольется, и разор будет.

- Аль в бесчестье жить?

Ничего не ответил Даниил, сидел молча, о чем-то своем думал.

Андрей продолжал:

- Чую, не только я, но и иные удельные князья не желают обиды терпеть. На них моя опора. Да и ты, Даниил, знаю, не супротивник мне.

Московский князь кивнул:

- Почто мне сторону Дмитрия держать? Аль это рука друга Москвы?

- Я, Даниил, обещаю, коли сяду на великое княжение, не перечить Москве в ее начинаниях…

На третий день московский князь провожал Городецкого. Утро выдалось с легким морозцем. У крыльца уселись в седла, тронулись шагом. Миновали церковь, вплотную прильнувшую к княжеским палатам, объехали хоромы бояр. Все в Кремле: и церковь, и монастырь, и хоромы боярские, и терема - рублено из дерева.

Глядя на местами потемневшее дерево, Андрей заметил:

- Не грех, Даниил, кое-где бревна заменить. Ударит ордынец тараном - не выстоят.

- Чтоб заменить, откуда гривны взять: ордынцы всю казну московскую выгребли.

Воротная стража открыла створки, выпустила князей и дружинников. Сразу же, от стен Кремля, потянулись избы ремесленного люда, вросшие в землю, крытые соломой, редко тесом.

Стучали в кузницах, тянуло гарью и окалиной. Вплотную к Кремлю начинался лес: вековые дубы, березы, еще не одевшиеся в листву, вечнозеленые сосны, игольчатые ели.

Кони шли бок о бок, потряхивали гривами, позванивали удилами. В пробудившейся Москве вставали дымы. У колодца бабы завели о чем-то спор. Увидели князей, поклонились. Мужик от копенки нес навильник сена, другой закладывал в сани вислобрюхую лошаденку.

Выбрались князья из Москвы, остановились на дороге, что вела на Городец, сошли с коней, обнялись.

- Прощай, князь Андрей, не забывай. Даниил помолчал и снова заговорил:

- Ночью думал о твоих словах. Может, смиришься, не надобно распри?

- Нет, Даниил, не стану скрывать: я стола великокняжеского ищу. Не суди меня.

Похлопав брата по плечу, Андрей уселся в седло, ал знак дружине, тронулся.

* * *

И снова зазвонил вечевой колокол. Ему ответно ударили на разных концах в била.

Колотили всполошенно, и со всех концов - с Засадного и Восточного, от Святой Софии и через волховский мост - сходился люд на вечевую площадь. Шли возбужденные, переговаривались, переругивались. Спрашивали недовольно:

- Почто сзывают? Им насмешливо в ответ:

- Татарин коня вздыбил!

- Сам татарин. Ливонец аль рыцарь меч обнажил!

- Пустобрехи! Мели, Емеля, твоя неделя!

- Эвон, ратник плетется. Ванька-толстогуб, не ведаешь, почто колокол трезвонит?

Ратник в тегиляе - кафтане со стоячим воротником и короткими рукавами - подошел, высморкался, ответил:

- Филька, сукин сын, из дружины князя сбег, Олексе нажаловался: великий-де князь недоимки, что на Копорье и Ладоге собрал, частью в Переяславль-Залесский отправил.

Плотник, весь в стружке, укоризненно заметил:

- Казну новгородскую пограбил. Вишь, чего удумал!

Шедший рядом с ним старик прогудел:

- Таковое за князьями не водилось. Послушаем, что вече сказывать будет.

А вече уже вовсю буйствовало, бурлило, словно океан в непогоду рокотал, бился грозно. И сквозь рев слышалось:

- Князь Переяславский Новгороду недруг! Своя рубаха к телу ближе!

- Аль по-иному будет? Переяславль-Залесский его вотчина!

На помосте посадник и тысяцкий головами вертят, озираются, понимают, что теперь людей не унять, пока сами не утихомирятся. А гнев толпы через край перехлестывает:

- Кто разрешил Дмитрию скотницу открыть? Мгновенно тишину нарушил грохот смеха:

- Хы-ха! Дак мы и дозволили на вече в прошлый раз! Не мы ль кричали «Дозволяем!»?

И снова зашумело вече, гудело многоголосо. Кто-то выкрикнул?

- Такой князь нам не надобен!

Его тут же поддержали. И забурлило вече:

- Прочь его из Новгорода!

Посадник с тысяцким по толпе глазищами зыркают: ну как толпа на них зло сорвет! Вдруг расступился люд, через площадь шагал архиепископ - в рясе, даже шубу поверх не накинул. Едва на помост взошел, на Параскеву Пятницу поклон отвесил, спросил гневно:

- Сказывайте, какие обиды нанес князь Великому Новгороду?

И тотчас из толпы, которая близ помоста теснилась, раздалось:

- Он нам не князь, он казну нашу ограбил!

- Не признаем князем! Тысяцкий и рта не раскрыл, как новгородцы всеми концами заорали:

- Не желаем! Не впустим в город!

Трясет посадник Семен головой, одной рукой бороду крутит, другой жезл посадничий воздел. А тысяцкий руки разбросал в растерянности.

Сколько бы еще волноваться вечу, не выступи впереди помоста архиепископ. Пристукнул посохом, по толпе взглядом повел. И под его очами начали стихать крикуны.

Негромко, но внятно, так, чтобы все разобрали, о чем говорит архиепископ, тот произнес:

- Вы, люди Новгорода, прежде свою волю высказывали. Что ныне велите?

- Не впускать в город! Встретить с оружием!

- Хоть он и сын Невского, да нам не князь! Глаза архиепископа остановились на боярах у помоста. И те зашумели:

- Не признаем!

Тут от ремесленного люда отделился староста кузнецов рыжий Архип. Потрясая пудовыми кулачищами, пролез через толпу.

