Иммиграция из России

Иммиграция из России

Останавливаясь на мысе Доброй Надежды с начала XIX столетия, моряки первых российских кораблей встречали то одного, то другого россиянина — забрасывали их туда сплетения судеб. Есть даже сведения, что один из «птенцов гнезда Петрова», оказавшись в Голландии, перебрался потом в Капскую колонию, и его потомки известны по сей день.

Но это были лишь единицы. Сколько-то заметной российской общины в Южной Афирке не было до 1880-х.

В Государственном архиве ЮАР хранится странный документ. Датирован 14 февраля 1882 г. Послан в Кейптаун комиссару коронных земель и общественных работ. Подписан: Адалберт Буковский, граф Лелива. Автор просил разрешения «привезти восемь тысяч душ сюда — все немецкие сельскохозяйственники, живущие в настоящее время на Волге, в России». Автор послания объяснял, что эти немцы эмигрировали в Россию во второй половине XVIII в. и заняли определенные территории в ней, благодаря «манфесту» Екатерины II. Далее он объяснял, что эти иммигранты и их потомки должны покинуть Россию до 1885 г. Он называл себя управляющим их эмиграцией и объяснял, что он уже договорился об их эмиграции в Аргентину и Бразилию. Но немцы решили сменить предполагаемое место жительства и направиться в Южную Африку по рекомендации Буковского.

Буковский настоятельно рекомендовал их южноафриканской администрации.

«Я могу добавить, — писал он, — что вышеозначенные люди не нуждаются в средствах. Будучи весьма трудолюбивым народом, большое число из них благополучны. Они не будут, таким образом, бременем для правительства, но, наоборот, смогут сослужить добрую службу Колонии в отношении военных операций во время войны, особенно потому, что во время их пребывания в России они должны были постоянно противостоять одному из самых воинственных народов — татарам» [215].

Этот, казалось бы разумный проект, так и не материализовался. Массовый отъезд немцев из России не произошел, во всяком случае, тогда. Удовлетворились ли они своим благополучием в своем новом отечестве? Предпочли ли они стычки с татарами, чей военный потенциал и воинственность в конце XIX в. были явно преувеличены Буковским, сражениям в так называемых кафрских и зулусских войнах?

Кто такой Адалберт Буковский, и почему он написал это письмо, понять трудно. Никаких сопутствующих документов, которые пролили бы свет на это письмо, в архиве мы не обнаружили.

Но массовая эмиграция из России в Южную Африку началась как раз в то время, когда появился этот проект. Но это была не немецкая эмиграция с берегов Волги, а в основном еврейская эмиграция из западных частей Российской империи.

В 1875 г. в Капской колонии было всего 82 эмигранта из России, среди них всего три женщины [216]. В 1891 г. эмигрантов из России было уже 1092 [217], а в 1904 — 12 137 [218]. В том же 1904 г. 9 тыс. эмигрантов из России жили в Трансваале [219]. По данным переписи населения Южно-Африканского Союза в 1911 г. в стране было уже 24 839 жителей, родившихся в России, более половины из них — в Трансваале [220]. Эти цифры относятся только к первому поколению иммигрантов из России. Кем бы ни считали себя их дети, они родились уже в Южной Африке и, следовательно, попадали в другую категорию переписи.

В 1880-е годы еврейское население Южной Африки составляло 4 тыс. человек, в 1904-м — 38 101, в 1911 — 49 926 (3,7 % всего белого населения) [221]. Это означало, что более половины южноафрианских евреев были выходцами из России, в основном из Литвы, Польши и западных территорий Белоруссии. Все эти регионы в то время были частью Российской империи. Эмигрантов из Ковно (Каунаса), Вильно (Вильнюса), Гродно, Витебска, Минска и Могилева и прилегающих к этим городам районов было куда больше, чем из других мест. Их называли «литваками», а южноафриканскую еврейскую общину в целом иногда называли «колонией Литвы». Но представить с какой бы то ни было степенью точности, сколько было «литваков», невозможно. Поначалу в официальных записях об иммиграции всех восточноевропейскиех евреев называли «русскими евреями» [222].

