24

24

«Я не знал, что нарком затаил обиду не на одного человека, что он сразу после войны, получив в середине 1945 года звание Маршала Советского Союза, примется за тех, кто принес славу стране и советскому народу. Думаю, что популярность и звезды Жукова, Новикова, Шахурина, Воронова и других военачальников и наркомов не давали ему покоя по одной причине: боялся, что Сталин возлюбит других, того же Жукова, а его, Берия, отодвинет на задний план в лучшем случае. Ему виделась судьба Ежова…

Его личный вклад в победу был несравнимо меньше.

— Берия лишь короткий срок в 1942–1943 годах был членом военного совета Закавказского фронта, но как только Красная Армия вытеснила немцев из Закавказья, а потом и Крыма, Берия, по указанию Сталина, занялся выселением чеченцев, ингушей, балкарцев из их родной земли в Казахстан и Сибирь. Я и сейчас с содроганием вспоминаю те холодные ночи, когда стариков, детей, женщин вытаскивали с узлами из домов и бросали в дырявые товарные вагоны, весь внутренне сжимаюсь, закрываю глаза, чтобы как-то забыться, вытолкнуть из себя пережитое, чтобы снова не увидеть искаженные страхом лица бедных мучеников…

Берия боялся, что кто-то встанет между ним и Сталиным. Надо сделать так, чтобы Верховный не мог быть без него, постоянно нуждался в нем.

Не раз доводилось слышать, как Берия при разговоре со Сталиным не скупился на похвалу полководческого гения вождя, его огромных заслуг в годы войны, на компроматы виднейших и известных полководцев, ученых, работников промышленности, стараясь склонить вождя на свою сторону, убедить его в том, что вокруг снова «зашевелились шпионы, враги народа, скрытые, хорошо замаскировавшиеся вредители». Зачем это ему было нужно? Полагаю, ради одной цели: возвысить свою персону.

Однажды, сразу после приема в честь участников Парада Победы, Лаврентий Павлович сказал мне:

— Арчил, ты непомерно восторгаешься Жуковым, Вороновым, Новиковым, Василевским, говоришь, что они и другие маршалы — стратеги войны. Помни, что стратег и полководец всех народов у нас один — товарищ Сталин. И никто другой! Заруби это на носу. И не лезь к ним, чтобы пожать их руки!

Значит, и за мной кто-то следил, видел, как я был среди тех, кто стремился побыть хоть минуту рядом с прославленными полководцами, ощущать ладонью тепло их крепких, мужественных рук, видеть их презревшие смерть глаза, чувствовать себя, как и они, смелым и мужественным.

Я тогда подумал и о том, что не мог один человек выиграть такую тяжелую войну, сплотив людей, которые смогли не только выстоять, а и победить.

Мысль о полководческом таланте Сталина не раз высказывал Верховному не только Лаврентий Павлович — льстили многие. Разумеется, что Сталин и в самом деле уверовал, что он единственный, кто спас Отечество, выиграл войну, организовав разгром сильнейшей в военном отношении Германии. Наверное, не случайно Жуков был смещен с поста первого заместителя Верховного и назначен на второразрядный округ, а Рокоссовский отправлен в Польшу, — самые любимые народом…

Шахурина я знал еще с сорокового года, когда его, тридцатипятилетнего секретаря Горьковского обкома партии, назначили наркомом авиационной промышленности. Алексей Иванович пришел в авиапром, когда виднейшие руководители наркомата, самолетостроительных и моторных заводов, авиаконструкторы отбывали сроки в лагерях и тюрьмах. Берия, курируя авиацию, часто вмешивался в деятельность наркомата. Шахурин ежедневно ощущал нехватку то металла, то резины, то нужных трубопроводов, то микроэлектромоторов. Он зачастую оставался в кабинете сутками, уделяя отдыху всего три-четыре часа.

Сталин часто вызывал молодого наркома в Кремль для докладов о состоянии авиапрома, оказывал помощь, усиливая давление на другие наркоматы, интересовался внедрением новых машин, строго спрашивал за исполнение заданий Политбюро. Шахурин терпеливо слушал Сталина, иногда возражал, докладывал смелые предложения, чем не раз вызывал одобрение хозяина кабинета.

В тридцать девятом году состоялось большое совещание по авиации. Я готовил Лаврентию Павловичу довольно объемную справку по состоянию дел в авиации. Мне было известно, что Берия, пользуясь моей справкой, выступил довольно удачно. Совещание в ЦК ВКП(б) с участием членов Политбюро, военных руководителей, командования Военно-Воздушных Сил, работников промышленности, конструкторов, летчиков выработало программу ускоренного развития советской авиации.

