Глава XVIII ВМЕСТЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ

Глава XVIII

ВМЕСТЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ

Было начало одиннадцатого ночи 2 июля, когда поезд с Францем Фердинандом и Софией наконец прибыл на S?dbahnhof (Южный вокзал. — Прим. пер.) Вены. Так как траурное шествие должно было состояться после захода солнца, время прибытия поезда было приурочено к этому моменту. Но не все было так, как хотелось Монтенуово. Он стремился, чтобы не было никого из представителей императорской фамилии, но эрцгерцог Карл отказал ему и теперь молча стоял на платформе, встречая траурный поезд.

Франц Фердинанд был генерал-инспектором, поэтому сразу бросалось в глаза отсутствие высших армейских офицеров. По существующей традиции в траурный кортеж должны были входить офицеры, представляющие все полки, в которых он служил; во всяком случае, надлежало присутствовать представителям всех родов войск армии и военно-морского флота. Заручившись поддержкой императора, Монтенуово отказал погибшим в этих почестях: София при жизни не имела права разделять воинские почести, полагающиеся ее мужу, и сейчас императорский двор решил, что она не могла разделить их с ее супругом и в смерти. Офицеров из 7-го лейб-гвардейского уланского полка, чтобы предотвратить их присутствие, обязали находиться в своих казармах, хотя через два дня их вызвали в Вену для участия в общей похоронной процессии. Не так давно были убиты девять низших офицеров нарождающихся имперских военно-воздушных сил, на их похоронах присутствовали самые высокопоставленные армейские чины. Но в случае с эрцгерцогом, для того чтобы встречать поезд и вынести из него гробы к траурным катафалкам, были допущены только низшие офицеры, не занимавшие важных должностей.

Стояла теплая ночь. На городском небосклоне висела тусклая луна, освещающая мрачные сцены, разыгрывающиеся на земле. На первый взгляд, когда траурная процессия прошествовала по улицам Вены, зрелище казалось очень впечатляющим. Слуги в расшитых золотом ливреях шли впереди кортежа, высоко подняв мерцающие фонари; за ними следовала небольшая группа офицеров 7-го лейб-гвардейского уланского полка; придворные верхом на лошадях, экипажи с адъютантами и официальными лицами императорского двора. Шесть черных лошадей везли два траурных катафалка. Гроб, в котором покоился Франц Фердинанд, был больше и выглядел гораздо солиднее, чем гроб Софии, покоящийся на катафалке поменьше. Пять унтер-офицеров и двенадцать лейб-гвардейцев с обнаженными саблями и алебардами по бокам кортежа печатали шаг по булыжной мостовой. Шествие замыкали снова слуги с фонарями, экипажи с придворными и лейб-гвардейцы уланского полка.

Процессия вышла из Бельведера и достигла Хофбурга, когда куранты пробили одиннадцать. Процессия миновала ренессансные Schweizertor (Швейцарские ворота. — Прим. пер.), и кортеж остановился. Унтер-офицеры достали гробы из машины и подняли их по Посольской лестнице; там они были освящены и окурены ладаном, а придворный хор исполнил Палестинскую Miserere (молитва на текст 50-го псалма. — Прим. пер.). Два лейб-гвардейца пикинера, два лейб-гвардейца из Венгерского полка и восемь мальчиков пажей шли по бокам гробов, держа в руках зажженные свечи, за ними стояли остальные лейб-гвардейцы и лейб-гвардейцы кавалерийского полка. Под пение хора гробы занесли в дворцовую часовню и разместили на траурном одре в ее передней части.

Белые стены часовни были драпированы черным крепом, черный бархат с вышитым на нем гербом эрцгерцога покрывал алтарь. Катафалк, закрытый золотой тканью, располагался перед алтарем; над ним был натянут позолоченный балдахин. Свечи в высоких серебряных подсвечниках заливали траурные катафалки мягким, мерцающим светом, освещая и почетный караул: десять лейб-гвардейцев пикинеров в красных мундирах и белых бриджах и десять венгерских лейб-гвардейцев в ярко-красных с серебром мундирах, в доломанах, накинутых на плечи; головы склонены, руки в перчатках сжимали обнаженные мечи.