- В прошлый раз промахнулись, - пробасил он, - а ноне такой оплошности не допустим. Князем великим не признавать, а тысяцкому встретить его и недоимки, какие привез, принять. Самому князю от ворот поворот.

Старосту поддержали дружно:

- Верно сказывает Архип! Переглянулись посадник с тысяцким. А архиепископ снова посохом пристукнул:

- Быть по-вашему, Господин Великий Новгород. Таков ваш приговор!

Перекрестившись, спустился с помоста.

Филипп бежал из дружины, верст за пятьдесят не доезжая до Новгорода. Ночью бежал, таясь, когда сон сморил караул. Не углядели дозоры. Утром хватились - ни Филиппа, ни коня.

Дивен случай: в бездорожье ушел.

Донесли о побеге воеводе. Да у Ростислава нет удивления:

- Он с ушкуйниками в этих местах бродяжил! На гридней, которые ночью в дозоре стояли, взъярился:

- Сам ушел, но как коня увел?

И тотчас отправился в шатер князя. Выслушал Дмитрий, нахмурился:

- Что душа у отрока гнилая, знал, но что на подлости горазд, о том догадываюсь. Не иначе в Новгород подался, тысяцкому жаловаться. - И задумался. - Как мыслишь, воевода, не пошлют ли новгородцы ратников за поездом, какой Самсон на Переяславль повел?

Ростислав усмехнулся:

- Опоздали, тиун дело знает. Он, поди, полпути уже отмахал. Да и ратников с ним достаточно. А навстречу ему из Переяславля Иван выйдет.

- В Новгороде переполох поднимется. Ты, Ростислав, накажи гридням, чтоб на санях не прохлаждались. Ертаулы[12] надобно выставлять, наготове быть.

Покидая шатер, князь на кожаный подкольчужный кафтан надел кольчугу. Отрок помог застегнуть, подал шишак[13].

Подпоясавшись на манер ордынцев саблей, какие еще со времен Невского некоторые князья в своих дружинах ввели вместо тяжелых мечей, Дмитрий вышел к гридням. Те уже сидели в седлах. Князь молча окинул взглядом дружинников. Ему подвели коня, и он вступил в стремя. Натянув высокие кожаные рукавицы, дал повод, конь с места взял в рысь. А следом заскрипели полозья санного поезда. Одни за другими потянулись крутые рогожные розвальни, груженные тюками с разной пушниной, берестяными коробами со всяким добром, туеса с медом, мороженой олениной, салом и мясом вепря - все, что князь вез Новгороду.

Молчал Дмитрий в раздумье, молчал и воевода. У князя мысли о том, что в Новгороде он не задержится, отправится в Переяславль-Залесский, чтобы после Масленой сразу же выехать во Владимир. Ростислав же был уверен, что по-доброму новгородцы их не встретят, и думал, коли посмеют с оружием навстречу выступить, Как отразить;

Прискакал гридин из ертаула, донес:

- Новгородцы ворота закрыли, ратники на стене! Новгород показался сразу, едва выбрались из леса.

Кованые воротные створки смотрели на гридней строго. А перед воротами, у спущенного на цепях моста, стояли десятка два ратников и тысяцкий Олекса. Усмехнулся Дмитрий:

- Как думаешь, воевода, чем нас новгородцы встречают?

- Ровно недруга. Ждут, когда Олекса знак подаст.

Гридни сгрудились, ладони на сабли положили. Новгородцы, видно, догадались, что дружина готова оказать сопротивление. Навстречу князю поскакал тысяцкий. Остановил коня, едва кивнул. Заговорил с достоинством:

- Князь Дмитрий, я Великим Новгородом послан. Велено мне сказать, вече приговорило: в город тебя не впускать. Поезжай-ка ты в Переяславль-Залесский. Новгородцы сердиты на тебя, князь: почто ты недоимки, какие с лопарей собрал, в свою казну отправил? Верни взятое, князь: что на дружину твою из казны новгородской мы тебе выделили.

Сдвинув брови, слушал Дмитрий. А тысяцкий продолжал:

- Еще, князь, вече приговорило тебя великим князем не признавать и за новгородского не чтить.

Тряхнув головой, Олекса велел санному поезду, на котором везли недоимки Новгороду, въезжать в ворота, а Дмитрий подозвал воеводу и, сдерживая гнев, сказал:

- Вели гридням сабли не обнажать, едем в Переяславль-Залесский…

* * *

От Новгорода Дмитрий с дружиной возвращался местами глухими, болотистыми, с редкими деревеньками в одну-две избы, с навесами, сиротливыми копенками прошлогоднего сена, латками пашни местами уже ощетинившейся ржи, бревенчатыми изгородями от дикого зверя. Снег уже начал подаваться, и кое-где проглядывали грязные прогалины. Почки на деревьях набухли, готовые одеть лес в зелень.

Покачивавшегося в седле Дмитрия тревожило коварство новгородцев. Ведь часть выхода, которую он велел отправить в Переяславль-Залесский, - это та плата, какую он взял с Новгорода. А за то, что горожане не хотят признавать его великим князем, Новгород подчинится силе. Он, Дмитрий, пойдет на него вместе с удельными князьями…

Чавкала под конскими копытами болотная жижа, молчала дружина. Лесная темь таинственная, устрашающая. Неспроста хан Батый остерегался вести орду на богатый Новгород. Лазутчики доносили ему, что татаромонголов ждет гибель в топи болотной.

В малообжитых далеких лесах в трудную, лихую для Руси пору находили приют удельные князья. Здесь, бросив клич, они собирали ополчения, восстанавливали княжество. Дмитрии любил Переяславль-Залесский, с ранних лет он был дорог ему. Срубленный у Плещеева озера, он лежал в низине, окруженный земляным валом, обнесенный бревенчатыми стенами с башнями и островерхими стрельницами. А у самых ворот еще Юрий Долгорукий велел поставить собор Спаса. Переяславцы вырубили его из белого известняка.

