Вступление

Вступление

Говорят, что время — лучший лекарь. Боль притупляется и уже не воспринимается так остро, как в самом начале. Официальная советская пропаганда все сделала для того, чтобы стереть из памяти народа боль 1941 г., заретушировать трагедию блокадного Ленинграда, скрыть истину о причинах разгрома советских войск в Прибалтике, под Киевом и Вязьмой. Во всем обвинили командиров Красной Армии, которые не смогли организовать достойный отпор врагу, предателей и шпионов, избежавших показательных чисток в армейской среде. Многих из них в ходе боев «выявили» и расстреляли. Но положение на фронте от этого лучше не стало. Советские войска отступали повсюду. За шесть месяцев и девять дней 1941 г. безвозвратные и санитарные потери Красной Армии составили 4 млн 473 тыс. 820 человек[1]. Из них 802 тыс. 200 человек были убиты, умерли от ран и болезней, погибли в результате происшествий. Пропали без вести и попали в плен 2 млн 335 тыс. 500 человек[2]. К концу 1941 г. от кадровой армии, расположенной в западных приграничных районах, осталось не более 8 процентов. Надо понять горечь и недоумение сотен тысяч безымянных героев, которые бросались под немецкие танки с последней гранатой или бутылкой, наполненной «коктейлем Молотова», поднимались в штыковые атаки с неисправными отечественными винтовками выпуска 1917 г. и зарубежными «американен»[3], из-за нехватки снарядов к орудиям закрывали своими телами амбразуры вражеских дзотов[4].

Ушло из жизни целое поколение фронтовиков, участников войны, так и не узнав правды о самом драматическом и страшном периоде Великой Отечественной войны, когда страна реально оказалась на грани катастрофы.

Простые советские люди, став в один ряд защитников Родины, спасли страну от «коричневой чумы», отстояли честь и независимость Родины, которая оказалась на краю гибели.

Сразу после начала агрессии И. В. Сталин объяснил все случившееся внезапностью нападения. Из речи вождя по радио 3 июля 1941 г. советские люди поняли, что Германия начала войну против СССР при выгодных условиях для немецких и невыгодных для советских войск. Красной Армии еще только предстояло провести мобилизацию и развернуть войска на пути движения агрессора[5]. Официальная коммунистическая пропаганда во время войны и после ее окончания, даже после смерти вождя безмерно восхваляла руководство партии, государства за мудрую политику накануне войны, прозорливость и трезвость оценок, особенно накануне войны. В результате многолетней обработки общественного сознания сложилось устойчивое мнение, что германская армия обладала численным превосходством в живой силе, бронетанковой технике, авиации, что и дало ей преимущество на начальном этапе войны. Однако сравнительный анализ показывает, что 22 июня 1941 г. Красная Армия превосходила противника не только в живой силе, но и по количеству танков и самолетов[6]. С первых дней войны кроме регулярных боевых частей в отражении врага участвовали пограничники, внутренние войска, моряки Северного, Краснознаменного Балтийского и Черноморского флотов. Это большая сила, которая, как правило, не учитывается при соотношении сил на советско-германском фронте.

Накануне войны в ставке Гитлера состоялось совещание, на котором обсуждался план операции «Барбаросса». Начальник генерального штаба сухопутных войск Германии Франц Гальдер докладывал: «Собственные силы примерно равны, но качественно значительно превосходят противника. В отношении механизированных дивизий у нас превосходство в танках, стрелках, артиллерии. Количественное превосходство у русских, качественное — у нас. Артиллерией русские вооружены нормально, но техника неполноценная. Командование артиллерией неудовлетворительное. Намерения русского командования нераспознаваемы»[7].

Поражения на начальном этапе войны, отступление Красной Армии, оставленные врагу города и села, гибель миллионов людей, потери огромных материальных ресурсов — все это стало следствием ошибочных представлений И. В. Сталина и его окружения о перспективах войны с Германией, неподготовленности Вооруженных Сил СССР для отпора врагу. В результате неправильной оценки руководством страны военно-политической обстановки накануне войны, противодействия партийного руководства усилиям Наркомата обороны и Генерального штаба в подготовке к надвигающейся войне Красная Армия не была своевременно развернута и приведена в боевую готовность. Это помешало принять необходимые меры, чтобы исключить внезапность нападения немецко-фашистских вооруженных сил на нашу страну. Данных для принятия таких мер было вполне достаточно[8]. За просчеты пришлось заплатить большой кровью.