Шахурин, став наркомом, нес личную ответственность за работу авиапрома, внедрение новых типов самолетов и вооружения, докладывал Сталину о ходе выполнения решений ЦК ВКП(б) и Совнаркома по авиации, о нехватке авиаконструкторов и специалистов.

На одном из докладов Шахурин высказал предложение об освобождении из заключения наиболее необходимых для авиапрома работников, в том числе конструкторов, и в первую очередь Туполева, Петлякова, Мясищева. Сталин позвонил Берия. Я в то время был в кабинете наркома и слышал разговор по «кремлевке».

Сталин сказал Берия:

— У меня нарком авиапрома Шахурин. Он предлагает освободить большую группу работников, особенно ему нужны конструкторы и разработчики. Говорят, ты держишь их где-то под Москвой.

Берия изменился лицом, встал, снял пенсне и, не раздумывая, ответил:

— Этого, товарищ Сталин, делать нельзя. Осужденные признали свою вину, заслуженно отбывают наказание. Кроме того, я вам докладывал, товарищ Сталин, мне удалось организовать их работу, и они конструируют новые самолеты. Нет смысла отрывать их от дела. Я держу их работу под личным контролем, товарищ Сталин.

— Согласен. Пусть работают у тебя.

Берия сел, надел пенсне, выждал какое-то время и кому-то позвонил. По имени-отчеству я узнал — он звонил Поскребышеву.

— Как только выйдет от товарища Сталина Шахурин, пусть срочно позвонит мне.

Звонок раздался через несколько минут.

— Шахурин, не лезьте не в свои дела! — голос Лаврентия Павловича был строг и грозен. — Нам лучше знать, кому и где быть! Осужденные по закону отбывают срок. Работайте с теми, кто есть.

Шахурин пытался убедить наркома в острой необходимости освобождения авиаконструкторов, но Берия, прервав его, почти кричал, размахивая правой рукой с вытянутым указательным пальцем.

— Хватит! Мне некогда выслушивать ваши слюнтяйские рассуждения! Не лезьте к товарищу Сталину со всякой мелочью! Запомните это, Шахурин!

Бросив трубку, Берия сказал:

— Умник нашелся! «Отпустите людей». Это ему так не пройдет!

Пока Шахурин, выдвинутый и поддержанный Сталиным, был в фаворе, Берия молчал, но достаточно было поступить какой-то информации с фронта об отказах авиатехники, как Лаврентий Павлович спешил в Кремль доложить Сталину о «неполадках в авиапроме». В 1942 году военные пожаловались на непрочность фюзеляжа истребителя ЛаГГ-3. Комиссия под руководством М. В. Келдыша подтвердила это мнение. Были приняты меры по увеличению жесткости фюзеляжа ЛаГГ-3 (самолет делали из-за нехватки металла из прессованной древесины). Через несколько месяцев начало «трясти» новейший истребитель Ла-5. Причину нашли вскоре — из-за несбалансированности воздушных винтов. Потом — срыв обшивки на истребителях Яковлева… Обрыв шатунов на перефорсированном двигателе М-107… Несть числа недостаткам и дефектам. Но это авиация! Ни один новый самолет не идет в серию без дефектов. Их находят и устраняют в ходе государственных испытаний. На то и испытания…

Постепенно охлаждалась нагретая победными маршами «атмосфера», затихали родившиеся в майские дни сорок пятого года звуки славы в честь победителей. Тут-то вспомнил о своих обидах Лаврентий Павлович. И первым, кто попал на страницы новых «дел», стал нарком Шахурин. Ему вспомнили о дефектах и недостатках самолетов и моторов. «За выпуск недоброкачественной продукции для фронта» Алексей Иванович Шахурин был арестован и осужден…

С ним вместе репрессиям подверглись руководители Военно-Воздушных Сил — военный совет ВВС во главе с Главным маршалом авиации А. А. Новиковым и членом военного совета генерал-полковником авиации Н. С. Шимановым. Они были лишены воинских званий, боевых наград, исключены из партии…

Дважды Герой Советского Союза Александр Александрович Новиков подвергался изощренным пыткам и издевательствам несколько лет. На первых же допросах Новикову стало ясно — следователи и сам министр госбезопасности В. Абакумов наряду с обвинениями в низкой боеготовности и высокой аварийности ВВС от него, как и от других, требовали компроматов на маршала Жукова, заставляли вспоминать многочисленные их встречи на фронте, разговоры, беседы, старательно выуживая нужную следователям «рыбешку»… Существенного не было. Тогда они шли на подлог и фальсификацию.