Красен Переяславль-Залесский с домишками и избами, крытыми тесом и потемневшей от непогоды соломой, с теремами боярскими и хоромами княжескими, с посадами ремесленного люда, прильнувшими под защиту городских стен, с деревнями и пашнями, с озерами рыбными и сельдью переяславской, известной на всю Русь.

Это удельное княжество его, Дмитрия, отца, Александра Невского. Теперь Переяславлем-Залесским владеет он, князь Дмитрий. Он сохранил его и, став великим князем, бывает здесь, в берендеевской усадьбе, чаще, чем во Владимире.

С запустением Киева во Владимир перебралась и митрополия. Во владимирском детинце бок о бок стоят хоромы великого князя и митрополита, высится белокаменный Успенский собор, поставленный, как гласили летописи, еще со времен Андрея Боголюбского. В этом соборе, отправляясь в Орду, Александр Невский отстаивал всенощные, возвращаясь, слушал утреннюю службу.

В княжеских хоромах, во дворце, Невский отдыхал, созывал удельных князей, советовался с ними. Дмитрию ведомо, как жил Александр Невский, и он хотел быть похожим на отца. А всегда ли так получалось?

Покачиваясь в седле, Дмитрий думал, что через месяц-другой он отправится во Владимир, а Апраксию оставит в Переяславле…

Едва Дмитрий выехал из леса, как увидел город, его стены, его застройки. О появлении князя с дружиной стало известно сторожившему на башне гридину. Он подал знак и закричал звонкоголосо:

- Е-де-ет!

И тотчас зазвонили колокола в Переяславле-Залесском, их подхватили в монастырской церкви, что в версте от города.

Быстро распахнулись кованые ворота, и великий князь въехал в город по мощенному плахами мосту. Его встречали епископ Паисий с приходом, жена и сын Иван. Сойдя с коня, Дмитрий встал под благословение, поклонился люду и, обняв жену и сына, направился в хоромы. У дверей увидел тиуна, подозвал:

- Все ли доставил в целости?

У Самсона улыбка запряталась в бороде, а глаза с хитринкой:

- В целости, княже, и в сохранности. В скотнице сложил.

- За пушниной доглядывай, Самсон. Чую, в Орде понадобится… А что Новгород нам обиды нанес, то ему учтется.

* * *

По пути из Ростова, что на озере Неро, мурза Умар завернул в Переяславль-Залесский. Дмитрий гостю не рад, однако Умар - родственник великого хана.

И Дмитрий велел накрыть столы в Берендееве, любимой вотчине Александра Невского.

Здесь не было той красоты, какая имелась в переяславских хоромах, а тем паче во владимирском дворце: клети и амбары сложены из бревен, едва обтесанных, с неровностями, - но в Берендееве великий князь находил душевный покой.

Дмитрий потчевал гостя щедро. В трапезной сидели вдвоем. Подавали отроки из младшей дружины. Внесли разное мясо: оленину вареную, вепря копченого; птицу - гусей и уток; кашу гречневую и капусту квашеную, пироги с потрохами и ягодами. Вся столешница была уставлена.

Отроки вкатили бочонок с пивом, настоянным на травах, втащили жбан с квасом.

Мурза ел, похваливал. Сытое лицо лоснилось.

- Якши, якши.

Дмитрий подсовывал мурзе куски пирога:

- Ешь, мурза Умар, вот с требухой, а вот пирог с ягодой.

Мурза доволен:

- Хорошо, конязь, ты меня чтишь, якши. Добрый ты, конязь.

Умар сыто отрыгнул, вытер рукавом халата жирные губы. Через узкие щелки глаз долго смотрел на Дмитрия.

- Отчего, конязь, ты добрый ко мне? И тут же, не дожидаясь, ответил:

- Великий хан Мангу-Тимур любит мурзу Умара, шибко любит. У кого самый большой табун? У мурзы Умара. У кого самая большая юрта? У мурзы Умара. Ты, конязь, любишь мурзу. Почему любишь? Ох-ох, конязь Дмитрий!

И погрозил пальцем:

- Конязь Димитрий, отчего не любит тебя конязь Борис Ростовский? Борис-конязь говорил, ты из Копорья привез много зверя пушистого. Хе! Разве там не были ордынские счетчики?

Дмитрий заерзал, втянул шею:

- О каком звере ты, мурза, речь ведешь?

- Ох, конязь. - Умар поднял палец. - Притаил товар.

Скуластое лицо мурзы расплылось в улыбке:

- Нехорошо выход воровать. Чти, конязь, закон Ясы[14].

- Облыжное наплел князь Борис. Понапрасну злобствует. И не дань я брал, а недоимки, какие Новгороду лопари задолжали.

- Ты, конязь, забыл закон Чингиса, не чтишь Ясу, завещанную предками. Мангу-Тимур накажет тебя. - Умар нахмурился: - Бог урусов учил: не укради. А ты, конязь, воруешь.

Изменился Дмитрий в лице. Вошел тиун, князь знак подал, и Самсон вскоре возвратился с отроком. Они втащили большой тюк шкурок.

- Ты уж того, Умар, прими подношение от чистого сердца. Не огорчай хана.

Умар погрузил руку в меха, лицо сделалось блаженным. Поцокал языком:

- Якши, якши. Мурза видит, мурза ничего не слышит.

И кивнул тиуну:

- Отволоки батырам[15]. На Дмитрия уставился:

- Отчего, конязь, не сидит с нами княгиня Апраксин?

Помрачнел великий князь:

- Хвори одолевают княгиню.

- Хе, хвори. Но зачем, конязь, у тебя одна жена? У меня три жены. Когда какая-либо забрюхатеет, я зову в юрту другую.

- Нам, русским, Бог дозволяет иметь одну жену.