Десятилетиями в сознание советских людей насаждался миф о внезапности нападения. Он до сих пор кочует по современным научным изданиям, прочно обосновался в школьных и вузовских учебниках. Если раньше его оберегали идеологические надсмотрщики коммунистической партии, то теперь — яростные «ревнители» российской истории, которые готовы поступиться правдой ради «сохранения памяти о героическом прошлом нашей Родины в деле патриотического воспитания молодежи». Весьма уязвимый тезис, который дает дорогу реанимации в общественном сознании сталинских формулировок в оценке истории Великой Отечественной войны. А они порождают новую мифологию о гениальности вождя, его выдающихся полководческих талантах, и как результат — обилие литературы на книжных развалах, восхваляющей вождя, который спас Родину от вражеского нашествия.

5 мая 1941 г., выступая в Кремле перед выпускниками военных академий РККА, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин сказал: «Чтобы готовиться хорошо к войне, не только нужно иметь современную армию, но надо войну подготовить политически. Что значит политически подготовить войну? Политически подготовить войну — это значит иметь в достаточном количестве надежных союзников из нейтральных стран… Любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой»[9].

Этой неожиданностью для вождя стало 22 июня. Красная Армия оказалась не готовой к войне, хотя руководство страны и товарищ Сталин считали иначе. На той же встрече с выпускниками академий вождь поправил начальника академии имени Фрунзе генерала М. С. Хозина, который произнес тост за мирную сталинскую внешнюю политику: «Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны — теперь надо перейти от обороны к наступлению»[10]. В духе сталинского выступления, как говорится, по «горячим следам», в недрах военного ведомства не ранее 15 мая 1941 г. была подготовлена «Записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной Армии председателю СНК СССР И. В. Сталину с соображениями по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». Ее авторы — народный комиссар обороны СССР маршал С. К. Тимошенко и начальник Генштаба генерал армии Г. К. Жуков реально оценивали обстановку на западной границе, и Германия рассматривалась как основной противник в предстоящей войне. Планом развертывания войск Красной Армии на западной границе предлагался вариант нанесения силами первого стратегического эшелона упреждающего удара по германской группировке, сконцентрированной на границах СССР в Польше и Восточной Пруссии, и ее разгрома[11]. Это соответствовало сталинской доктрине «воевать малой кровью на чужой территории». Однако вождь положил записку под сукно. Как раз в это время И. В. Сталина ежедневно информировали о донесениях разведчиков, в которых сообщалось о приготовлениях Германии войны с СССР, наращивании ее вооруженных сил на границах Советского государства. К 20 мая, учитывая сложившуюся обстановку, нарком обороны и начальник Генерального штаба Красной Армии направили директиву командующему Западным особым военным округом Д. Г. Павлову. В ней говорилось: «С целью прикрытия отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск округа к 20 мая 1941 г. лично Вам с начальником штаба и начальником оперативного отдела штаба округа разработать: а) детальный план обороны государственной границы… б) детальный план противовоздушной обороны»[12]. Перед командованием округа ставилась задача не допустить вторжения как наземного, так и воздушного противника на советскую территорию. В случае прорыва фронта обороны крупными мотомехчастями противника для борьбы массированно предполагалось использовать механизированные корпуса, противотанковые артиллерийские бригады и авиацию. Все было подробно расписано, учтены возможные варианты, указаны базы снабжения и запасы горючего.

В тот же день директива подобного содержания была направлена командующему войсками Одесского военного округа[13]. К 30 мая директива наркома и начальника Генштаба поступила командующему войсками Прибалтийского особого военного округа[14]. Красная Армия готовилась к отражению агрессии со стороны фашистской Германии. И документы это подтверждают. Штабы работали днем и ночью, дивизии и корпуса сосредотачивались в новых местах дислокации. 31 мая штаб Киевского особого военного округа направил в войска директиву по связи, в которой подробно изложил схему связи штаба КОВО с армиями, корпусами и авиадивизиями на случай войны[15]. Казалось, что начало неминуемой войны Красная Армия и Советское государство встретят в полной боевой готовности, отразят удар противника и добьют врага на его территории. Войска получили по половине боевого комплекта боеприпасов, а танкисты по две заправки горючего. Так сказать, на всякий случай, чтобы при начале конфликта не бегать на склад за патронами и снарядами.