Хаим Вейцман, первый президент Израиля, позже задавался вопросом: «городишко Шавли, похоже, по каким-то непонятным причинам, дал Южной Африке огромное число евреев — это загадка для меня, как такое маленько местечко могло произвести столь большую эмиграцию» [223].

Еврейская иммиграция из Англии, хотя численно и небольшая, долго сохраняла ведущие позиции в южноафриканской еврейской общине. Только в начале XX в., когда был создан Еврейский совет представителей, русские евреи стали более влиятельными.

* * *

Почему они уезжали? Ведь они оставляли места, в которых жили их предки, причем не одно поколение.

Массовая эмиграция на Юг Африки была частью бурного исхода еврейства из России. Он начался через сто лет после того, как сотни тысяч, миллионы евреев в результате раздела Речи Посполитой оказались в пределах Российской империи. Прямым поводом к исходу стали погромы, которые прокатились по землям в «черте оседлости», где евреям только и разрешалось проживать. Волна погромов поднялась в 1881 г., после убийства Александра II, хотя к его гибели, как известно, евреи никакого отношения не имели. Но непосредственной причиной эмиграции евреев в конце XIX в. стала политика Александра III, вступившего на русский престол в 1881 г. В годы его правления антисемитизм нарастал. Начались погромы. С начала 1880-х до начала Первой мировой войны три миллиона евреев уехали из России. Большинство уехало в Северную Америку, около 40 тыс. — в Южную Африку [224].

Одно из бесчисленных свидетельств того, как царствование Александра III относилось к евреям — поведение любимца Александра III — генерал-адъютанта П.А. Черевина (1837–1896). Он был товарищем министра внутренних дел, а затем начальником дворовой охраны. Графиня М.Э. Клейнмихель (1864–1931), в те времена хозяйка одного из самых известных великосветских салонов, вспоминала о нем в своих мемуарах не только как о «любимце» царя, но и как «яром антисемите». Она писала: «Каждый человек свободен в выборе себе среды и имеет право избегать соприкосновения с неприятными для него элементами, но это не причина для сжигания евреев или для спокойного отношения к умерщвлению их детей» [225]. Когда Черевину показалось, что на процессе одной из его знакомых адвокат-еврей может представить нежелательные ей доказательства, он просто велел арестовать адвоката и отправить в Сибирь. Когда графиня Клейнмихель сказала ему: «Но ведь это — низость», он ответил: «Не могу же я ставить на одни и те же [условия] моих друзей и какого-то грязного жида, если сегодня и невиновного, то бывшего вчера или будущего завтра виновным». Жена адвоката в день его ареста «получила выкидыш и умерла», а он, вернувшись из ссылки, «покинул Россию и уехал в Париж». Александра III графиня хорошо знала и назвала «самым антисемитским из правителей».

Конечно, антисемитизм бывает обычно в целом букете ксенофобии. Так что графиня Клейнмихель сразу после гибели Александра III оказалась свидетелем ухода из государственной политики М.Т. Лориса-Меликова (1824–1888). «Я до сих пор слышу голос полковника графа Валуева, бывшего председателя комитета министров, говорившего другому чиновнику: “вот к чему привела диктатура сердца проклятого армяшки!”» [226] Нарастание ксенофобии было одной из тенденций того времени и вызвало восторг в лагере контрреформаторов. И М.Н. Катков (1817/1818–1887) провозглашал тогда: «Встаньте, господа. Правительство идет, правительство возвращается». Чуть позднее лидер Союза русского народа Н.Е. Марков (1866–1945) говорил о «слюнявой гуманности» [227].

Свидетельств бежавших из России евреев — множество. Они сохранились и в архивах Южной Африки.

Но есть и такой свидетель — великий русский писатель Салтыков-Щедрин. Вот его статья, она опубликована в 1882 г. в журнале «Отечественные записки» (№ 8) [228].

«История никогда не начертывала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский <…> Нет более надрывающей сердце повести, как повесть этого бесконечного истязания человека человеком <…>

Ни один человек в целом мире не найдет в себе столько творческой силы, чтобы вообразить себя в положении этой неумирающей агонии, а еврей родится в ней и для нее. Стигматизированный он является на свет, стигматизированный агонизирует в жизни и стигматизированный же умирает. Или, лучше сказать, не умирает, а видит себя и по смерти бессрочно стигматизированным в лице детей и присных. Нет выхода из кипящей смолы, нет иных перспектив, кроме зубовного скрежета. Что бы еврей ни предпринял, он всегда остается стигматизированным. Делается он христианином — он выкрест; остается при иудействе — он пес смердящий. Можно ли представить себе мучительство более безумное, более бессовестное?