- Яман, яман. Мало одной жены. Ваш Бог жадный.

Подняв ковшик с медовым настоем, медленно выпил. Отставив, вдруг спросил:

- Почему, конязь Димитрий, тебя не любит конязь Борис?

Дмитрий развел руками:

- Бог знает. Я-то Борису зла не делал и худого на него не держу. На удел его не посягал. Разве потому, что ростовский князь дружбу водит с братом моим, городецкий князем?

- Хе!

Мурза принялся за огромный кусок мяса. Ел долго, ненасытно, то и дело отрыгивая. Закончив, впился глазками в Дмитрия:

- Не воруй, конязь, не воруй. Яса и ваш Бог все видят. Они учат: не укради.

И рассмеялся:

- А княгиня твоя пусть пьет кумыс. Якши кумыс.

Уже от двери повернулся:

- Я буду присылать тебе молоко от лучших моих кобылиц, и твоя жена не будет знать болезни. Мурза любит добрых князей урусов…

Проводив ордынца, Дмитрий позвал тиуна:

- Девкам накажи, Самсон, трапезную проветрить. Тяжелый дух от мурзы…

* * *

В феврале-бокогрее будто весной пахнуло, да ненадолго. В самом конце последней недели начало плющить снег, и из-под него едва приметно показались ручейки. По ночам подмораживало и, бывало, снова сыпала пороша.

Время требовало своего.

По лесам заворочались в берлогах медведи, дышали жарко, порыкивали. Вепри покидали лежбища. Заяц-беляк готовился сменить шубу.

Лес оживал, подавали голоса птицы. Того и гляди, начнут возвращаться перелетные и огласится небо криками.

За неделю до Великого поста на Руси Масленица с румяными блинами, ровно солнечными бликами. Сырная Масленица, широкая и разгульная. Весело развлекается славянская Русь, духом блинным на неделю пропитывается. И кому понять, от языческих ли, от христианских ли времен, но Масленая всем в усладу.

Князь Дмитрий с Апраксией любили отмечать Масленицу в Переяславле-Залесском. Здесь что ни дом или изба, двери нараспашку, гостям рады.

На торгу гомон, качели девкам поставили, а парни кулачные бои завязывали. Все на утеху.

В жбанах сбитень горячий, тут же на костерках мясо жарят, блины горкой. Бабы князя с княгиней зазывают:

- Угощайтесь, князь с княгиней, отведайте блинов ржаных со сметаной.

Перед самой церковной папертью парни с девками заигрывают, снежками кидаются. И ни брани, ни драки. С ледяных горок спускаются. А то насажают парни девок в сани и со смехом, шутками возят по Переяславлю-Залесскому. И по всему городу разносится песня:

Уж ты, наша Масленица,

Приезжай к нам в гости

На широк двор, на горках покататься,

В блинах поваляться, сердцем потешиться.

Княгиня Апраксин хоть и худа, кожа да кости, однако Масленица ей на пользу: румянец на впалых щеках взыграл. Чует князь, недолог век княгини, ей бы лето еще перевалить. Прижал к боку, просит:

- Налюбовалась, Апраксеюшка, пора и в Берендеево, ненароком мороза наглотаешься.

- Уж чего там, князь. У нас на Белом море не такие холода держат.

И помрачнела. От Дмитрия то не укрылось:

- Что с тобой, княгинюшка, поведай?

- Не такая тебе жена надобна. Вишь, какая я хворая. И сына тебе подарила болезненного…

- Утихомирься, Апраксеюшка: какую Бог мне дал, такая и люба мне…

- Опасаюсь я за тебя. Уйду, как жить станешь?

- Не надобно о том. Бог даст, сжалится над нами… Поедем в Берендеево. Отогреешься, там и Масленую встретим. Поди, и сын Иван там…

В вотчине, на высоком крыльце, Апраксин обмела снег с меховых сапожек, шаль в сенях скинула. А из трапезной пахло духмяно, и на столешнице, на серебряном блюде, гора блинов, щедро политых маслом, и чаши со всякой едой.

За такой трапезой забывается, что впереди Великий пост…

В третью неделю Великого поста князь Дмитрий отправился в стольный город Владимир на Клязьме. От Переяславля-Залесского до него чуть больше ста верст, и, ежели Москву миновать, дорога чуть больше чем в сутки уложится.

* * *

Велика земля русичей…

В краю, куда уходит солнце, где живут ляхи и Литва, где немецкие рыцари готовят Крестовые походы, - западные рубежи Руси, а там, где восходит солнце и, проходя лесами сибирскими, переваливает Каменный пояс, и начало Руси.

Селятся русичи и у самого Студеного моря. Их жилища встречаются в лесах вековых, в глуши лесной. Они рубят города и ставят избы, пашут землю и ловят рыбу, промышляют охотой и разводят скот.

По всей славянской земле до самого степного окоема можно встретить русича.

А в степях Прикаспия и Причерноморья раскинулась могучая Золотая Орда, держава внука Чингисхана, Батыя, и его преемников.

Со времен Батыя русичи - данники татаро-монголов. Их переписчики и счетчики ведут учет по всей Руси, выход собирают и увозят в Орду, а сами удельные русские князья владеют своими землями милостью великого хана. В столицу Орды они ездят на поклон к великому хану. Здесь они судятся и клевещут друг на друга. В распрях княжеских сила ордынских ханов.

* * *

Отшумела Русь, отгуляла Масленицу, успокоилась. Тихо и по удельным княжествам. А в деревнях смерды приглядывались, когда первое тепло жевать начнет снег, чтобы по земле оралом пройти, рожь высеять.

Великий князь еще жил в Берендееве, когда с далеких Кавказских гор, из страны, которую кличут Колхидой, через Киев добрался до Переяславля-Залесского лекарь. Был он годами не стар, но, по слухам - а на Руси слухи летали быстрее птицы, - считался тот Амвросий лекарем искусным.

