6.2. Уровень производства и потребления

6.2. Уровень производства и потребления

Как отмечалось выше, в первой половине XIX века в соответствии с мальтузианской теорией рост и уплотнение населения сопровождались падением потребления, и в 1850-х годах потребление приблизилось к минимально возможной норме. В стране (в особенности в центральных областях) ощущалась нехватка хлеба, и резкий рост вывоза в таких условиях мог привести к голоду. Однако Россия избежала продовольственного кризиса, и, по-видимому, главной причиной улучшения экономической ситуации стало освобождение крестьян: использование свободного труда стимулировало расширение посевных площадей и совершенствование земледельческой технологии, что приводило к росту урожаев.

Рост производства хлеба был неравномерным по регионам. Наиболее впечатляющий прогресс был достигнут в южном степном Причерноморье. Это был район новой колонизации, и освоение этих земель было одним из важнейших факторов экономического развития пореформенной России. Именно колонизация Юга в значительной степени объясняет не только рост посевных площадей, но и рост средней урожайности по Европейской России.[1234] За полвека хлебное производство этого региона увеличилось в 7 раз и достигло 0,7 млрд. пудов (22 % общероссийского производства). Чистые сборы на душу населения достигали 44 пудов.[1235] В 1895 году 73 % производившегося в этом регионе товарного хлеба вывозилось за границу через черноморские порты.[1236]

Совершенно иной характер имело развитие Центрального региона. Здесь уже давно были освоены все удобные земли, наблюдалось истощение почв, урожайность оставалась низкой, и сбор хлебов сохранялся на уровне 0,2 млрд. пудов. В расчете на душу населения чистые сборы к началу XX века уменьшились до 11 пудов; район не обеспечивал себя продовольствием и жил в значительной части за счет ввоза из других областей.[1237]

В Черноземном районе в 1860–1880 годах наблюдался небольшой рост, который затем сменился стагнацией. Практически все пригодные земли были распаханы, и урожаи не росли вплоть до начала XX века, когда наметилось некоторое оживление сельскохозяйственного производства. Однако, несмотря на это оживление, рост населения привел к уменьшению душевых чистых сборов до 26 пудов.[1238]

Статистические сведения о посевах и сборах в начале рассматриваемого периода опираются на материалы губернаторских отчетов, а после 1883 года – на данные Центрального Статистического Комитета МВД. Как отмечалось выше, губернаторские отчеты занижали валовой сбор, и некоторые специалисты считали необходимым введение «поправки Фортунатова» в 7 % – таким образом, мы используем эту поправку для данных до 1883 года. Точность данных ЦСК также подвергалась сомнению в отдельных работах,[1239] однако более детальные исследования показали, что во всяком случае с конца XIX века они «устанавливали уровень урожая очень близко к действительности».[1240] Радикальное улучшение статистики было достигнуто с 1893 года, когда ежегодно стал производиться сбор сведений о посевных площадях Что же касается данных за 1880-е годы, то специалисты из «Комиссии 1901 года» считали их несколько заниженными.[1241] Занижение было связано с тем, что в этот период для исчисления урожаев использовались посевные площади, определенные в 1883 году, то есть прирост посевных площадей не учитывался.[1242]

Необходимо отметить также, что при построении продовольственных балансов, подобных приведенному в таблице 6 1, исследователи сталкиваются с трудностям, возникающими из-за невозможности учета некоторых факторов. В частности, отсутствуют полные данные о вывозе хлеба в Польшу и Финляндию, о привозе из Сибири, о производстве хлеба на Северном Кавказе и о доле этого хлеба в общем вывозе (которая в 1890-х годах стала существенной). Учет этих факторов (как показывают данные начала XX века), по-видимому, уменьшил бы цифру вывоза из Европейской России примерно на 40 млн пудов,[1243] что привело бы к увеличению душевого потребления в 1890-х годах на 0,4 пуда.

