Национальная святыня — Пушкин

Национальная святыня — Пушкин

Тебя ж, как первую любовь,

России сердце не забудет!..

Федор Тютчев

Он — и жрец и он — веселый малый,

Пророк и страстный человек,

Но в смене чувства небывалой

К одной черте направлен бег.

Москва и лик Петра победный,

Деревня, Моцарт и Жуан,

И мрачный Герман, Всадник Медный,

И наше солнце, наш туман.

Романтик, классик, старый, новый?

Он — Пушкин, и бессмертен он!

К чему же школьные оковы

Тому, кто сам себе закон?

Михаил Кузмин

Кто был по национальности кудесник русской речи? Народная молва гласит: русской крови в нем и капли одной не было; немецкая и арапская кровь была.

А я повеса вечно праздный,

Потомок негров безобразный,

— писал о себе Пушкин.

Юрий Тынянов проследил род Пушкиных от маленького абиссинца, который попал в Россию и женился на пленной шведке. Пошли дети, и 14 абиссинских и шведских сыновей все стали русскими дворянами. «Так началось русское Ганнибальство, веселое, сердитое, желчное, с шутками, озорством, гневом, свирепостью, русскими крепостными харемами, бранью, нежностью, любовью к пляскам, песням, к женщинам…»

Из того предпушкинского времени — в советское: «У моей России вывороченные негритянские губы, синие ногти и курчавые волосы — и от этой России меня отлучить нельзя… В ней, в моей России, намешаны тысячи кровей, тысячи страстей… Меня — русского поэта — «пятым пунктом» отлучить от этой России нельзя!..» (Александр Галич. «Генеральная репетиция»).

Может быть, Пушкин потому стал Пушкиным, что его далекие предки пришли в Россию, а не жили здесь, на российских просторах, испокон веков, где, как заметил историк Сергей Соловьев, «печальная, суровая, однообразная природа не могла живительно действовать на дух человека, развивать в нем чувство красоты, стремление к украшению жизни, поднимать его выше ежедневного, будничного однообразия, приводить в праздничное состояние, столь необходимое для восстановления сил…»

Это так называемый географический фактор, влияющий на характер и темперамент человека. Французский мыслитель Шарль Луи Монтескье утверждал, что характер народов меняется в зависимости от широты, на которой они живут, и от размеров занимаемой территории.

Это уж точно. Одно дело люксембуржец, живущий на крохотном участке Европы, величиной с носовой платок. И совсем иное — русский человек. Николай Бердяев отмечал, что «в душе русского народа остался сильный природный элемент, связанный с необъятностью русской земли, с безграничностью русской равнины».

«Мы — северные люди, — писал Василий Розанов. — У нас ни пальм, ни баобабов. Сосенки, березки…»

И он же: «По обстоятельствам климата и истории у нас есть один «гражданский мотив»: служи. Не до цветочков».

Этот диагноз российской действительности Василий Розанов поставил в 1913 году.

Итак, Россия — это бесконечные равнины, однообразные леса, так и тянет к лени и запою («Тебе скучно в Петербурге, а мне в деревне…» — писал Пушкин Рылееву в конце апреля 1825 года). А откуда пришли далекие предки Пушкина? Из страны жаркой, экзотической, буйной, своенравной. И передали своим потомкам по генному коду свой бунтующий африканский темперамент, кому досталась порция поменьше, кому — побольше, а Александру Пушкину — аж с лихвой!

«Нервы его ходили всегда, как на шарнирах», — давала характеристику Пушкину его родная сестра.

«Арап, бросавшийся на русских женщин», — сказал о поэте Федор Сологуб. А Анна Ахматова, процитировав это сологубовское определение, заметила Лидии Чуковской: «Вы не знали этого? Да, он Пушкина не выносил. Ненавидел. Быть может, завидовал ему: соперник!..» (Запись от 6 марта 1940 года). Но, может быть, действительно «бросался», и в результате рождались шедевры русской поэзии, и, конечно, «Я помню чудное мгновенье».