И опять же все казалось очень торжественным, но первое впечатление было обманчивым. Как рассказывала дочь одного дипломата, фамильные гербы погибших выглядели так, «словно их изобразил неумелый ребенок». Тела лежали в тех же неодинаковых гробах, в которых они были доставлены из Сараево. Когда их привезли в Вену, ничто не мешало поместить их в другие гробы, но большой, из позолоченной бронзы гроб эрцгерцога и маленький, серебряный и менее украшенный гроб Софии должны были напоминать об их неравном статусе. Но это было не единственное отличие: постамент, на котором покоился гроб Франца Фердинанда, был больше и на восемнадцать дюймов выше, чем тот, на котором покоился гроб Софии, — еще одно тонкое напоминание о морганатическом статусе супруги эрцгерцога. Перед гробом Франца Фердинанда лежали массивные, красные с золотом, бархатные подушки, на которых лежали символы его императорского статуса и воинского положения: корона эрцгерцога, шляпа адмирала, шляпа генерала, его церемониальный меч, медали и награды. Перед гробом Софии также лежали подушечки, но на них располагались лишь предметы, символизирующие ее как простую благородную даму, — ее черный веер и пара белых перчаток.

Двери часовни открылись для публичного посещения в пятницу, 3 июля, в восемь часов утра. Более 50 000 человек прождали всю ночь, чтобы засвидетельствовать свое последнее почтение погибшим. Такого общественного сочувствия давно уже никто не удостаивался. С наследным принцем Рудольфом можно было прийти проститься в течение всего дня, и потом этот период был еще продлен из-за большого числа пришедших; в 1895 г. попрощаться с эрцгерцогом Альбрехтом, инспектором императорской армии, можно было в течение двух дней, утром и после обеда. На то, чтобы люди могли проводить в последний путь Франца Фердинанда и Софию, было отведено всего четыре часа. И в довершение всего Монтенуово распорядился, чтобы во время траурной мессы одновременно в часовне могли находиться не более двух человек. Один из присутствующих отмечал, что «священник, читающий молитвы, выглядел очень убого. И все это выглядело очень, очень плохо». Хотя большая очередь пришедших людей тянулась далеко вдоль Рингштрассе, в полдень двери часовни закрылись, и десяткам тысяч людей пришлось вернуться, так и не попрощавшись.

София, Макс и Эрнст прибыли в Вену вместе с братьями и сестрами их матери и остановились в Бельведере у их бабушки, Марии Терезии. Им не было разрешено присутствовать в часовне на похоронной службе; морганатические потомки морганатического брака, они были признаны недостойными находиться вместе с Францем Иосифом и другими членами Императорского дома. Им было даже запрещено проводить своих родителей в последний путь из часовни по улицам города.

Горьким напоминанием об отсутствующих на службе детях стал большой венок из белых роз около гробов их родителей. На его траурных лентах было просто написано: «София, Макс, Эрнст». Последние знаки внимания, оказанные погибшим, наполняли часовню: венок из белых роз от короля Георга и королевы Марии с подписью: «В память о дружбе и симпатии, от британской королевской семьи»; цветы от королевских семей Европы и глав иностранных государств, в том числе от американского народа и президента Вудро Вильсона; был даже венок от гильдии обувных дел мастеров Нижней Австрии. Но от Габсбургов был только венок наследной принцессы Стефании. От других членов императорской семьи не было ничего.

Похороны состоялись в четыре часа пополудни. Британский посол Морис де Бунзен отмечал, что «многих комментариев заслужило решение провести отпевание в небольшой церкви Хофбурга, вместо того чтобы выбрать место, способное вместить большее количество людей». Император, в белом кителе армейского генерала, вместе с эрцгерцогами и эрцгерцогинями императорского дома, находился на галерее часовни. Придворные, министры, представители провинций, мэры Вены и Будапешта, президент парламента Австрии, члены дипломатического корпуса, представлявшие правительства своих стран, а также другие высокопоставленные гражданские чиновники заполнили церковь. Европейцы заняли первые ряды; американский представитель оказался на второй галерее, в верхней части часовни.