Великому князю Дмитрию Амвросий приглянулся, и князь доверил ему излечить Апраксию.

С этой надеждой и Берендеево покинул, во Владимир отправился, не чуя, что ждет его в стольном городе, какое известие подстерегает.

* * *

В стольный город Владимир на Клязьме превратился после того, как им побывали Ростов и Суздаль. За эти годы он разросся, сделался центром Русского государства и духовной столицей, когда сюда, во Владимир, из Киева перебрались русские митрополиты.

Первые городские стены, по преданиям, срубил князь Владимир Святославич, когда шел в землю словен, и назвал город своим именем. Тогда же и церковь соборную поставили и дали ей имя Святой Богородицы.

Так гласит первая версия. А может, правы те летописцы, которые утверждали, что основал город на высоком северном берегу Клязьмы-реки Владимир Мономах?

Вьется река в песчаных берегах, а вдали, на южной стороне, отливают синевой леса.

За городскими укреплениями овраги, поросшие колючим кустарником. Тихо скользят воды Клязьмы, впадают в Оку, чтобы верст через сорок слиться у Нижнего Новгорода с могучей русской рекой Волгой.

Владимир обнесен двумя рядами укреплений. Внутренний город владимирцы назвали Печерним, находится он на возвышении и окружен каменной стеной. Это детинец.

Здесь дворец великого князя. «Княж двор» соединен переходами с чудным творением владимирских, суздальских и ростовских мастеровых собором Дмитрия Солунского, - дворцовой церковью великих князей.

В детинце и «владычные сени» - двор, где прежде жили владимирские епископы. Ныне палаты митрополита вплотную придвинулись к Успенскому собору.

Стены детинца на западе с трех сторон охватил Земляной город. Это вторая часть Владимира, густо заселенная ремесленным и торговым людом. В Земляном городе хоромы многих бояр.

С востока, с нагорной стороны, примкнул к владимирским стенам и рвам мастеровой посад. Жили в этой части города пахари, огородники и иной трудовой люд.

По спуску к Клязьме торговище и церковь Воздвижения. Церкви стоят по всему Владимиру. Когда орды Батыя овладели городом, в огне пожаров сгорели почти все деревянные церкви. С той поры владимирцы начали строить церкви из камня, подновили великокняжеский дворец и многие боярские хоромы, восстановили разрушенные каменные стены.

За детинцем разбросались по холмам и обрывам Клязьмы дома и избы. А внизу, по берегу реки, курились по-черному приземистые, вросшие в землю баньки…

Князь Дмитрий въехал в город через Золотые ворота, которые стояли во Владимире вот уже сотню лет.

В эти мартовские дни на бревенчатых мостовых блестели грязные лужи, весело чирикали, скакали проворные воробьи, пастух, щелкая кнутом, выгонял стадо на пастбище.

Несколько смердов, засунув топоры за веревочные пояски, шли к лесу.

В детинце великий князь сошел с коня, передал повод гридину. Помолился на Успенский собор и, миновав митрополичьи палаты, вступил на княжеский двор. Хотя день лишь начался, город уже зажил повседневной жизнью. У поварни свежевали тушу быка, мясники разделывали ее споро. Неподалеку мужики рубили дрова. Завидев князя, поклонились.

Навстречу Дмитрию уже торопился владимирский дворецкий Анкудин. Князь поднялся по ступеням, вошел в просторные светлые сени дворца. Анкудин принял княжий плащ.

- Ну, сказывай, Анкудин, как жилось без меня?

- На прошлой неделе князь Городецкий приезжал, в Орду отправился, - ответил дворецкий.

Дмитрий от неожиданности остановился, поднял брови:

- Не говорил, зачем поехал? Анкудин пожал плечами:

- Молчал. С ним бояре и несколько гридней. Без поезда подался, груз на вьючных конях.

Насупился князь, буркнул:

- Видать, с жалобой, стола искать.

Прошел в хоромы, окинул палату взглядом - те же сундуки кованые у стен, ларцы, лавки и столы. Все как было, когда в Новгород выезжал. Перед божницей лампада тлеет. Дмитрий перекрестился, вздохнул. Подумал: «Коли с жалобой, Бог ему судья». Встал спиной к отделанной изразцами печи. Тепло побежало по всему телу.

Спросил:

- Велик ли груз у Андрея?

- Все на конях вьючных. Повернулся к дворецкому:

- Вели воеводу позвать.

Вскоре пришел Ростислав. Князь сказал:

- Андрей в Сарай отъехал. - Чуть погодя, добавил: - Подобна грому небесному весть эта.

- Ан, задумал недоброе городецкий князь. Может, княже, на обратном пути укараулим?

- К чему? Коли у него дела злобные, так пусть они на его совести останутся. Однако ты, воевода, помнить должен: ну как он с татарами воротится и Русь зорить начнет? В таком разе ему отпор надобно дать.

Ростислав слушал, хмурясь, а дворецкий переминался с ноги на ногу.

- Что еще скажешь, Анкудин?

- От гридней слышал, городецкий князь накануне у московского князя Даниила побывал.

Дмитрий промолчал, долго прохаживался по палате. Ростислав продолжал стоять скрестив руки.

- Нечиста совесть у князя Андрея, - сказал Анкудин, - ох как нечиста.

Великий князь остановился, поглядел на дворецкого:

- Так-то оно так, Анкудин, да не волен я в поступках князей удельных.

Дворецкий удалился. Дмитрий отстегнул саблю, с помощью отрока скинул кольчужную рубаху.

- У городецкого князя есть такие бояре, какие за его спиной стоят, - в том уверен. Одно горько: ужели и Даниил с ним? - как бы сам с собой рассуждал великий князь.

Присел к столу, обхватил голову. Воевода и отрок покинули палату. Дмитрий заговорил вслух:

- Кто они, что руку Андрея держат? Борис Ростовский, Федор Ярославский?