Однако как бегун, который споткнулся на старте, так и боевой запал высших партийных руководителей государства в начале июня пошел на убыль. Политбюро приняло постановление оборонительного характера. Это свидетельствовало о растущей неуверенности руководства страны в возможности нанести агрессору мощный ответный удар и перенести боевые действия на его территорию. В сообщении ТАСС от 13 июня 1941 г. делается неуклюжая попытка призвать Германию к мирному диалогу, звучит заявление, что «слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными»[16]. Накануне войны Красная Армия оказалась дезориентированной реверансами вождя по отношению к потенциальному противнику. В неопубликованных воспоминаниях Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал: «Советское правительство в лице Сталина и Молотова вновь допустило ошибку, объявив 14 июня в печати и по радио заявление ТАСС о том, что нам нет никаких оснований опасаться вооруженного нападения Германии, с которой у нас есть пакт о ненападении. Такое безапелляционное заявление Советского правительства успокоило войска приграничных округов, и все пошло по обычаям и порядкам мирного времени»[17]. Командиры боевых частей отправились в отпуск, а войска без боеприпасов и тяжелого вооружения — в летние лагеря.

Что же повлияло на перемену настроений в верхних эшелонах Советского государства? Можно сказать, случай. На И. В. Сталина большое впечатление произвел полет из Германии в Англию на истребителе одного из ближайших сподвижников Гитлера Рудольфа Гесса. В справке внешней разведки НКГБ СССР от 22 мая 1941 г. говорилось: «Во время бесед офицеров английской разведки с Гессом Гесс утверждал, что он прибыл в Англию для заключения компромиссного мира, который должен приостановить увеличивающееся истощение обеих воюющих сторон и предотвратить окончательное уничтожение Британской империи как стабилизирующей силы… что англо-германский союз против СССР был бы приемлемым для Гесса»[18]. В Советском Союзе полет Гесса вызвал сильное опасение о возможности англо-германского сговора. По поручению В. М. Молотова наркоматом иностранных дел была срочно отправлена И. В. Сталину копия письма полпреда СССР в Германии В. Г. Деканозова «Предварительные данные „о случае с Гессом“ от 21 мая с. г.». Немцы могли договориться с англичанами. Направленный против СССР возможный союз Германии с Англией, во главе правительства которой стоял последовательный борец с большевизмом Уинстон Черчилль, мог бы кардинально изменить расстановку сил в Европе. Это грозило Советскому государству уничтожением. А в интересах Сталина было продолжение войны Германии с Англией до полного истощения сил, чтобы потом прибрать Европу к рукам. За спиной Англии маячил мощный союзник — заокеанский монстр США с его огромным военным потенциалом. И. В. Сталин остро почувствовал, что при сговоре немцев с англичанами противники могут переиграть его в большой дипломатической игре, которую он вел, и накануне реального военного конфликта Советское государство может остаться один на один с объединенными силами Западной Европы. Тогда-то и началась демонстрация показного миролюбия по отношению к Германии с надеждой на такие же ответные шаги. Но Гитлер и правительство Германии хранили гробовое молчание. И. В. Сталин, не будучи уже в состоянии отрицать реальные факты сосредоточения немецких войск на советской границе, до самого последнего часа сохранял надежду на то, что ему удастся перехитрить Гитлера и, заигрывая с немецкой стороной, оттянуть надвигающуюся войну на середину 1942 г. Политбюро принимает решение о поставке в Германию 6000 тонн меди, 1500 тонн никеля, сотни тонн олова, молибдена, вольфрама для немецкой военной промышленности[19]. Выполняя условия договора, Советский Союз до начала войны отправлял в Германию отборное зерно, продовольствие. На пограничные заставы поступил приказ: «не поддаваться на провокации». Донесения разведчиков о военных приготовлениях Германии раздражали Сталина. Некоторые из них поплатились за это жизнью. Они, выполняя свой долг, не понимали, что стали жертвами большой политической аферы, которую затеял вождь на международной арене. Все это делалось в ущерб стране, которой он руководил.

Немецкий агент «Петер», который работал в советском полпредстве в Берлине, в конце мая доносил: «В германо-русском вопросе налицо значительная разрядка, поскольку (…) СССР обнаруживает стремление избежать возникновения новых конфликтных ситуаций с Германией в политической области»[20]. В те дни в Берлине оживленно обсуждали возможность аренды Германией плодородных земель Украины и нефтяных промыслов Баку. Распускались слухи о готовности СССР пропустить германские войска через свою территорию для завоевания Ирана и Индии. Во время визита А. И. Микояна в Германию руководителю министерства иностранных дел третьего рейха Риббентропу на основе агентурных донесений подготовили справку. В ней говорилось: «…по слухам: в Кремле якобы уступили немецкому давлению, поскольку Сталин, являющийся реалистом и, несомненно, самым информированным человеком Советского Союза, знает, насколько слаба „непобедимая Красная Армия“»[21]. Может быть, вождь действительно понял, что Красная Армия ни морально, ни материально еще не готова с открытому военному столкновению с Германией? В это трудно поверить. Тогда вся ответственность ложилась бы на политическое руководство страны и лично товарища Сталина. Вождь был уверен в непобедимости Красной Армии, в неисчерпаемых людских и материальных ресурсах страны. И он, по большому счету, оказался прав. Однако стремление перехитрить противников, столкнуть их лбами в смертельной схватке, чтобы они в борьбе истощили свои силы, а затем стать полновластным хозяином Европы, привело СССР к катастрофе 1941 г. В конечном итоге он переиграл себя, потому что дипломатия показной «дружбы» по отношению к Германии только укрепила уверенность Гитлера в слабости Советского государства. При обсуждении плана «Барбаросса» он сказал: «Если „Барбаросса“ удастся, весь мир затаит дыхание»[22]. Тогда, в феврале 1941 г., фюрер не был полностью уверен в успешной реализации плана «Барбаросса». Этой уверенности ему добавили руководители Советского государства, которые накануне войны продолжали репрессии против командного состава Вооруженных Сил СССР, не смогли в полном объеме мобилизовать оборонный потенциал страны для отражения агрессии, не учитывали новые направления в военной науке, надеясь на верных сталинских кавалеристов. Из поучительных уроков советско-финляндского конфликта, так называемой «зимней войны», не было сделано выводов. Это с удовлетворением отмечали в донесениях для фюрера германские штабисты.

В целом оценка состояния Красной Армии немецкими военными была объективной. В 1941 г. она не была готовой к схватке с сильным противником. Красноармейцы были плохо вооружены, кое-как одеты и обуты, не имели в достатке боеприпасов. Снабжение армии продовольствием оставляло желать лучшего. Все это сказалось в первые месяцы войны. Ошибки, допущенные руководителями большевистской партии и Советского государства, беспечность и непомерное самомнение привели к трагедии, которая разыгралась на полях сражений в 1941 г.

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. вошла в историю как свидетельство высочайшего героизма и самопожертвования, проявленных советскими людьми в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Ярким примером тому может служить битва за Ленинград, которая продолжалась 900 дней и ночей. Уже на начальном этапе сражений Красная Армия при решительной поддержке ленинградцев помешала врагу в короткие сроки реализовать его стратегические замыслы и победоносно завершить войну. «Ленинградская эпопея вошла в историю как явление уникальное и давно привлекает внимание отечественных и зарубежных исследователей. Она настолько разнообразна, многогранна, масштабна и многопланова, что многие ее стороны, сюжеты, аспекты остаются „белыми пятнами“ и до настоящего времени нет полной и ясной картины пережитого участниками этих грандиозных по трагедии и подвигу событий»[23], — считает участник Великой Отечественной войны, исследователь героической обороны Ленинграда, доктор исторических наук, профессор М. И. Фролов. Это мнение разделяют многие историки[24]. При всем многообразии научных работ, посвященных блокаде Ленинграда[25], менее исследована тема борьбы с немецко-фашистскими захватчиками на внешнем кольце окружения города на Неве. В течение многих месяцев армии Ленинградского и Волховского фронтов не прекращали попытки прорыва блокады, проводили оборонительные и наступательные операции, сковывая значительные силы противника группы армий «Север», уничтожая его солдат и офицеров, бронетанковую технику и вооружение. Генерал армии С. М. Штеменко, который в годы войны работал в оперативном управлении Генерального штаба Красной Армии, писал в воспоминаниях: «Задача освобождения Ленинграда от блокады оставалась для советских войск одной из основных»[26]. Бои на внешнем кольце окружения Ленинграда были серьезным испытанием для бойцов и командиров Красной Армии. По далеко не полным официальным данным, в оборонительных и наступательных операциях на внешнем кольце блокады Ленинграда безвозвратные и санитарные потери советских войск составили более миллиона человек[27]. В начале сентября 1941 г. была предпринята первая попытка прорвать блокаду на шлиссельбургско-синявинском выступе и восстановить связь Ленинграда с Большой землей. Она закончилась неудачей. Не получила продолжение и 2-я Синявинская наступательная операция, которая началась 20 октября. В это время немецко-фашистские войска успешно форсировали реку Волхов и развивали наступление в сторону Тихвина на соединение с финскими войсками, с которыми в районе реки Свирь вела упорные бои 7-я армия. Советское командование перебросило часть войск под Тихвин, чтобы сорвать замыслы врага. Тихвинские оборонительная и наступательные операции, оборона Волхова, разгром волховско-войбокальской группировки противника в конце 1941 г. не дали германскому командованию реализовать гитлеровский план создания «мертвой петли» вокруг Ленинграда. Много человеческих жертв было положено на алтарь Отечества во время Любанской наступательной операции советских войск 1942 г. Эта неудавшаяся попытка прорыва блокады Ленинграда войсками Волховского фронта и 54-й армией Ленинградского фронта была связана с одним из самых трагических эпизодов в Великой Отечественной войне, когда в результате ошибок советского командования в руководстве войсками 2-я ударная армия оказалась в окружении, а заместитель командующего Волховским фронтом генерал-лейтенант А. А. Власов, который заменил на посту неожиданно заболевшего командарма генерала Н. К. Клыкова, сдался в плен врагу.