<…> Ибо и во сне увидеть себя евреем достаточно, чтобы самого неунывающего субъекта заставить метаться в ужасе и посылать бессильные проклятия судьбе.

<…> Кому же, однако, приходило в голову указывать на Разуваева как на определяющий тип русского человека? А Разуваева-еврея непременно навяжут всему еврейскому племени и будут при этом на все племя кричать: ату!»

Николая Семеновича Лескова те погромы тоже заставили задуматься о «еврейском вопросе». И он откликнулся с такой же горечью. В 1884 г. издал брошюру «Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу» [229].

«Здесь если и занимались судьбою евреев, то почти не заботились об улучшении их участи, а только выискивали средства от них оберегаться. Это чувствуется во всем духе русского законодательства о евреях и это же повело к тому, что положение евреев в России почти не улучшалось. Так, они до сих пор остаются неполноправными и неравноправными не только по сравнению с людьми русского происхождения или с инославными христианами, но даже и по сравнению их с магометанами и даже язычниками.

<…> Евреев брали от родителей в малолетстве и отправляли их в отдаленные батальоны, где их крестили в православие <…> У евреев брали в рекруты малолетних детей (от 12-летнего возраста).

<…> Но тени на еврейском горизонте сгущаются: говорить о их деле с беспристрастием стало уже не только неудобно, но даже и небезопасно.

<…> Если же и есть евреи, которые не любят России, то это понятно: трудно пламенеть любовью к тем, кто тебя постоянно отталкивает. Трудно и служить такой стране, которая, призывая евреев к служению, уже вперед предрешает, что их служение бесполезно, а заслуги и самая смерть еврея на военном поле не стоят даже доброго слова. Не обидно ли, что когда русскому солдату напоминают пословицу, что “только плохой солдат не надеется быть генералом”, то рядом с ним стоящему в строю солдату-еврею прибавляют “а ты, брат, жид, — до тебя это не касается”.

Пусть сегодня отнесется Россия к ним как мать, а не как мачеха, и они сегодня же готовы забыть все, что претерпели в своем тяжелом прошлом, и будут ей добрыми сынами».

Судьба еврейства вызвала к нему глубокие симпатии лучшей части русской интеллигенции. Лев Толстой в 1891 г. в статье «Что такое еврей?» написал так:

«Еврей — символ вечности. Он, которого ни резни, ни пытки не смогли уничтожить; ни огонь, ни меч инквизиции не смогли стереть с лица земли; он, который первым возвестил слова Господа, он, который так долго хранил пророчество и передал его всему остальному человечеству; такой народ не может исчезнуть. Еврей вечен, он — олицетворение вечности».

Даже В.В. Шульгин (1878–1976), которого столь часто называли антисемитом, считал, что «еврейский погром есть начало анархии вообще. Это есть начало так называемого “черного бунта”. Начнут с “жидов”, но кончат непременно избиением всего более или менее культурного и разгромом того, что с такими величайшими трудами удалось восстановить» [230].

* * *

Но власть к этим голосам не прислушивалась. Положение большинства евреев было невыносимым. Они полагали, что в стране, которую покидали, терять им было мало что. Даже до погромов евреи были совершенно лишены многих гражданских прав. У них не было права владеть землей. За исключением некоторых представителей свободных профессий, таких как врачи, например, им не разрешали селиться в восточных районах страны. Они могли жить только за так называемой «чертой оседлости», на крайнем западе России. Стать врачом, как и вообще получить высшее образование, евреям было очень трудно: даже в тех районах, в которых им разрешалось жить, их число среди студентов не должно было превышать 2–3 человек.

Южноафриканцам очевидно, что еврейское население России познакомилось с апартхейдом значительно раньше, чем было изобретено слово, примененное к этому явлению. Погромы только усугубили ситуацию.

В 1991 г. журналист спросил южноафриканскую писательницу и лауреата нобелевской премии Надин Гордимер об ее отце, уроженце России. Она ответила: «Я только недавно узнала, что две его сестры были убиты, а его мать ослеплена во время погрома» [231].