Всех князей перечислил. Нет, будто бы на него, Дмитрия, зла не держат. Да и в чем Андрей Дмитрия обвинит? Разве, в том, что земель не прирезал. Но за это хан великого князя не накажет. Разве что о Копорье и Ладоге Андрей наплетет?

Неожиданно - даже пот прошиб - вспомнил мурзу Умара: неужели он сторону городецкого князя возьмет? Потеребил бороду, сам себя успокоил. Нет, Умар подарки получил, не должен руку Андрея держать.

Злобен городецкий князь, упаси бог. Даниила бы не подбил… А то, что он, Дмитрий, землями с братьями не делится, так откуда их взять? Аль запамятовал, как съезд князей в Любече определил: всяк владей вотчиной своей…

В палате сгустились сумерки. Снова вошел дворецкий, внес поставец со свечами, напомнил:

- Князь Дмитрий, ужин ждет.

Дмитрий поднялся, направился в трапезную. Здесь его уже дожидался Ростислав. Они ели молча. Но вот воевода промолвил:

- Как бы Андрей не воротился с татарами. Дмитрий вздрогнул. Выкрикнул зло:

- Не хочу верить, что брат татар наведет! Козни против меня замысливает - это одно, но на разор пойти, Русь грабить? Не Каин же Андрей! В очи бы его поглядеть, прочитать, какие мысли в голове князя Городецкого! Слышишь, Ростислав, не верю, что на измену Андрей горазд!

- Да какие мысли, когда злобствует он. А где злоба, там и предательство, - заметил воевода.

- Забыл завет отца нашего, Невского: не води недругов на землю родную.

Дмитрий закрыл глаза, потер виски. Не верилось, что брат измену замышляет. Ростислав еду отодвинул, ждал, что князь скажет. А у того лицо исказилось в гневе. Встал резко, отодвинул ногой стул:

- Не говори никому, воевода, что брат на брата замахивается. Может, облыжно все?

* * *

Городецкий князь торопился. Переправившись через Клязьму, он трое суток не делал ночных привалов: опасался погони. И только на четвертый день, к вечеру, велел поставить шатер.

Гридни сняли с вьючной лошади несколько поленьев, высекли огонь, и вскоре пламя костерка весело полыхало в степи. На таганке повесили казан, и в нем варился кулеш с солониной.

Гридни стреножили коней, выставили сторожу и улеглись на ночевку у костерка, разбросав войлочные попоны…

Чем глубже на юг от Владимира удалялся Андрей, тем больше давала о себе знать весна. Исчезли снежные задулины[16], из-под стаявших снегов пробились первые подснежники, степь менялась на глазах.

Неделю на вторую перевалило, как ехал князь Андрей. Зазеленела степь, а на речных плесах отдыхала с перелета дикая птица. Завидев с высоты воду, падала, плавала с шумом - видно, радовалась, чуя приближение к родным местам.

Лишь князь Андрей тревожился. Что ожидает его в главном городе Орды, в Сарае, честь или бесчестье? Поверит ли ему хан, велит ли дать ярлык на великое княжение?

Смутно на душе у городецкого князя, подчас он даже не замечает, чем живет степь. Грело, но не палило солнце, поднималось высоко, дни становились долгими, а ночи короткими. Топтали степь копыта русских коней. Вьючные кони, груженные подарками, шли в поводу. В сумерки гридни разбивали князю шатер, варили на костре гречневую кашу с салом вепря. Она дозревала в казане, и тогда на всю степь тянуло ее запахом. Засыпая, гридни лениво переговаривались, подседланные кони били копытами, и только стража бодрствовала.

Ночная степь была полна таинственных шорохов и звуков, она жила по своим неумолимым законам. Степь подчинялась этим законам и в тот час, когда проезжал городецкий князь, и прежде, когда по ней проносились орды Батыя, тянулись кибитки свирепых гуннов, ставили свои вежи[17] скифы и сарматы, печенеги и половцы.

Сон подолгу не приходил к князю Андрею. Среди ночи вдруг делалось ему страшно. Это когда вспоминал он отца, Александра Невского. Но городецкий князь гнал непрошеные мысли.

Когда становилось прохладно, Андрей кутался в корзно[18], смотрел на полог шатра. Тускло горела плошка, освещая походный столик и сваленное в углу оружие. За стенами шатра позванивали удилами кони, пофыркивали. У входа в шатер мерно посапывал юный гридин, и князь позавидовал ему: у него нет тех забот, какие одолевают его, Андрея.

Решение ехать в Орду начало зарождаться у городецкого князя давно и зрело постепенно. Все сомневался и остерегался. Больше всего опасался, ну как не примет его хан или, еще хуже, велит казнить, взяв сторону Дмитрия. В Орде всего можно ожидать.

Вот и младший брат, Даниил Московский, пытался отговорить его от поездки, сказывал: «Все мы Невские, гоже ли нам врозь тянуть?»

Ну и что, коли братья, а Дмитрий, эвон, на великое княжение уселся и еще Переяславский удел прихватил. Отчего же с братьями не поделиться? И будто оправдывая себя, князь вздохнул: - О-хо-хо, не по справедливости живет Дмитрий! Накануне отъезда посоветовался он, Андрей, кое с кем из удельных князей. И что же? Ярославский и Ростовский в один голос заявили: пора Дмитрию отказаться от великого княжения. А Михаил Тверской от разговора ускользнул. Да у князя Городецкого на Михаила обиды нет, разве что досада сохранилась. Тверское княжество не Городецкое, и Тверь не Городец: и людом не обделена, и краше обустроена.