Но оставим в стороне донжуанский список поэта и поговорим немного о предках Александра Сергеевича. Среди них особой колоритностью выделялся прадед по материнской линии Абрам Петрович Ганнибал. Чернокожий прадед Пушкина заслужил звание генерала российской армии. Он строил крепости и фортификационные сооружения по всей империи. Служил шести русским императорам, от Петра I до Елизаветы Петровны. Его отец, а стало быть, прапрадед Александра Пушкина, был правителем народа лого в Эритрее (в прошлом — провинция Эфиопии) и по прямой линии происходил от знаменитого Ганнибала, грозы Рима.

И вот арапчонок Абрам в 1705 году очутился в России, да не у кого-нибудь, а у самого Петра I, который сразу оценил расторопного и горячего мальчика. После крещения юный африканец именовался то Абрам Петров, то Абрам Арап. В течение 10 лет он находился неотлучно при царе в качестве денщика, секретаря и камердинера одновременно. Затем был послан в Париж для обучения инженерному и фортификационному делу, участвовал даже в составе французской армии в войне за испанское наследство, в 1722 году вернулся в Россию и сразу включился в строительство крепости на острове Котлин в Кронштадте. В дальнейшем — то возвышение, то ссылка, обычные весы российской действительности. В звании генерал-аншефа Абрам Петрович Ганнибал вышел в отставку.

Это общественная сторона жизни Ганнибала в России, но была и частная, личная, где он показал себя истинным мавром, российским Отелло. Женился он на гречанке, красавице Екатерине Диопер, увел буквально из-под венца, оставив в дураках флотского поручика Кайсарова. Во время частых отлучек мужа Екатерина Ганнибал родила белую дочь Поликсену, с чем Абрам Петрович Ганнибал никак смириться не мог и начал подвергать бедную супругу всевозможным пыткам и истязаниям, вплоть до того, что вздергивал ее на дыбе. В свою очередь Екатерина пыталась отравить своего огненного и ревнивого мужа. Вторым браком Абрам Ганнибал женился на Христине-Регине, дочери капитана Матвея фон Шеберга (еще один иностранец на службе русской армии). Брак был удачный, и супруги нарожали кучу детей. Христиана Матвеевна, вспоминал Пушкин, так говаривала о муже: «Сам шорт, и делает мне шортовых детей». Букву «че» она не выговаривала.

Многие их дети пошли по военной части. Иван дослужился до чина генерал-фельдцейхмейстера, Петр закончил службу генерал-майором, Осип (дед поэта, его дочь Надежда Осиповна вышла замуж за Сергея Львовича Пушкина и стала матерью Александра Сергеевича) был капитаном второго ранга, а Исаак — капитаном третьего ранга. Все сыновья Абрама Ганнибала отличались необузданным нравом, так, Исаак Абрамович, когда понравившаяся ему поповна отвергла его «ганнибальские ласки», в гневе убил ее. Ну, прямо бешеные мавры-эфиопы эти Ганнибалы.

Но и по отцовской линии поэта страстей было не меньше. Прадед, Александр Петрович, зарезал неверную жену накануне родов. Дед, Лев Александрович, узнав, что его жена Мария Воейкова имеет француза любовника (он был гувернером у них в доме), повесил бедолагу в собственной усадьбе, а жену заточил в домашней тюрьме. Вот такие были предки у первого классика русской литературы.

Ну, а что «брат» Пушкин? Оставим за скобками растиражированную личную жизнь и коснемся немного общественной. «Я числюсь по России», — гордо говорил поэт. Возможно, это придуманная кем-то фраза из анекдотов о Пушкине, но она точна, она выражает пушкинскую суть.

Однажды Александр I, обходя лицейские классы, спросил: «Кто здесь первый?» Пушкин ответил: «Здесь нет, Ваше императорское величество, первых. Все — вторые».

Пушкин в жизни был противоречив и многозначен. Он и монархист, он и тираноборец, друг декабристов и верноподданный царя. Сочувствуя карбонариям-революционерам, в то же время он был на стороне либерального государственничества, или, как бы сказали сегодня, просвещенного либерализма. Пушкин — прежде всего законопослушник (бунтарь он только в стихах). Василию Жуковскому он писал из Михайловского 7 марта 1826 года: «… Каков бы ни был мой образ мыслей политический или религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости».