Табл. 6.1. Продовольственный баланс по 50 губерниям Европейской России.[1244]

В целом чистые сборы хлебов в расчете на душу населения несколько возросли – как отмечалось выше, в основном за счет колонизации земель на Юге. Однако рост хлебного производства сопровождался бурным ростом экспорта (в значительной мере с того же Юга) и не приводил к увеличению потребления в пищу и на фураж, которое оставалось на уровне 19–20,5 млн. пуд. Как отмечалось выше, минимальная норма потребления в пищу составлял 15,5 пудов на душу населения, потребление зерна на фураж в 1850-х годах составляло 4–5 пудов, а норма потребления в пищу и на фураж – 19,5 – 20,5 пудов. Однако к концу столетия в результате распашки пастбищ и нехватки сена потребление зерна на фураж существенно возросло. Л. Н. Маресс по результатам воронежского обследования определял минимальное потребление зерна на фураж в 7,25 пуда на душу сельского населения,[1245] что дает 6,3 пуда на душу всего населения. Нужно учесть, однако, что в Воронежской губернии (и в целом на Черноземье) нехватка пастбищ проявлялась более остро, чем в нечерноземных губерниях, поэтому реально норма потребления зерна на фураж была меньше, на уровне 5–6 пудов. С учетом этой нормы мы получим минимальную норму потребления в пищу и на фураж для 1890-х годов в 20,5 – 21,5 пуд. Реальный уровень потребления (19,9 пуда с учетом Северного Кавказа) немного не дотягивал до этой нормы, и в силу естественного статистического разброса примерно половина населения хронически недоедала.

Известный медик профессор Л. А. Тарасевич на Х Пироговском съезде в 1907 году высказал мнение, что русский народ находится в состоянии постоянной болезни – недоедания («хроническое неполное голодание»), причем достаточно небольшого ухудшения, чтобы начались все ужасы голода.[1246]

Поскольку потребление оставалось постоянным примерно на уровне минимальной нормы, то рост населения происходил за счет увеличения урожайности, то есть за счет расширения экологической ниши. Население под действием хронического голода как бы давило на стенки экологической ниши, раздвигая ее. Как отмечает П. Гатрелл,[1247] давление населения приводит к тому, что крестьяне обрабатывают землю более интенсивно и увеличивают применение удобрений. Корреляция между ростом населения и урожайности впервые была отмечена А. Фортунатовым на материалах Казанской губернии; теоретическое обоснование этой зависимости дано в известной работе Э. Босеруп.[1248]

При 686 млн. пудов среднего ежегодного вывоза в 1909–1913 годах помещики непосредственно поставляли на рынок 275 млн. пудов. Эта, казалось бы, небольшая цифра объясняется тем, что крупные землевладельцы вели собственное хозяйство лишь на меньшей части своих земель; другую часть они сдавали в аренду, получая за это около 340 млн. руб. арендной платы.[1249] Чтобы оплатить аренду, арендаторы должны были продать (если использовать среднюю экспортную цену) не менее 360 млн. пудов хлеба. В целом с помещичьей земли на рынок поступало примерно 635 млн. пудов – эта цифра вполне сопоставима с размерами вывоза.

На связь экспорта с помещичьим землевладением указывали ранее многие авторы. А. А. Кауфман прямо писал, что «весь хлеб, который уходит за границу, идет из помещичьих экономий и с полей небольшой зажиточной части крестьянства».[1250] Конечно, часть рыночного зерна поступала с полей небогатых крестьян: крестьяне были вынуждены продавать часть своего зерна, чтобы оплатить налоги и купить необходимые промтовары, но это количество (около 700 млн. пудов) примерно соответствовало потреблению городского населения.[1251] Можно условно представить, что зерно с помещичьих полей шло на экспорт, а зерно с крестьянских – на внутренний рынок, и тогда получится, что основная часть помещичьих земель как бы и не принадлежала России, население страны не получало продовольствия от этих земель, они не входили в состав экологической ниши русского этноса. Помещики продавали свой хлеб за границу, покупали на эти деньги заграничные потребительские товары и даже жили частью за границей. На нужды индустриализации шла лишь очень небольшая часть доходов, полученных от хлебного экспорта. Таким образом, внутри российской экономики существовала автономная экономическая система, которая использовала значительную часть российских земель, но очень мало давала русскому народу, сужая его экологическую нишу.

Необходимо подчеркнуть, что ситуация в России не была чем-то особенным; в экономической истории много примеров, когда дворянство вывозило из страны хлеб, сужая экологическую нишу своего народа и доводя его до нищеты. Наиболее известный пример такого рода – это так называемое «второе издание крепостничества», когда дворянство балтийских стран под воздействием мирового рынка создавало экспортные хозяйства, фольварки, и не только отнимало хлеб у своих крестьян, но и низводило их до положения, близкого к рабству. «Зерно повсюду, где оно служило предметом широкой экспортной торговли, работало на „феодализацию“» – писал Ф. Бродель.[1252] В этом смысле русский хлебный экспорт был остатком феодализма, он был основан на феодальном по происхождению крупном землевладении и на той власти, которую еще сохраняло русское дворянство. Напомним, что согласно современным воззрениям уничтожение крупного землевладения является необходимым элементом «революции модернизации» – это теоретическое положение было сформулировано одним из создателей теории модернизации С. Блэком на основе обобщения опыта социальных революций и реформ в развивающихся странах.[1253]

Представление о том, какой уровень потребления нужно иметь, чтобы достичь социальной стабильности, дает сравнение России с другими государствами (таблица 6.2).

Табл. 6.2. Чистый остаток хлебов и картофеля (в пересчете на хлеб 1:4) после вычета посевного материала («производство») и остаток с учетом экспорта и импорта («потребление») на душу населения в конце XIX века.[1254]

Следует признать, что даже по сравнению с густонаселенными европейскими странами душевое производство хлеба в России было сравнительно невелико, примерно как в Германии и Бельгии. Но в то время как Германия, Бельгия и другие страны ввозили зерно, Россия его вывозила, и в результате уровень потребления в России был намного ниже, чем в других странах Европы. Наиболее близким к российскому было душевое потребления в Австро-Венгрии, но этот уровень (23,8 пуда) оказался недостаточным, и в 1918–1920 годах габсбургская монархия испытала столь же жестокий социальный кризис, что и Россия.

Таким образом, уровень потребления в России далеко отставал от западных стран и был близок к минимальной норме потребления. В данном случае речь идет о потреблении хлеба – основного продукта питания. Что касается потребления мяса, то хотя данные о его динамике за весь период отсутствуют, можно утверждать, что оно было незначительным и не играло существенной роли в питании основной массы населения. По официальным данным, в 1912–1913 годах потребление мяса на селе составляло только 0,3 пуда на душу населения.[1255] «Если сравнивать потребление у нас и в Европе, – говорил С. Ю. Витте на заседании Совета министров 17 марта 1899 года, – то средний размер его на душу составляет в России четвертую или пятую часть того, что в других странах признается необходимым для обычного существования».[1256] Р. А. Белоусов называет нехватку продовольствия острой, хронической болезнью социального строя России, а причинами создавшегося положения – быстрый рост населения, растущий экспорт и имущественную дифференциацию крестьянского населения.[1257]

Нужно учесть при этом, что при среднем потреблении, близком к минимальной норме, в силу статистического разброса потребление половины населения оказывается меньше среднего и меньше нормы. И хотя по объемам производства страна была более-менее обеспечена хлебом, политика форсирования вывоза приводила к тому, что среднее потребление балансировало на уровне голодного минимума и примерно половина населения жила в условиях постоянного недоедания. Как уже отмечалось, демографически-структурная теория особо акцентирует роль имущественной дифференциации, Причем необходимо отметить, что с развитием рынка имущественная дифференциация нарастала. «Законы капитализма сильнейшим образом стимулировали расслоение общинного крестьянства, – отмечает Л. В. Милов. – На всей территории исторического ядра Российского государства процесс расслоения привел к созданию огромного слоя однолошадных и безлошадных крестьян, составлявших от 50 до 65 % всех крестьянских дворов. Социальное напряжение, порожденное такой асимметрией расслоения, дополнялось общей проблемой нарастания парадоксального малоземелья при одновременном существовании дворянских латифундий. Эти два факта… лежали в основе грандиозного аграрного кризиса, который в конечном счете привел страну к трем русским революциям».[1258]

Таким образом, на протяжении полувекового Сжатия Россия балансировала на грани голода, это было состояние неустойчивого равновесия, которое в любой момент могло быть нарушено действием случайных факторов. Факторами, поддерживавшими это равновесие, были авторитет освободившей крестьян царской власти и традиционный крестьянский менталитет, составными частями которого было долготерпение и фатализм. Еще одним, едва ли не важнейшим, благоприятным обстоятельством был внешний мир. Единственная война, которую вела Россия в 1861–1903 годах, была «маленькая победоносная война» с Турцией, популярная в народе война за освобождение «братушек-славян». Но неудачная война и потеря авторитета самодержавия могли привести к тому, что полуголодное население откажется подчиняться властям.

Еще одним опасным случайным фактором было сочетание неурожайных лет. Специфика сельского хозяйства России заключалась в том, что урожаи сильно колебались. Подсчитано, что отношение максимального урожая ржи к минимальному в 1901–1910 годах составляло в России 1,67, во Франции – 1,28, в Германии -1,18.[1259] Периодически приходивший в Россию голод был одним из главных симптомов Сжатия.

В 1867 году голод охватил ряд Северо-Западных и Центральных губерний, в 1871–1873 годах он свирепствовал в Смоленской и Самарской губерниях, в 1880 году – в Поволжье, в 1892 году разразился большой голод, охвативший Черноземье и Поволжье. Как и в первой половине XIX века, голод сопровождался большими эпидемиями. В 1866–1867 годах эпидемия холеры унесла 75 тыс. жизней, в 1871–1872 годах – 238 тыс., в 1892–1894 годах – 364 тыс.[1260] Наиболее значительные в этот период голод и эпидемии отмечались в 1882–1883 годах. За два года превышение смертности над средним уровнем 1880–1881 годов составило 729 тыс.[1261]

Весьма существенно, что урожаи в России сильно колебались не только год от года, но в среднем по пятилетиям. Как показал С. Уиткрофт, пятилетний тренд душевых сборов был неустойчивым, он то опускался, то поднимался в зависимости от сочетаний урожайных и неурожайных лет.[1262]

В некоторых случаях это вводило в заблуждение исследователей, которые сравнивали отдельные, произвольно выбранные пятилетия, и на основе этого сравнения делали далеко идущие выводы. Так, например, А. Гершенкрон, сравнивая пятилетия 1870–1874 и 1896–1900 гг., пришел к выводу об уменьшении душевого потребления в конце XIX века.[1263] П. Грегори, сравнивая пятилетия 1885–1889 и 1897–1901 гг., напротив, сделал вывод о значительном росте потребления зерна в аграрных хозяйствах (к тому же П. Грегори не учитывал потребление овса и ряда других культур и вел исчисление не в натуральных, а стоимостных показателях, что завышало результат ввиду опережающего роста производства более дорогих хлебов).[1264]

С. Уиткрофт показал, что на протяжении полувекового периода в России было два промежутка концентрации неурожайных лет, именно 1889–1892 года и 1905–1908 года.[1265] В эти годы среднее потребление падало ниже минимальной нормы, и недоедала уже не половина, а большая часть населения. Падение потребления стимулировало всплески народного недовольства; в 1905–1906 годах такой период массового недовольства совпал с временным ослаблением авторитета самодержавия; это привело к революции 1905–1907 годов.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.