Зазвонили колокола, и принц-кардинал Вены, архиепископ Пиффль окропил гробы святой водой и окурил ладаном. Церковный хор исполнил Libera, хотя и без сопровождения оркестра или хотя бы церковного органа, как это обычно было принято. Реквием длился всего пятнадцать минут, потом последовали обычные молитвы, традиционные гимны и другие религиозные и обрядовые действия, принятые при императорских службах. Никич-Буле, секретарь Франца Фердинанда, сидел сбоку от алтаря и смотрел на императора во время этой необъяснимо короткой панихиды. Он не увидел «ни следа скорби или каких-либо эмоций» на его лице; Франц Иосиф смотрел вокруг «с полным безразличием и тем же бесстрастным выражением лица, которое он демонстрировал своим подданным и во время других мероприятий. Но возникало невольное ощущение, что будто бы ему стало легче дышать, и несомненно, что большинство его придворных испытывали то же чувство». Когда все было закончено, император первым поднялся и быстро покинул церковь, «даже не бросив прощального взгляда вниз». Как только краткая служба закончилась, двери часовни закрылись и были заперты на замок. Впервые в истории наследнику австрийского престола было отказано в государственных похоронах.

До наступления ночи гробы шесть часов простояли в пустой часовне, с перерывом для посещения только Софии, Макса и Эрнста, которым наконец-то разрешили проститься с родителями после того, как панихида закончилась и все официальные лица ушли. В десять часов вечера унтер-офицеры вынесли гробы к Schweizerhof, где их ожидали траурные катафалки, а священники вознесли последние благословения. Слуги, держащие фонари, придворные, офицеры из кавалерийской дивизии и лейб-гвардейцы снова сопровождали траурную процессию по улицам города. И опять же никто из высших офицеров армии и военно-морского флота не провожал в последний путь их генерал-инспектора. И снова ломая сложившуюся традицию, Монтенуово распорядился, чтобы по маршруту траурного кортежа не звонили колокола и не было остановок в церквах, мимо которых следовала траурная процессия. Монтенуово также запретил во время этого шествия отдавать положенные военные почести, так как София была не вправе их удостоиться. Узнав об этом, эрцгерцог Карл снова пошел ходатайствовать перед императором. Франц Иосиф разрешил простым солдатам Венского гарнизона выстроиться на улицах по маршруту движения процессии, но только с разрешения командования.

Чтобы это шествие не выглядело излишне торжественным, Монтенуово попросил камергеров двора, тайных советников, высокопоставленных придворных и рыцарей ордена Золотого руна не присоединяться к траурному кортежу, пока он не прибудет на вокзал. Это низкое распоряжение вызвало открытое неповиновение, «беспрецедентное нарушение» «недалекого» протокола, предложенного лордом-камергером. Когда катафалки покинули Хофбург, к кортежу присоединились сотни аристократов — Фуггеры и Гогенлоэ, Кински и Фюрстенберги, Лобковичи и Лихтенштейны, оказывая последнюю почесть погибшим и являя собой молчаливый упрек Монтенуово. Британский посол де Бунзен с глубоким удовлетворением отнесся к происходящему, отмечая, что «сложно было сделать что-то лучшее, чтобы подчеркнуть важность происходящего, чем то, что произошло прошлой ночью». Пока они шли в траурной процессии, вспоминал Маргутти, «многие из них отпускали нелестные замечания не только о князе Монтенуово, но также, хотя и в завуалированной форме, о старом императоре».

Возмущение сокращением траурных церемоний, утверждал один автор, было лишь среди небольшого числа слуг покойного эрцгерцога и его «чрезмерно впечатлительных друзей». Но газеты и общественное мнение нельзя было отнести к числу «чрезмерно впечатлительных друзей» Франца Фердинанда. Слишком много людей самых разных политических убеждений высказывали подобные мнения. Как писал один дипломат, люди перешептывались, что «в императорской семье не оказывают уважения даже мертвым. Ее ненависть преследует своих жертв даже за пределами могилы». «Я был возмущен, — писал принц Людвиг Виндишгрец, — что каждое ничтожество может теперь пнуть мертвого льва ногой». «Было общее чувство негодования, — писал Айзенменгер, — вызванное тем отношением, которое проявлял лорд-камергер к умершему». Евгений Кеттерл, личный камердинер императора, отмечал, что траурные церемонии в Вене справедливо «вызвали гнев и возмущение». Маргутти считал, что император «допустил серьезную ошибку», урезав «пышность погребальных обрядов до минимума». Даже британский посол сообщал, что было трудно понять такое сокращение погребальных церемоний и о «повсеместно распространенном недовольстве» этой ситуацией. «Сложно поверить в то, — писал он, — что такой порядок был обусловлен недостаточно высоким статусом погибших». Возможно, уменьшение времени траурного ритуала было произведено необходимостью сохранения здоровья императора, продолжал посол, чтобы избежать его переутомления после того, как он только вернулся с отдыха в Ишле. «Что же касается церемониала, — как заверили посла, — все старые традиции были соблюдены».

Де Бунзен находился в Вене всего шесть месяцев, и его незнание ритуалов нельзя ставить ему в вину, как можно понять и оскорбленные чувства тех, кто разбирался в традициях Габсбургов. Возмущение общественности было так велико, что Франц Иосиф решился на беспрецедентный шаг, публично защитив Монтенуово со страниц Wiener Zeitung. Принц, утверждал император, «полностью оправдал» его доверие. Организация похорон эрцгерцога, осуществленная согласно указаниям императора, продемонстрировала со стороны Монтенуово «великую и бескорыстную преданность Мне и Моему Дому» и стала очередным примером его «блестящей и верной службы». Но ни слова не было сказано о том болезненном впечатлении, которое осталось у людей после венской похоронной церемонии.

Мстительность Монтенуово распространилась и за пределы столицы. «Я доставлю их тела вам на вокзал, к грузовому вагону поезда, — грубо сказал он Никичу-Булле, — а что с ними делать потом — это ваша забота». Монтенуово полностью дистанцировался от человека, которого он презирал при его жизни, и женщины, к которой он не имел ничего, кроме вражды. Он даже настаивал на том, чтобы София, Макс и Эрнст оплатили доставку тел их родителей в Артштеттен. Только после того как кто-то пожаловался Францу Иосифу на такую подлость, тот приказал своему лорду-камергеру оплатить эти расходы.

Чтобы организовать похороны, бывшие сотрудники Франца Фердинанда обратились в венское муниципальное похоронное бюро. Провожаемые взглядами племянника Франца Фердинанда Карла и других эрцгерцогов, унтер-офицеры пронесли гробы через Вестбанхоф. Железнодорожный вагон, который должен был доставить их тела в Артштеттен, оказался обычным грузовым вагоном, в спешке обтянутым черным крепом слугами Франца Фердинанда (Монтенуово отказался предоставить специальный транспорт). Вагон был прицеплен к обычному поезду. В 22.40 он отправился в путь, быстро скрывшись в молоке тумана, наползающего из бассейна Дуная.

Уже наступало утро, когда поезд прибыл на железнодорожную станцию в Пёхларне. Местная полиция и пожарные команды, духовенство, члены ветеранских ассамблей собрались на станции, но внезапно начавшийся ливень сделал невозможным проведение короткого молебна на площади, как планировалось изначально. Кто-то принес цветы с поезда, и зал станции был спешно украшен. В него занесли гробы, и в наполненном людьми зале прошел краткий молебен по погибшим. Когда все завершилось, двенадцать унтер-офицеров из 4-го драгунского и 7-го уланского лейб-гвардейского полков вынесли гробы в ненастную ночь и погрузили их на два черных катафалка, предоставленные венским похоронным бюро. Хотя было почти два часа ночи, жители города выстроились вдоль улиц, чтобы отдать последний долг усопшим; сильный ветер развевал черные траурные ленты, висевшие на фасадах домов, а тени, отбрасываемые светильниками, складывались под всполохами молний, освещавших небо, в пугающие фигуры.

Домашние и слуги Франца Фердинанда и Софии заняли пять арендованных экипажей, и траурная процессия тронулась к берегу Дуная. В этом месте моста через реку не было, и кортеж спустился на скользкую от дождя палубу небольшого парома. Буря была в самом разгаре, волны раскачивали паром, раскаты грома сотрясали небо, и все освещали вспышки молний. Напуганные шумом, кони шарахнулись, и одна из машин осталась на палубе только двумя колесами. Только с большим трудом и полным напряжением сил находящихся на пароме людей, удалось вернуть катафалк в безопасное положение. Наконец в пять утра, когда начало светать, промокшая под дождем похоронная процессия начала подниматься по склону Артштеттена.

София, Макс и Эрнст провели ночь траурной церемонии в Бельведере в беспокойстве и печали, слушая, как тикали часы. Рано утром они уехали на поезде в Артштеттен, чтобы никогда больше не вернуться в их дом в Вене: Бельведер был королевским дворцом, и как потомки морганатического брака они больше не имели права жить в его роскошных апартаментах. Родственники Софии сопровождали детей в этой поездке. В отдельном вагоне ехали другие знатные сопровождающие: эрцгерцогиня Мария Тереза и ее две дочери, Цита и ее тётя Мария Жозе, эрцгерцог Максимилиан, принцесса Елизавета Лихтенштейн, герцог Мигель и герцогиня Тереза Браганса, герцог Альбрехт Вюртембергский, принц Альфонсо де Бурбон, инфанта Мария Жозефа, герцогиня Баварии, и другие. Монтенуово постановил, что морганатические дети Гогенберг не могли разделять купе со знатными родственниками их отца. Около 700 венков, в том числе венок от Карла и Циты, занимали еще два вагона. В начале девятого поезд достиг Пёхларна; эрцгерцог Карл, который прибыл на отдельном поезде на два часа раньше, присоединился к их колонне из машин и наемных экипажей, отправляющейся в Артштеттен. Прошедший шторм превратил дорогу в сплошное месиво из грязи; несколько раз машины застревали, заставляя проезжающих выбираться из машин и вытаскивать их из этого болота, прежде чем они наконец-то добрались до замка.

Несмотря на то что Монтенуово отказался оказать помощь в организации транспортировки тел и в организации похорон в Артштеттене, это не остановило его в попытке совершения последнего акта мести Францу Фердинанду и Софии. Накануне на время краткой траурной службы в Вене от участия в ней были отстранены представители великих аристократических семей империи; теперь лорд-камергер приказал им явиться для посещения реквиема по погибшим, который должен был пройти в столице. Это действие было спланировано заранее таким образом, как не без оснований подозревал один из современников, чтобы точно совпасть по времени с похоронами в Артштеттене и таким образом не допустить их присутствия на этом событии. Но его попытка не принесла успеха, и многие знатные аристократы в ярости проигнорировали его указание и прибыли в Артштеттен, открыто демонстрируя неповиновение воли императорского двора.

Еще один провожающий прибыл из Мюнхена. Это был ссыльный брат Франца Фердинанда, Фердинанд Карл, который был лишен званий, титулов и доходов и выслан из страны после того, как вступил в морганатический брак с Бертой Чубер. Сначала император не дал ему разрешения присутствовать на похоронах. Только после личного обращения Марии Терезы Франц Иосиф разрешил ему отдать последний долг уважения своему брату, да и то лишь на том условии, что он будет использовать имя, взятое им в изгнании — герр Бург, и что никто не будет использовать к нему обращение «Ваше Императорское Высочество». Хотя собравшиеся проводить эрцгерцога в последний путь, как отмечал Никич-Булле, быстро начали пренебрегать этим условием.

Похороны Франца Фердинанда и Софии состоялись в одиннадцать утра в часовне Артштеттена. Провожающие собрались под сводчатым потолком часовни с серебряными люстрами и слушали, как прелат Добнер фон Добнау (Dobner von Dobneau) из соседнего монастыря Марии Тафель «просто, но достойно» провел службу. К полудню все закончилось: зазвонили колокола, и унтер-офицеры 4-го драгунского и 7-го уланского лейб-гвардейского полков подняли гробы с траурных катафалков и вынесли из часовни. Шторм начался снова, и небеса опять разверзлись, когда печальная процессия направилась в новый склеп Франца Фердинанда, расположенный ниже церкви. Когда они вошли в него, им пришлось следовать по крутому повороту, по поводу которого Франц Фердинанд раньше шутил, что когда его будут проносить там, то неизбежно стукнут его гроб о стену. Теперь его предсказание сбылось: когда несли черный гроб из позолоченной бронзы из крутого поворота и вносили в двери усыпальницы, они покачнулись и еле удержали его в руках. В усыпальнице в сводчатой нише располагались две одинаковые белые мраморные гробницы, на которых по-латински было написано: «Iuncti coniugio Fatis iunguntur eisdem» («Объединившись в браке, они разделили одну судьбу»). Франц Фердинанд и София вместе упокоились в вечности.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.