Попытки противостоять унижению казались бесполезными. Один из самых трогательных эпизодов, ставших воплощением страданий евреев в России, рассказал южноафриканский журналист Бернард Сакс. Он родился в 1905 г. в Литве и пронес через всю жизнь воспоминание из своего детства. Залман — кожевенник, вспоминал он, сошел с ума, когда его сына отправили в Сибирь. Залман сидел на ступенях синангоги и вопрошал ночь: «Скажи мне, о сибирский ветер, здоров ли мой сын Шмульке» [232].

Большинство русских евреев, которые решили ехать в Южную Африку, это бедные мелкие торговцы и ремесленники. У них не было ни здоровья, ни денег. Сам путь в Южную Африку был чрезвычайно тяжел: путешествовать в приличных условиях они не могли себе позволить. В южноафриканских архивах имеется множество снимков и описаний этих иммигрантов. Они выглядят измученными и оборванными, у них практически нет багажа. Тридцатилетние мужчины выглядят больными стариками. Описание Бермана, 38-летнего портного приехавшего в сентябре 1911 г. был вполне типично: рост 5 футов, вес 105 фунтов, лыс, страдает малокровием, нет 12 зубов [233].

Они не были ни интеллигентами, ни образованными. Они не принадлежали к русской культурной традиции (еще одна причина, по которой они отнюдь не страдали ностальгией). Они не знали английского. Поколениями жили в своей собственной среде, политической, религиозной и культурной — но эта среда была внутри России, поэтому к южноафриканской жизни им было трудно приспособиться. Они готовы были принять новую жизнь, но старая не отпускала.

Имелись, конечно, и исключения. Среди иммигрантов находилось несколько врачей. Вот сведения о некоторых из них — тех, кто получил квалификацию в России и был зарегистрирован в Медицинской учетной книге Капской провинции в 1880–1910 гг.

Абельгейм Арон Яков зарегистрирован в 1899 (в учетной книге 1900) г., уехал в Трансвааль. Френкель Яков зарегистрирован в 1899 (1900) г., получил квалификацию в 1891 г., уехал в Трансвааль. Краковский Александр зарегистрирован в 1900 (1901) г., получил квалификацию в 1883 г., практиковал в Паарле под Кейптауном. Левин Лазарь Хирш зарегистрирован в 1900 (1901) г., практиковал в Оудсхурне и Ледисмите (Капская провинция). Шейнисон Николай зарегистрирован в 1900 (1901) г., получил квалификацию в 1883 г., практиковал в Кейптауне.

Конечно, и этим людям приходилось годами доказывать действенность своего диплома. Бывало, как в случае с Ноэлем Кремером, что для этого оказывалось достаточно, чтобы русский консул Клиффорд Найт посмотрел их документы [234]. А переписка о докторе Александре Краковском велась даже через посредство русского министра иностранных дел графа Ламздорфа [235].

Был среди переселенцев и капитан Арон Фридман. В Кейптауне его знали как Старого Моряка. Он прошел путь от матроса до капитана. Командовал несколькими кораблями и в конце концов стал владельцем своего собственного судна, трехмачтовой торгового парусника «Елизавета», водоизмещением в 1310 т.

Уроженец Латвии, он с юношеских лет плавал на парусных кораблях (кроме того времени, когда служил в русском императорском военном флоте на линкоре «Адмирал Чичагов»). Избороздил все океаны, говорил на нескольких языках.

Но однажды, когда Фридман огибал мыс Доброй Надежды (корабль шел с грузом из Швеции в Мозамбик), природа тех мест настолько очаровала его, что капитан решил поселиться в Южной Африке. Он вернулся в Европу и продал свой корабль в Гавре, во Франции.

К тому же, хотя еще в 1895 г. в Германии был спущен на воду самый большой парусник «Потоцкий» водоизмещением в 6150 т, время парусного флота уходило в прошлое. А плавать на пароходах Старый Моряк не хотел. Он писал в своих записках: «Я никогда не любил плавать на пароходах. В них нет жизни, и у них нет души. Люди, которые управляют ими — не моряки, а просто водители, инженеры и уборщики» [236].