Вспомнилось, как, посаженный на княжение в Городце, он попрекнул отца в бедности удела. Строго глянул на него Невский, сказал как отрезал: «Всем вам, удельным князьям, быть под рукой великого князя. И он вам вместо отца будет. Без того Руси не подняться с колен, на какие ее Орда поставила. В одной упряжке вам ходить. А будете врозь тянуть, не сбросить Руси рабства. О народе русском вам думать…»

Больше, пока Невский был жив, Андрей о переделе уделов речи не заводил. Но зло на Дмитрия держал. Как хотелось ему сесть на великое княжение, уж н бы княжил по справедливости! Но городецкий князь тут же задавал себе вопрос: как по справедливости? Будешь ли всем угоден, коли каждый князь норовит свой удел расширить?

Мысли Андрея на иное перекинулись. Еще удастся ли из Орды живым воротиться? Андрей не забыл, как всякий раз, когда отец уезжал в Орду, он всегда прощался со всеми, знал, что зависит от воли хана. Особенно при Берне.

За войлочными стенами шатра беспокойно заржали кони и раздались голоса караульных гридней. Андрей насторожился, привстал. Вдалеке слышался топот множества копыт. Городецкий князь догадался: стороной промчался табун тарпанов - диких коней, каких еще немало водилось в степи.

Проскакали, и будто стихла степь, замерла на короткое время. А вскоре в зарослях осоки, что на берегу пересыхающей речки, закричал коростель, ухнул филин, и все смолкло.

* * *

Чем ближе к Сараю, главному городу Орды, подъезжал князь Андрей, тем чаще встречались татарские стойбища, кибитки, юрты, высокие двухколесные арбы, многочисленные стада и табуны. Нередко вблизи юрт горели костры, и кизячный дым вился над висевшими на треногах казанами. Сновали татарки в шароварах, ярких кафтанчиках с перехватом. Тут же бегала крикливая, голосистая детвора, поднимали неистовый лай лютые псы.

- Звери, - заметил боярин Сазон и глазами указал на свору. - Ровно ордынцы в набеге.

Второй боярин, Ипполит, кивнул на табун и объездчиков:

- Кони татарские и в снежную пору сами себе корм добывают. А по весне, на первой траве, отъедаются и готовы к дальнему переходу.

Гридни разговор поддержали:

- Татарин с конем неразлучен и в набегах неутомим.

- Под седлом у ордынца мясо конское сырое. Он его в походе задом отбивает. Этакое мерзкое мясо им в лакомство.

Сазон хмыкнул:

- Татарин сыро мясо едал, да высоко прядал.

Князь Андрей промолчал. Тревога не покидал а его: какую встречу готовят ему? Верно, в Сарае уже известно, что едет русский князь. Знают и о том, что везет он дары. На подарки в Сарае охочи и падки. Мурзы и беки льстивы, всяк на словах обещает слово доброе хану сказать, а на деле молчит, ждет, как хан себя поведет.

В прежние лета говорили: путь к сердцу хана лежит через его любимую жену. Иногда старшая жена могла напеть хану, и тогда от ее нашептываний зависела судьба князя, явившегося на поклон…

И городецкий князь подумал, что прежняя жена хана Телебуга умерла, но прошлым летом ему привезли из далекого Китая, из земель поднебесья, совсем юную ханшу Цинь. Она в короткий срок покорила хана своей красотой и прочно завладела его сердцем.

Но как попасть к ней? Говорят, она недоступна и ее стерегут верные хану нукеры[19]…

Всю оставшуюся дорогу князь Андрей ехал с мыслью о таинственной ханше и решил во всем положиться на волю Господа.

Главный город ханства Золотой Орды, Сарай, строили мастеровые со всего света. Рабы воздвигали великолепие своего времени. Побывавшие в Сарае очевидцы вспоминали, что это был один из красивейших городов в низовьях реки Итиль[20], на перекрестке торговых путей из камских булгар, русских княжеств и Крыма на Хорезм, в Среднюю Азию, Монголию и Китай.

Город разросся, и отсюда ханы руководили половиной мира. Могучая держава, еще не испытавшая во всей полноте будущей феодальной раздробленности.

После Батыя брат его, Берке, выше по течению Итиля, на его рукаве, положил начало новому Сараю.

С той поры оба города стали именоваться Сарай-Бату и Берке-Сарай. Оба они выросли в крупные ремесленно-торговые и культурные центры.

Ремесло и торговля были источниками больших доходов ханской казны. При Берке-хане Золотая Орда приняла мусульманство, но осталась державой веротерпимой. Еще великий Чингис завещал уважать любую религию.

От Берке-хана повелось строить в Сарае не только мечети, но и христианские храмы, иудейские синагоги. Стояли они неподалеку друг от друга, и жители обоих городов были вольны молиться тем богам, каким пожелают.

Христианский храм строился с подаяний верующих со всей Орды. Много помогал ему князь Александр Невский, приезжая в Сарай. По его просьбе владимирский митрополит благословил и сарайского епископа.

Городецкий князь намеревался побывать на исповеди в русском храме. Однако он не собирался открывать душу священнику. Разве поймет он, чего ждет князь Андрей от хана? Городецкий князь хотел получить от епископа благословение. Пусть он благословит его на встречу с молодой ханшей Цинь и поддержит русского князя, замолвит доброе слово хану.

Солнце уже давно повернуло на вторую половину, когда начался город. Домишки глинобитные, подслеповатые. Улочки беспорядочные, шпиль мечети вытянулся в небо, крыша христианского храма тесовая, а рядом еврейская синагога.

Город встретил князя шумом и гомоном. По улочкам проезжали тележки, арбы. Иногда в них были впряжены ослики или двугорбые верблюды. Из-за дувалов доносились удары кузнечных молотов. Вот прошла толпа, прогнали скот. Над городом повисла пыль. Кричали ослы, ржали кони. Слышалась многоязычная речь.

Вот прорысил отряд нукеров в кожаных панцирях, с луками, притороченными к седлам. На княжеских гридней внимания не обратили.