Не нашла отражения в советской историографии трагедия, которая разыгралась в августе-сентябре 1942 г. на синявинском направлении. Немцы называли эту кровопролитную битву «сражением южнее Ладожского озера»[28]. По оценкам генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна, «со стороны противника в этом сражении участвовала 2-я ударная армия, состоявшая не менее чем из 16 стрелковых дивизий, 9 стрелковых бригад и 5 танковых бригад. Из них в котле было уничтожено 7 стрелковых дивизий, 6 стрелковых бригад и 4 танковые бригады. Другие соединения понесли огромные потери во время безуспешных атак с целью деблокирования окруженных сил. Нами было захвачено 12 000 пленных, противник потерял свыше 300 орудий, 500 минометов и 224 танка. Потери противника убитыми во много раз превышали число захваченных в плен»[29]. В сентябрьских боях на шлиссельбургско-синявинском выступе повторились те же ошибки, которые были допущены советским командованием во время проведения Любанской наступательной операции. И тог оказался таким же. Но именно в этом сражении воины Волховского фронта спасли Ленинград от полного разрушения.

Много вопросов оставила и операция «Искра», в результате которой удалось прорвать блокаду Ленинграда в январе 1943 г. Победные реляции не затмили трезвой оценки действия советских войск, которая была дана в директиве Ставки ВГК от 27 февраля. В ней говорилось: «Проведенные операции Ленинградского и Волховского фронтов не дали ожидаемых результатов. Основным недочетом наступательных операций Ленинградского и Волховского фронтов явилось то, что 67-я и 2-я Ударная армия действовали порознь, и каждая на своем участке обязывалась прорывать сильно укрепленную полосу противника, что привело к распылению сил и средств, к бесцельным большим жертвам в живой силе и технике. С этими недочетами необходимо покончить»[30].

Не решила задачи полного снятия блокады Ленинграда и Мгинская наступательная операция Ленинградского и Волховского фронтов, которая проводилась с 22 июля по 22 августа 1943 г. В ходе ее безвозвратные потери советских войск составили 20 890 человек, почти 60 000 человек были ранены[31]. В дивизиях, которые участвовали в проведении Мгинской наступательной операции, считали ее одной из самых тяжелых по потерям и условиям ведения боев.

Только в январе 1944 г. блокада была снята полностью. Битва за Ленинград завершилась победой советских войск. Однако и она не решила задачу полного и окончательного разгрома немецких войск группы армий «Север». По приказу Ставки ВГК 1 марта 1944 г. наступление на фронте было приостановлено. Противник сумел организованно отвести войска из шлиссельбургско-синявинского выступа, из-под Любани и Чудова. За полтора месяца боев Ленинградский фронт потерял 227 440 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести[32]. Потери Волховского фронта составили 50 300 человек[33].

С сентября 1941 г. и по март 1944 г. на ограниченной территории Ленинградской области и по берегам реки Волхов, где проходила линия фронта внешнего кольца блокады, днем и ночью шла упорная борьба, от которой зависела не только судьба Ленинграда, но и в немалой степени итоги войны, судьба страны. Стратегические операции сменялись не менее ожесточенными боями местного значения. Сражения южнее Ладожского озера оцениваются отечественными и немецкими историками, как тяжелые и кровопролитные.