В его записках — давно ушедший быт моряков парусного флота, даже суеверия, привычные в их среде.

С помощью капитана его большая семья — семь братьев — переселилась из Латвии в Южную Африку. Арон Фридман создал Агентство новостей Каролины и был избран мэром этого городка в Восточном Трансваале.

Позднее он жил в Кейтауне, там и умер в январе 1964-го, в возрасте 92 лет. Через 23 года после его смерти родные нашли морской сундучок, спрятанный в старой мастерской. В сундучке оказался архив капитана: документы, письма, открытки. Нам рассказал об этом один из его сыновей, Джек Фридман.

Но людей, владевших профессиями такой высокой квалификации, как Старый Моряк, среди иммигрантов были лишь единицы. А подавляющему большинству приходилось начинать жить совершенно заново, можно сказать, с нуля. С освоения азов тех языков, о которых они не имели прежде никакого представления: английского, голландского, африкаанс и языков тех африканских народов, с которыми новым иммигрантам приходилось общаться.

Жизнь первого поколения иммигрантов была тяжела. Даже тем, кто еще в России приобрел какую-то профессию, зачастую приходилось переучиваться, чтобы работать в новых условиях — для других людей с иными вкусами и требованиями. На улицах Йоханнесбурга и других городов можно было увидеть толпы только что приехавших евреев, голодных, без копейки денег, ищущих работу — любую.

Многие устраивались на работу в так называемые «кафрские столовые» возле шахт, а также в продуктовые магазины, кондитерские. Южноафриканский автор нарисовал довольно колоритную картину их жизни: «После печального опыта многомесячного пребывания без работы, за работу “каферитником” [237] можно было быть благодарным. Считалось нормальным жить в комнате в задней части магазина с четырьмя другими работниками и иметь длинный рабочий день. Вставать в четыре утра, чтобы зажечь угли в печи и приготовить мясо, бульон, легкие, требуху, бурoворс [238], кукурузную кашу, было ежедневной рутиной. Несмотря на плохой запах и тяжкий труд, эта работа имела свои преимущества: хлеб, мясо, суп и картофель в изобилии» [239].

Как уже упоминалось, широко распространенным занятием была мелкая торговля. Современник описал жизнь таких торговцев в письме: «Поначалу горька судьба такого торговца — “точера” или “шмуза”, как его называют африканеры <…> Целыми днями и неделями бродит он по округе от фермера к фермеру с тяжелой корзиной на плечах под горящими лучами африканского солнца. Он карабкается по высоким горам, спускается в долины, чтобы постучать в дверь к африканеру и продать свой товар <…> Однако в эти месяцы труда и смятения он узнает характер буров, выучит немного голландский язык, ознакомится с обычаями страны. И тогда он почувствует облегчение» [240]. К этому надо добавить еще, что от торговцев ждали не только товаров, но и новостей о происходящем вокруг.

Как бы ни тяжела была поначалу эта жизнь, для иммигрантов оказалось важным то, что в Южной Африке они не встретили такого антисемитизма, как в стране, которая была их родиной.

Еврейская синагога была открыта в Йоханнесбурге самим президентом Полом Крюгером в 1892 г. [241] На официальной церемонии открытия Еврейского совета представителей в Кейптауне в 1903 г. главным оратором был губернатор Капской колонии лорд Милнер [242]. В год создания Южно-Африканского Союза (1910 г.) премьер-министр Луис Бота, открывая праздник Еврейского национального фонда в Йоганнесбурге, сказал, что Южная Африка предложила евреям свой дом [243]. Сесиль Родс высказался о Родезии так: «В моей стране все в порядке, если туда приехали евреи». Один из его соратников взял эти слова эпиграфом к своей книге [244].

Конечно, жизнь отличалась от слов. Иммиграция, более или менее свободная поначалу, постепенно ограничивалась разного рода рогатками, специально ставившимися на пути русских евреев. Подлинное отношение ближайшего друга Родса, доктора Джеймсона, проявилось — не публично, а в частном письме 1916 г. Надо не допустить, писал он, чтобы «международное еврейство и их радикальные друзья здесь» влияли на премьер-министра Боту [245]. А в 1920 г., когда несколько русских евреев захотели поселиться в Северной Родезии, их, несмотря на громкую фразу Сесиля Родса, признали нежелательными иммигрантами. В этой связи министр иностранных дел Великобритании писал верховному комиссару в Кейптаун: «…русские евреи зачастую покидают территорию, в которой они натурализуются» [246].