Допросы велись днем и ночью. Шахурина держали в одиночной камере внутренней тюрьмы, без прогулок и общения. Озверевший Абакумов, не добившись признаний Шахурина, рычал: «Можешь не признаваться! Я все равно тебя расстреляю!» Пытки и издевательства довели измотанный за годы войны перегрузками организм Шахурина до инфаркта…

После войны усилилась техническая слежка за видными руководителями армии, министерств, ведомств, республик. Особенно следили за военными, знавшими Жукова, обиженными им, разжалованными в годы войны за серьезные промахи. Мне было известно, что за маршалом Г. И. Куликом слежка была почти непрерывной, и, как только он появлялся в Москве, его непременно поселяли в те номера гостиниц, где действовала система подслушивания. На этот раз генерал Г. Кулик поселился на одном этаже с бывшим командующим Сталинградским фронтом генерал-полковником В. Н. Горловым. Фронтовики вечерами собирались вместе, как водилось, выпивали и, естественно, говорили о войне, о Сталине, о Жукове. Особенно откровенничал Кулик, работавший перед войной заместителем наркома обороны — начальником Главного артиллерийского управления, видевший все то, что впоследствии привело к тяжелому отступлению сорок первого — сорок второго годов, присутствовавший на всех совещаниях у Сталина и наркома. Вспоминали и войну, когда один из них — маршал Г. Кулик был разжалован до генерал-майора, а В. Гордов, считавший, что его незаслуженно освободили от должности командующего Сталинградским фронтом, в свою очередь обижался на Сталина, подписавшего приказ об освобождении от должности, назначив его командующим армией до конца войны. Обид было много, были и обоснованные, но главное — полководцы позволили говорить об ошибках Сталина! «Рыба пахнет с головы!» — откровенничал Кулик, развивая свои мысли о причинах неудач. Пленку с записью прослушал Лаврентий Павлович и доложил об этом Сталину. Тот разгневался, приказал арестовать генералов и допросить «с пристрастием». Берия это было на руку — из генералов можно «выжать» компромат на Жукова…

Допросы генералов велись на Лубянке с применением пыток и избиений; день и ночь их избивали, лишали сна, добиваясь признаний во вредительстве, подсовывая на подпись нужные протоколы с признанием в преступлениях, с оговорами маршала Жукова. И генерал-полковник Гордов, и генерал-майор Кулик вели себя мужественно — компромата на Жукова Абакумов не получил. Оба погибли в подвалах Лубянки в 1950–1951 годах…

Не было компромата и на члена военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина. Тогда подручные Берия вспомнили награждение народной артистки республики Лидии Руслановой орденом и использовали этот «фактик». В июне 1947 года К. Ф. Телегина уволили из армии. 22 июня его вместе с Г. К. Жуковым вызвали в ЦК ВКП(б) для рассмотрения их «проступков» в секретариате ЦК. Член ВКП(б) с 1919 года К. Ф. Телегин был исключен из партии, члену ВКП(б) с 1919 года Г. К. Жукову объявлен выговор за нарушение порядка награждений орденами и медалями…

Вытащили на белый свет «дело о грабеже Германии». Повод для ареста обозначен. Телегину предъявили официальное обвинение — разбазаривание госимущества. На запрос Главного военного прокурора генерал-лейтенант Телегин сообщал: «На поставленный мне вопрос об основании на отправку различного оборудования Татарскому горсовету сообщаю. Татарский горсовет и горком ВКП(б) обратились ко мне как к своему земляку с официальной просьбой оказать помощь городу в оборудовании электростанции, кирпично-черепичного завода, в автотранспорте и пр.

Зная крайнюю нужду города, я официально запросил ЦК ВКП(б) тов. Маленкова Г. М. о разрешении на отправку просимого имущества и вскоре получил официальное разрешение.

На основе полученного разрешения тов. Маленкова Г. М. мною было дано приказание об отправке имущества Татарскому горсовету… Последний получил специальное разрешение Совмина РСФСР об установке этого оборудования. 12.09.1947 года. г. Москва».

Берия жаждал компроматов на главную жертву — Г. К. Жукова, искал тех, кто может «помочь» в «свержении» одного из самых ярких героев Отечественной войны, прославленного полководца, любимца народа; он понимал, что Сталин не даст разрешения на арест трижды Героя Советского Союза, пока не будет весомых доказательств.

Следуют новые аресты. В подвал Лубянки вталкивают маршала артиллерии Н. Яковлева, маршала авиации Г. Ворожейкина, топор занесен над Главным маршалом артиллерии Н. Вороновым…

Берия торопил Абакумова, тот, в свою очередь, торопил следователей, не стесняясь во всеуслышание говорить о применении самых изощренных пыток, вплоть до раздавливания каблуками сапог мужских органов, запихивания раскаленного шомпола в анальное отверстие, заталкивания иголок под ногти… Не все смогли выдержать такое — в беспамятстве, обезумев от боли, случалось, подписывали, не читая, составленные следователями протоколы. Позже, придя в себя, перечитывая их, подследственные не соглашались с формулировками и выводами.

Чего хотели добиться Берия и Абакумов? Они пытались «создать» еще один «заговор военных», во главе которого стоял бы маршал Г. К. Жуков, как это сделал Ежов в 1937 году, когда были обвинены в «заговоре» Тухачевский, Якир, Примаков, Уборевич и другие видные военные руководители. Только таким мощным «делом» можно воздействовать на Сталина и убедить его в необходимости ареста Жукова. Было ясно, что Лаврентий Павлович по-прежнему пытался создать мнение у Сталина о появлении новых «врагов народа», на этот раз среди высшего командного состава. Давление на Сталина оказывал не только Берия, усердствовали и Маленков, и Каганович, и Молотов. И это давление не замедлило сказаться. После неоднократных стычек с министром Вооруженных Сил Булганиным главнокомандующий сухопутными войсками маршал Жуков понял, что придирки Сталина к нему кем-то заранее преподносятся генералиссимусу в превратном, извращенном виде, и Сталин, похоже, верил во все то, что ему докладывал Берия.

«Я чувствовал, что вокруг меня, — вспоминал позже Жуков, — идет какая-то неблаговидная работа. И, наконец, разразилась для меня крупная неприятность. Сталин собрал Главный военный совет, на который были приглашены все члены Политбюро, маршалы, генералы, в том числе Ф. И. Голиков и А. В. Хрулев. В зал заседания вошел Сталин. Он был мрачен, как черная туча. Ни слова не говоря, он достал из кармана бумагу, бросил ее секретарю Главвоенсовета генералу С. М. Штеменко и сказал: «Читайте». Штеменко, взойдя на трибуну, начал чтение. Это было заявление на маршала Жукова от бывшего адъютанта подполковника Семочкина и Главного маршала авиации А. А. Новикова, содержащихся в тюрьме, арестованных органами госбезопасности. Заявление было написано на нескольких листах, основная суть сводилась к тому, что Жуков нелояльно относится к Сталину, считает, что он, Жуков, а не Сталин, вершил главные дела во время минувшей войны, что якобы Жуков неоднократно вел разговоры, направленные против Сталина. Якобы я во время войны сколачивал вокруг себя группу недовольных генералов и офицеров.

После зачтения этого заявления Сталин предложил высказаться. Выступили Молотов, Берия и Булганин. Все они критиковали меня за то, что я оказался не благодарен Сталину за его хорошее ко мне отношение, что я якобы зазнался и не хочу считаться не только с авторитетом Политбюро, но и лично Сталина, что меня следует одернуть и поставить на свое место.

В таком же духе выступил генерал Голиков, указав, что якобы я зря снял его с должности командующего фронтом за неудачу действий войск фронта под Харьковом в 1943 году. Но большинство выступавших маршалов меня поддержали. Особенно резко в мою защиту выступил маршал бронетанковых войск П. С. Рыбалко, рассказавший, как в особо сложных условиях и опасных моментах Жуков помогал войскам находить правильные решения и громить врага.

Кончилось тем, что меня сняли с должности главкома сухопутных войск и отправили командовать войсками Одесского военного округа, а на состоявшемся Пленуме ЦК ВКП(б) вывели из состава ЦК без всякой формулировки. А. А. Жданов при этом сказал: «Жуков еще молод и не созрел для ЦК».

Это был первый успех Берия, и он с Абакумовым сразу начал готовить второй этап операции по «делу Жукова»…

Утихнувшие было аресты военачальников возобновились с новой силой. В тюрьмы и лагеря под строжайшим конвоем направлялись генералы, адмиралы, офицеры, еще недавно совершавшие на полях войны героические подвиги, проявившие себя в руководстве фронтами, армиями, дивизиями, полками. Причем в первую очередь арестовывались те генералы и офицеры, которые были рядом с Г. К. Жуковым на фронтах, в Генеральном штабе, в Группе советских оккупационных войск в Германии. Сам Жуков все это время находился под негласным контролем сначала в Одесском, а затем и в Уральском военных округах. «Дело Жукова» росло не так быстро, как бы хотелось Берия, а потому в ход пускались испытанные в довоенные годы приемы: избиения, глумление, пытки, издевательства, аресты родных и близких».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.