Хотя поэту многое не нравилось и со многим он не мог мириться. «Душа моя, меня тошнит с досады — на что ни взгляну, все такая гадость, такая подлость, такая глупость — долго ли этому быть?..» (из письма к Льву Пушкину, Одесса, январь 1824).

Еще раньше князю Вяземскому, Кишинев, конец 1822 года:

«Я барахтаюсь в грязи молдавской; чорт знает, когда выкарабкаюсь. Ты барахтайся в грязи отечественной и думай:

Отечества и грязь сладка нам и приятна.

А.П.»

И, наконец, хрестоматийно известный взрыд Александра Сергеевича: «Чорт догадал меня родиться в России с душой и талантом! Весело, нечего сказать».

Помимо множества проблем, поэта угнетало его материальное положение: «Словом, мне нужны деньги, или удавиться…» (Льву Пушкину, 28 июля 1825). «Деньги, деньги: вот главное…» (П. Плетневу, 13 января 1830).

Литература не приносила дохода: «Что мой «Руслан»? Не продается?..», «Цыгане мои не продаются вовсе» и т. д. А Николай I при встрече с поэтом говорил ему: «…Служи родине мыслью, словом и пером. Пиши для современников и для потомства. Пиши со всей полнотой вдохновения и с совершенной свободой, ибо цензором твоим — буду я!»

О загадке Пушкина как великого национального поэта говорит Фазиль Искандер: «Тяжелая глыба империи — и легкий, подвижный Пушкин. Тупость огромного бюрократического аппарата — и ненатужная мудрость Пушкина. Бедность умственной жизни — и пушкинский гейзер оригинальной мысли. Народ все почесывается да почесывается — а Пушкин действует, действует. Холодный пасмурный климат — а у Пушкина очаровательная средиземноморская теплота в описании зимы…»

«Я убежден, — писал Петр Чаадаев Пушкину весною 1829 года, — что Вы можете принести бесконечное благо этой бедной, сбившейся с пути России. Не измените своему предназначению, друг мой…»

Пушкин не изменил. Пушкин оказался даже более патриотом, чем Чаадаев. В неотправленном письме Чаадаеву (19 октября 1836) Пушкин писал:

«…Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с Вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина И, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел Вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите Вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли Вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к Государству, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал…»

Нет, Пушкин не хотел уезжать из России. Другое дело — выехать куда-то в Европу на короткое время. Побродить. Помыслить. Понаслаждаться… «Петербург душен для поэта. Я жажду краев чужих…» — писал Пушкин князю Вяземскому весною 1820 года. Эта мечта о «чужих краях» жила в Александре Сергеевиче с самой юности, с лицейских лет. Он свободно говорил по-французски, выучил английский, понимал немецкий язык. Он дышал воздухом европейского просвещения, Байрон был ему как брат.

В пушкинское время поехать на Запад было легко, но только не Пушкину. За свое свободомыслие и прочие грехи он был, выражаясь современным языком, невыездной. Не то что в Париж, а даже и в Пекин, куда направлялась российская дипломатическая миссия, его не пустили. Запретным местом был для него и Кавказ. Ему удалось доехать только до речки Арпачай, служившей границей между Россией и Турцией. «Арпачай! наша граница… — писал Пушкин не без волнения. — Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою… Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России».

Легко представить эту картину и печально разочарованного поэта. Россия как магический круг, за пределы которого нельзя выскользнуть. Конечно, служи Пушкин, скажем, по ведомству Бенкендорфа (что ему активно предлагали, но он все эти предложения отверг), то поэт увидел бы не только берег турецкий, но и бродил бы по набережным Сены и Темзы. Но… Как с горечью написал Василий Жуковский после смерти поэта всесильному Александру Христофоровичу Бенкендорфу о тяжелой участи Пушкина: «Ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу».

Но что теперь об этом толковать! Поговорим на другую тему: Пушкин в быту. Любопытно и вместе с тем грустно читать описание пушкинского быта, которое оставил нам барон Корф: «Дом их представлял какой-то хаос: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой пустые стены или соломенный стул, многочисленная, но оборванная и пьяная дворня с баснословной неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечный недостаток во всем, начиная от денег до последнего стакана… Все семейство Пушкина взбалмошное. Отец приятный собеседник, но пустой болтун. Мать не глупая, но эксцентричная, до крайности рассеянная. Ольга из романтической причуды обвенчалась тайно. Лев добрый малый, но пустой, вроде отца…»

Прибавьте к этому сквернословие, мотовство, беззащитных и доступных челядинок… И так далее, и тому подобное… Короче, не самое удобное место для обитания юного гения.

А потом самостоятельная жизнь. Хорошо знавший Пушкина Павел Анненков пишет: «В Пушкине замечательно было соединение необычайной заботливости к своим выгодам с такой же точно непредусмотрительностью и растратой своего добра. В этом заключается и весь характер его». «Пушкин воображал себя практиком» (Петр Бартенев). «Великий Пушкин — малое дитя», — говорил Антон Дельвиг. Тот же барон Корф утверждал, что Пушкин в петербургский период своей жизни был «вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака».

Не отсюда ли стремление сорвать банк в карточной игре и поправить все свои дела (три карты, три карты, три карты!)?.. Но карты, как и литература, не могли решить всех материальных проблем, хотя Пушкин порой хорохорился и храбрился. Рассказывают, как однажды граф Завадовский, известный богач, подивился, увидев в руках Пушкина туго набитый бумажник: откуда, право?! «Да я ведь богаче вас, — ответил Пушкин, — вам приходится иной раз проживать и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки».

Интересное определение нашел Пушкину писатель Амфитеатров: «святогрешный!». Святой и грешник одновременно, ибо «в народном представлении без греха живет только Господь Бог на небесах».

«Пушкин, — писал Амфитеатров, — тип русского святогрешного праведника: огромная широкая душа, смолоду бесстрашно открытая опыту всякой страстной земной греховности; а чем взрослее, чем зрелее, тем, шаг за шагом, ближе к просветленной жизни лучами самопознания, через моральную и религиозную поверку своего бытия. Поэт, написавший «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день»), уж не грешник, а сегодня покаянец, завтра — почти готовый беглец от мирской суеты и, может быть, уже искатель заоблачной кельи, в соседстве бога, на царственном шатре Казбека…»

Но до кельи Пушкин не дошел. На пути к ней вышла дуэль… Убитый во цвете творческих сил, Пушкин породил лавину легенд и мифов. Все бросились вспоминать и писать СВОЕГО Пушкина.

У Михаила Поздняева есть опус «Пушкин как американец»:

«…Сочиняю повесть в представлениях. Названия представлений, например, такие.

Пушкин как юродивый. Пушкин как Сальери. Пушкин как царь.

Пушкин как сочинитель. Пушкин как памятник. Пушкин как женщина.

Ах, русский, русский, для чего,

Не зная сердца твоего,

Тебе навек я предалася!..

Пушкин как русский. Пушкин как негр. Пушкин как еврей…

«Гуляет в городском саду, — это в 1822-м, в Кишиневе, — одетый то турком, то молдаванином, то евреем: то он в шинели, надетой «по-генеральски»: одна пола — на плече, а другая тянется по земле…»

Пушкин как генерал. Пушкин как бомж. Пушкин как революционер.

Пушкин как толпа.

Пушкин, справедливо сказано, — наше все».

М. Поздняев. Журнал «Столица», 1992, № 7

Пушкина давно нет. А версии, домыслы и слухи клубятся над тенью великого поэта.

— Во всем Гончарова виновата! Это несомненно. Она Пушкину четверых детей родила — чего еще надо? Не-е-т, француза ей захотелось!

Кто это говорит? Наша с вами современница, потомственная дворянка Аврора Гунько. Ее родной дядя — знаменитый русский актер Мамонт Дальский. Дальский — псевдоним, настоящая его фамилия — Неелов. Внучка пушкинского «арапа Петра Великого» Анна Абрамовна в свое время вышла замуж за генерал-майора Неелова — вот откуда идут корни… А Аврора Гунько тем временем в подземных переходах столицы читает стихи великого родственника и ненавидит его жену. Наталью Гончарову не любила и Анна Ахматова, но это совершенно другая тема.

Поговорим лучше о потомках. А так как их много, весьма выборочно.

Первый сын поэта — Александр, Сашка. 21 октября 1833 года Пушкин писал из Болдино в Петербург: «…A каков Сашка рыжий? Да в кого-то он рыж? Не ожидал я этого от него».

Со временем рыжий Сашка стал внешне походить на отца. Генерал, герой Болгарии, кавалер многих русских и трех иностранных орденов — посвятил свою жизнь служению родному Отечеству.

Дочь Александра Александровича Пушкина — Елена, внучка поэта, вышла замуж и стала по мужу Розенмайер. Собиратель пушкинских реликвий Серж Лифарь приобрел у нее печатку и гусиное перо ее великого деда. Умерла Пушкина-Розенмайер в Ницце 14 августа 1943 года от рака, умерла в большой нужде.

Старшей дочерью Пушкина была Мария (Машка), а самой младшей — Наталья, она родилась за несколько месяцев до смерти поэта — 23 мая 1836 года. А дальше почитаем воспоминания Евдокии Новосильцевой:

«Ей было шестнадцать лет, когда ее выдали за некоего Дубельта, человека несдержанного и грубого. По ее собственным словам, у нее на теле остались следы его шпор, когда он спьяну в ярости топтал ее ногами. Он хватал ее за волосы и, толкая об стену лицом, говорил: «Вот для меня цена твоей красоты». При такой супружеской жизни нельзя удивляться, что она увлеклась князем Евг. М. Львовым, который, стоя на коленях перед ней, твердил: «Я не хорош собой, я не богат, но я вас обожаю».

Начались хлопоты о разводе, и, пока они шли, Наталье Александровне донесли, что Львов прельстился богатством Зои Дмитриевны Бибиковой и женился на ней. Львов действительно променял свою любовь на деньги богатой невесты, про которую говорил: «Если эта блоха будет мне надоедать, я ее угощу персидским порошком».

Однако провидение направляет иногда удары судьбы к нашему благу: так случилось с Натальей Александровной. Вскоре после этого разочарования в нее безумно влюбился принц Николай Нассауский, брат герцога Адольфа, и женился на ней морганатическим браком. Она получила титул графини Меренберг, по названию графства, принадлежащего дому Нассаускому…

Поселились они в Висбадене. Вилла их находилась в самом очаровательном месте города. На Зонненбург-штрассе — «Сен-Жерменском предместье» Висбадена. Все там было красиво, нарядно и вместе с тем уютно… Много радостных часов проводила я в этом доме, так как старшая дочь графини от Дубельта, Наталья (уменьшительно Таша), окончив в Петербурге Екатерининский институт, приехала к матери. — Она обожала своего отчима, называла его «папа» и говорила про него «это ангел». Принц действительно был на редкость очаровательный человек. Главною прелестью его была его простота, что в немцах особенно редко. От прежнего величия осталось французское «монсеньор» и немецкое «ваша светлость», да и только…

Графиня была любезна, весела и остроумна… Про красоту ее скажу лишь одно: она была лучезарна. Если бы звезда сошла с неба на землю, то сияла бы так же ярко, как она. В большой зале становилось светлее, когда она входила, осанка у нее была царственная: плечи и руки очертаний богини, а бриллианты в волосах не ярче блестели, чем сияли ее глаза. К тому же она была до того моложава, что когда вывозила старшую дочь, мою приятельницу, то на каком-то общественном балу к ней стал приставать молодой офицер, приглашая ее на вальс. «Дуня, избавьте!» — сказала она мне. А ему: «Танцуйте с моей дочерью» — «Как, неужели у вас дочь?» — воскликнул он, удивленный. Все засмеялись…»

Итак, первым мужем до немецкого принца у Натальи Александровны был полковник Михаил Дубельт — родной сын начальника охранного отделения Леонтия Дубельта, который менее чем через час после смерти Александра Сергеевича перерыл и опечатал бумаги поэта. Он искал крамолу. И вот — ирония судьбы! — дети Пушкина и Дубельта соединились в браке. И в том, что брак этот в конечном счете распался, есть какая-то историческая закономерность.