Боярин Сазон заметил:

- Люд здесь со всего мира. Все больше невольники. Короткая жизнь у них.

- Правду сказываешь, боярин, - откликнулись дружинники. - Коли бы их слезы в Итиль слить, вода бы из берегов вышла.

Въехали в узкую улочку, растянулись цепочкой. До караван-сарая, где обычно останавливались приезжие, оставалось совсем мало. Вдруг Сазон снова голос подал:

- А погляди-ка, князь Андрей, никак мурза Чаган к нам коня правит. Поди, помнишь, он у нас с переписчиками побывал.

Мурза скособочился с седла, закричал визгливо:

- Урус конязь, тебе и нойонам место в караван-сарае, а нукерам вели юрту за Сарай-городом ставить!

И, почесав оголенный под зеленым халатом толстый живот, ускакал.

Улочкой с торговыми лавками городецкий князь с боярами и гриднями, что сопровождали вьючных лошадей, въехали в распахнутые настежь ворота караван-сарая.

Двор был вымощен камнем, со всех сторон его охватывали двухъярусные строения, где внизу находились складские амбары, а наверху жилые каморы.

Пока гридни разгружали тюки, князь поднялся в свою камору, в которой все отдавало сыростью и прелью. Андрей присел на ковер по-татарски, скрестив ноги. Прикрыл глаза и как наяву снова увидел пыльные, грязные улочки Сарая. Сейчас бы в самый раз в бане попариться, да здесь у них, у неверных, какая баня?

Вошел Сазон, доложил, что пушнину разгрузили, внесли в амбар, а он, Сазон, успел разузнать, что на прошлой неделе хан с ближними мурзами и нойонами, с преданными нукерами удалился на летнюю стоянку, в степь, и когда вернется, никто не ведает. Скорее всего, по морозу. А еще разузнал Сазон, что ханша Цинь из Сарая никуда не выезжала, и если ей хан велит, то последует за ним в степное стойбище. Андрей нахмурился:

- А что, Сазон, ужели нам здесь до холодов быть? Боярин руками развел:

- Отколь знать, княже, одному Богу ведомо.

- Ты, Сазон, разведай, - может, к ханше какие пути прознаешь.

Боярин удалился, а отрок внес таз с водой, подал князю рушник. Андрей умылся, снял с лица усталость, вытерся. Придвинув стоявший на ковре деревянный поднос с лепешкой и куском вареной конины, поел не торопясь, запил уже теплым квасом, поморщился:

- Эко пойло, не ядрено…

И задумался. Неужели попусту путь в Орду проделал? И в чем брата обвинять будет? Какой самый тяжелый грех за ним? Пожалуй, хан озлобится за то, что Дмитрий в Копорье и на Ладоге ордынский выход на себя взял…

Отрок поставил в углу зажженную плошку, по ковру, по полу разбросал войлочную попону, и городецкий князь улегся на покой…

Пробудили Андрея голоса. Это шумели торговые гости, ночевавшие в караван-сарае. Князь долго умывался, поел всухомятку лепешку с салом и луковицу, выбрался на улочку. Постоял, осмотрелся. Все, как и вчера: народ снует, арбы высокие, скрипучие, ослики и верблюды, рев и крики.

Пригладив пятерней волосы, Андрей направился к церкви.

В храме полумрак и пусто. Редкие иконы над алтарем и очи святых. Перекрестился Андрей, прошептал:

- Не введи, Господи, в искушение… Вздрогнул от неожиданного голоса позади.

За спиной стоял маленький седой священник в поношенной рясе и бархатном клобуке. Он придерживал серебряный крест, и его пронзительный взгляд впился в Андрея.

- Ты просишь Господа не вводить тебя в искушение, сыне?

- Да, отче.

- В чем заботы твои? Ведь ты сын князя Александра Невского?

- Да, отче, я князь Андрей Городецкий и приехал на поклон к хану.

- Разве ездят князья русские искать правды у хана татарского, который исповедует ислам?

- Но где искать истину, ежели нет ее на Руси и выше князя Владимирского власти нет?

Сдвинув седые брови, священник промолвил:

- Мрак в душе твоей, князь Андрей, и только Всевышний прочитает, что в ней. Исповедь облегчит твой разум.

Городецкий князь протянул священнику горсть серебряных монет:

- Молись, отче, за меня, а исповедаться я еще успею.

Поцеловав руку епископа, Андрей удалился из церкви.

Возвращаясь в караван-сарай, он долго бродил по базару, где пахло пряностями и от товаров со всего Востока рябило в глазах.

Здесь было все: шелка и бархат, драгоценные камни и золото, искусные украшения и дорогое оружие, - но князь Андрей ничего этого не замечал. Он был под впечатлением встречи с епископом, который, конечно же, понял, о чем думал сын Невского, и не одобрял городецкого князя, явившегося искать правды у ордынского хана…

И потекли у князя Андрея дни, друг на друга похожие, со скудным кормлением черствой лепешкой, куском холодной конины и бурдюком вонючего кумыса. Бояре Сазон и Ипполит возопили в один голос:

- Княже, невмоготу нам, упроси ордынцев отпустить нас домой! С голоду уморят проклятые басурманы…

Городецкий князь грозно поглядел на бояр:

- Умолкните! Не наводчиком я сюда явился, а правдоискателем. Таким и на Русь явлюсь!..

Однажды приснился князю Андрею сон, будто пришел к нему Дмитрий, такой же худой, как и наяву, длинную, узкую бороду огладил и спросил укоризненно: «Почто же ты, брат Андрей, погибели мне ищешь? Зачем к хану побежал? В Орду подался не с чистым сердцем. Аль позабыл наказ отца нашего?»

Пробудился князь от говора в каморе. Голос Сазона спрашивал:

- Давно спит? Отрок ответил:

- Да изрядно. Князь открыл глаза: