Появление Кешки
Появление Кешки
– Вот што, милой, стрельни-ка в телехвон и вызови приятеля мово, Скокорева, помощника братмейстера. Пусть приедет закусить с нами. Время ишшо раннее. Можно подождать.
Симонович стрелой помчался исполнять приказание патрона.
Манусевич стал рассказывать анекдоты, и вызывает общий восторг. Кое-кто тоже пытался рассказать, но Иван Федорович, по общему мнению, побил рекорд.
Наконец, спустя полчаса появился и старый приятель Гришки, Кеша Скокорев, в форме помощника брандмейстера одной из пожарных частей Петрограда.
Многих Кеша знал, с остальными его знакомил Симонович.
– Наш будущий брандмайор, – рекомендовал он.
Сели за стол, выпили и стали закусывать. Кеша попросил большую рюмку, сказав, что маленькая только вкус портит.
Вид у него степенный, сосредоточенный, исполненный неотразимого достоинства. Он мало говорит, много пьет. Ко всем, кто не генерал, относится свысока. С Гришкой держит себя свободно, подчеркивая приятельские отношения.
В глубине души все-таки надеется быть когда-нибудь архиереем. В этом отношении считает себя обиженным, а Катю неблагодарной женщиной.
– У царя был? – угрюмо спросил он Григория.
– Был. Разговор имел сурьезный. Касательно Думы… Протчаго разного… Штурмура сказал прогнать… Понимашь, старая калоша, убивца мово споймать не может! – вдруг быстро, крикливым голосом проговорил Гришка, сверкая своим стальным взглядом.
– Н-да. Што ж, кого думашь поставить на его место? Времена скверные, палитика стала волноваться. Хлеба тожа нет. Народ кричит. Смотри, как 6ы чего не вышло.
– Все будя по-хорошему, не беспокойся. Солдатики нас поддержат. Охранное тоже свое наблюдение имеет. На место Штурмура полагаем Голицына князя назначить, тожа старая калоша, да што изделашь, коли других нет. Аннушка тожа за иво. С Сашей суждение имели, одобряет. Ну, да там видно будет. Давайтя выпьем!
Вино лилось рекой, настроение компании повышалось. В кабине пригласили цыганский хор.
Уж как слава
Нашему сударю,
Григорию
Свет Ефимычу, Слава!
Стройно пропел хор, и в пояс поклонились Гришке все цыгане. Тоже сделали и все присутствующие, кроме Кешки, который молча пил и с тоской в лице глядел на Гришку.
А Гришка, подбоченясь, в торжественной позе зазнавшегося гада, стоял, нагло улыбался и самодовольно глядел на славившую его компанию.
– Шимпанского цыганам! Жива-а-а! Эй, там, валяй плясовую! – дико закричал негодяй и пустился плясать.
Плясал он долго, и всем стало скучно и нудно смотреть на это осатаневшее животное.
Кешка печально вздыхал, зевал и пил все, что под руку попадало.
Наконец он на что-то решился и движением головы пригласил Манусевича.
Тот подошел и сел возле.
– А как вы, Иван Хведорыч, думаете нашшот революцыи?.. Как я полагаю, слопает всю нашу компанию… Освинели все мы тут, батюшка мой, особливо приятель мой… Ефимыч. Народ все понимат да на ус мотат. Хоша и я свинья свиньей, а понятие… имею, крестьянин бывшой, таперя секельтарь убернской. Во дворце – Гоморе подобно. За место правительства… пустое место… 6ыдто тени сидят, а не… человеки. Седни одне тени… завтра… другие. На хронте кровь льется, а издеся… в Питере… прелюбодеяние великое… кражи со взломом… тоись хочу сказать… воруют и пьянствуют… Вот примерно, как мы таперя… И придут некоторые люди… которые революция… ударют по пустому месту… И тени разбегутся, и мы с ними. Быдто нас и не было… Лехкое дело…
– Что вы, что вы, Иннокентий Васильевич! Какие ужасы предрекаете! Ничего подобного. Должен вам заметить, что по роду своей деятельности я окуран всех событий нашей внутренней политики. И не так уж все плохо, как думаете. Самодержавие еще крепко в своих устоях, войска твердо станут за трон. Правда, наблюдается некоторое колебание в Царском. Нужны решительные меры. Победы над немцами нам не надо. Немцы – это оплот самодержавного принципа. Григорий Ефимович докладывал государю, по соглашению с царицей и Анной Александровной и другими нашими патриотами, когда немцы были под Варшавой, что надо открыть фронт и пустить немцов в глубь России…
– Ну, и сволочи жа… вы все… с Гришкой вместе. Вот она штука в чем… То-то Гришка все ермана хвалит… А мне и невдомек… Ах, вы, сволочи… сволочи! Так вы хотите весь… народ российской немцам продать! Слушай, Ванька! – шипя сдавленным голосом, продолжал Кеша. – Энтому не бывать… Понимашь – не 6ы-ы-ы-вать! Таперя я понял Гришкину культизму… нашшот упокойников…
Манусевич пытался возразить Кешке, но тот взволнованным голосом продолжал.
– Слушай, Ванька! Говорю: слушай, Не мешай! – строго крикнул Кеша. – Тебя я понимал так: вор ты, грабитель… под судом состоишь… и давно по тебе тюрьма плачет. Энто ишшо ничего… Сам, брат, блатной был и есть. Сичас тоже на пожарах… што плохо лежит… стяну. Карактер такой. Баб люблю тожа. В тюрьме сидел, все как быть следует… но штоб Расею продавать… такого карактеру у меня нету… Слушай, Ванька! Если я… помощник брантмейстера, пьяница, вор и бабник, так… чувствую и думаю… то как ты полагашь… вся Расея о вас, паскудах, мыслит? А? Любит?.. Абажает?.. Не токма за страх, но и за совесть? Вот тут вам и конец… Никакой ерман нас не спасет… Потому дажи я… и с теми… которые… ревлюцыя. А Гришку… Сухостоя подлого… вбить… надо… правильно-о-о… – тихо закончил Кеша и из глаз покатились слезы, расползаясь по пьяному лицу.
Манусевич старался его успокоить, но Кеша мрачно посмотрел на него, отстранил от себя рукой и погрузился в тяжелую думу.
Сцена эта прошла незамеченной. Только Манусевич в памятной книжке что-то записал.
А Гришка плясал, подходил к столу, пил шампанское, обнимал приглашенных им певиц. Те взвизгивали, принимали непристойные позы и просили у всех «на счастье».
Кутеж разгорался в кошмарную оргию.
– Эта история, однако, влетит нам в копеечку, – сказал один из угощавших дельцов.
– Зато дельце какое обделали! – ответил другой и шепнул на ухо.
– Надо сейчас же послать телеграмму в Копенгаген. Время не терпит.
Кешка вдруг поднялся во весь рост и, дико вращая глазами, зычно крикнул:
– Сарынь на кичку! Сволочи! Народ идет!
– Это уж совсем неостроумно, – сказал кто-то.
И стали расходиться.
Данный текст является ознакомительным фрагментом.