В браке с Дубельтом у дочери Пушкина Натальи было трое детей: Наталья, Анна и Леонтий. Наталья переехала к матери в Германию, вышла там замуж и родила еще одну Наташу (Натали Анна Сибилла Луиза фон Вессель). Об этой правнучке поэта мало что известно.

Внук Пушкина, морской офицер Леонтий Дубельт, умер 30-летним, не оставив потомства.

Во втором браке у Натальи Александровны было тоже трое детей: дочери София и Александра и сын Георг Николай. Женой Георга Николая стала светлейшая княжна Ольга Юрьевская, дочь Александра II и морганатической супруги императора Екатерины Долгорукой. Итак, через своего внука Александр Пушкин породнился с династией Романовых.

Внук Пушкина Георг Николай, граф Меренберг, всю свою жизнь прожил в Германии, участвовал в сражениях первой мировой войны в чине ротмистра кайзеровской армии — еще один парадокс истории. Его потомки и сегодня живут в Германии и Швейцарии. В частности, в Висбадене живет семья внучки Георга Николая и правнучки российского императора Александра II Клотильды фон Меренберг, принявшей фамилию мужа — фон Ринтелен. У нее трое взрослых сыновей: Александр, Николас и Грегор.

Еще одна связь с Романовыми. Старшая дочь Натальи Александровны Софья, внучка поэта, в 1891 году вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича Романова, внука Николая I. В замужестве она стала графиней де Торби. Эта София Николаевна унаследовала божественную красоту своей бабушки Натальи Гончаровой. В свою очередь она продолжила ветвь Пушкиных, родив двух дочерей — Надежду и Анастасию и сына Михаила.

Надежда (Нада), графиня де Торби, в 1916 году вышла замуж за жившего в Англии немецкого принца Георга Баттенбергского. Маркиза Нада (ей был пожалован этот титул) умерла в 1963 году во Франции в Канне, где за 50 лет до этого скончалась ее бабушка Наталья Александровна.

Брат Нады Михаил Романов, граф де Торби, потомства не оставил, а вот у Анастасии, или леди Зия, как ее называли, было трое детей: сын Александр (английский летчик, он погиб в годы второй мировой войны) и две дочери: Джорджина и Майра Элис, праправнучки поэта. В свою очередь у Джорджины есть дочь Наталья, герцогиня Вестминстерская, кстати говоря, крестная мать принца Уильяма, внука королевы Елизаветы И.

Возвращаясь к Анастасии Михайловне, надо отметить, что она создала в своем замке пушкинскую комнату, где собраны многие реликвии, связанные с именем поэта, а также портретную галерею потомков Александра Сергеевича.

О, эти потомки живут не только на берегах Британии. Где их только нет! Даже на Гавайских островах, в центре Тихого океана, проживают восемь потомков Александра Сергеевича, дедушка и отец которых были этнические китайцы, дети — китайцы наполовину, внуки соответственно — на четверть. Всего потомков около 300. Большинство — по женской линии. Врачи, переводчики, научные сотрудники, авиаконструктор, диктор. Все современные профессии. Нет только поэтов и писателей…

В Америке оказалась праправнучка поэта Вера Александровна. Ее отец — Александр Николаевич Павлов, правнук поэта, оставшийся после революции 1917 года во Франции, мать ханских кровей. Вера Овералл (Джон Овералл — ее второй муж) отмечает: «Я беру свое начало на трех материках нашей планеты: «Европа — Пушкин, Ганнибал — Африка и Хан Сазан — Азия».

О своей внешности Пушкин говорил: «Я малый некрасивый». Но другие считали иначе. Голубые, умные, вдохновенные, искристые глаза поэта привлекали многих. Его блеск глаз, а также подвижный, энергичный характер, как никто другой, унаследовала русская американка Вера Овералл. Она была и актрисой, и учительницей, и брокером, и редактором, и издателем. Ко всему этому она еще и летчик-любитель. Ох, уж эта пушкинская кровь! У Веры Овералл трое детей: Каролина, Марта Роллинс и Джон Генри III. Новая генерация людей. Короче:

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое!..

Данный текст является ознакомительным фрагментом.