Но приветливые слова все же ободряли. Разве можно было представить, чтобы русский император или министр произнес что-нибудь, хоть отдаленно напоминавшее слова Боты, Милнера или Родса, или открыл синагогу? О таком даже помыслить невозможно.

Да и действительность в Южной Африке не была для евреев столь неблагоприятной, как в России, даже впоследствии, когда наиболее реакционные круги стали обвинять их в либеральных, социалистических и даже революционных настроениях и в тесном сотрудничестве с африканцами.

Больше того, иммигранты — во всяком случае, некоторые из них, — могли материально помочь своим родным и близким, оставшимся в России. И уж, во всяком случае, оказать им моральную поддержку.

* * *

В 1905–1906 гг. в связи с резким усилением погромов в России, по Южной Африке прокатилась волна митингов протеста. Митинги expressing indignation at the outrages upon the Jews in Russia проходили не только в таких больших городах, как Йоханнесбург и Кейптаун [247].

На митинге в Паарле 29 ноября 1905 г. была единогласно принята резолюция: «Этот митинг жителей Паарля, глубоко обеспокоенных продолжающимися всплесками массовых убийств и зверств в России, направленных против тех, кто придерживается еврейской веры, хочет выразить отвращение к таким преступлениям и удивление по поводу того, что акции такого рода могут совершаться в этом веке цивилизации и прогресса, и искреннюю веру в то, что правительство Его Величества выступит с такими представлениями, которые заставят правительство России дать такую же защиту еврейскому народу, которая предоставляется подданым всех цивилизованных наций» [248].

Резолюция митинга в Кимберли 16 ноября 1905 г.: «По мнению этого митинга избиения и убийства, от которых евреи во многих частях России страдали в течение нескольких последних месяцев, являются прискорбным преступлением против цивилизации, и этот митинг жителей Кимберли выражает сердечное сочувствие тем, кто страдает от этого бедствия» [249].

Резолюция собрания в городке Уиллоумор 27 ноября 1905 г.: «Это собрание жителей Уиллоумора на публичном митинге осуждает бесчеловечное и чудовищное преследование евреев в России и выражает им свою глубочайшую симпатию в час испытания и страданий» [250].

Следующая волна таких митингов прокатилась по Южной Африке в 1913 г., когда евреев в России обвинили в том, что они в ритуальных религиозных целях убивают русских детей («дело Бейлиса»).

В связи с этим в Йоханнесбурге в ноябре 1913 г. состоялся публичный митинг под председательством мэра города. На митинге были единогласно приняты и переданы Луису Боте две резолюии. Первая гласила: «Что это собрание выражает глубочайшую симпатию евреям по поводу возобновления безосновательных и жестоких “кровавых обвинений”, что проявилось в ходе суда над Бейлисом в Киеве, и сожаление по поводу того, что такие обвинения возможны в наш просвещенный век». Эта резолюция была предложена архидьяконом Ситоном и священником Д. Тероном.

Вторая резолюция, предложенная Патриком Данкеном (будущим генерал-губернатором Южно-Африканского Союза), адвокатом К.Ф. Сталлардом и д-ром Ф.Е.Т. Краузе, гласила: «…что ввиду экстремальной агитации и подготовке к “погромам”, этот митинг просит правительство послать представительство (телеграфом) министру иностранных дел Его Величества с просьбой оказать все возможное давление на российское правительство с тем, чтобы предотвратить, в интересах гуманности, всплеск “погромов”» [251].

Инициатором этого митинга был Русско-еврейский комитет, но, как и в других подобных митингах, участие принимали отнюдь не только евреи.

Конечно, среди выходцев из России были представители разных национальностей: русские, поляки, литовцы, украинцы. Но подавляющее большинство все-таки евреи. Их участь на новом месте, как правило, выяснилась не сразу: надо было обосноваться в новых условиях, найти свое место. Для этого нужно время, годы. Далеко не все нашли себя здесь до Первой мировой войны. Судьбы основной части еврейского населения определились постепенно.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.