Лезги из Тагирджала

Лезги из Тагирджала

«Лезги» – слово большое, с оттенками. И очень древнее. У народов Азербайджана оно всегда означало: «горцы, живущие к северу». Какие именно – неважно. Любые горцы, живущие к северу. В Грузии есть сходное слово «леки», им тоже пользуются, когда хотят сказать о жителях Южного Дагестана. А в самом Дагестане здешний народ называют лезгинами.

…Я ехал из Баку в Махачкалу. Ехал душным знойным летом, когда высокое солнце словно катается по земле и выжигает все вокруг – желтая полупустыня тянулась вдоль шоссе. Ни деревца, ни кустика, ни клочка тени над головой. Только солнце и духота.

Будто нет моря, хотя оно рядом. Не чувствуются и горы, над ними тот же раскаленный воздух. Серые горы тянулись от края до края, насколько хватало глаз. То здесь, то там от шоссе отворачивали проселки. Унылая картина, безрадостная, взору зацепиться не за что.

Несколько раз шоссе подходило к каналу – тягучей и серой казалась вода. Канал идет из Самура, горной реки, отделяющей Азербайджан от Дагестана. Эта река, как грустно сказал лезгинский поэт, в XIX веке отделила лезгин от… лезгин. Поэтому теперь есть азербайджанские лезгины, есть дагестанские. И вроде бы ничто не говорит об их различиях, а они существуют. Различия и сходства надо уметь искать, осторожно присматриваясь к ним, чувствуя их.

Вот, например, на шоссе нет ни указателя, ни таблички, говорящей, что ты въезжаешь на земли лезгин, а разница чувствуется. Куда-то отступила испепеляющая полупустыня: на склонах гор появились террасы – там зеленеют деревья. Около дороги – тополя, с каждым километром зеленая изгородь все выше и гуще. Потом показываются пашни, сады, тоже в зеленой изгороди. Оживает, поднимается природа, придавленная бешеным солнцем… Неожиданно начинается Лезгистан.

Больше часа дорога ведет по зеленой стране: дома утопают в зелени, земля купается в довольстве. Потом, уже за Самуром, рыжая полупустыня вновь лисицей подкрадывается к шоссе… Тогда, на шоссе, и появилось у меня желание написать о лезгинах, удивительно трудолюбивом народе, о котором ходит столько несправедливых анекдотов и баек. А плохих народов не бывает…

И вот я – в Гусарах, в районном центре на севере Азербайджана.

Здесь живут только лезги. Нет, не только! В городе полно загорелых солдат в линялых панамах. Солдаты здесь как свои. И всегда были «как свои», что и не удивительно, когда вчитаешься в слово: ГУ-СА-РЫ. Правда, название это смягчают, произнося «Кусары». А смягчай не смягчай, от истории не уйти: «…для содержания в покорности местного населения, угрожавшего постоянно безопасности Кубы», – как написано в старинной книге, покорители Кавказа возвели укрепление, где с тех пор проживает гарнизон. Куба – это город на караванном пути, он неподалеку, бывшая столица Кубинского ханства, его русская армия заняла одним из первых.

Гусары и городком-то тогда не называли – штаб-квартирою… Что делать, на войне как на войне. В той жестокой Кавказской войне не было ни дня мира, поэтому и потребовались Гусары, где поселили гусарский полк, а не институт благородных девиц. Тогда появились другие укрепленные линии, иначе не удержать бы России завоеванный Кавказ.

Ныне городок меньше всего похож на крепость. Разрослись улицы, по склону горы потянулись дома. Очень красивый, зеленый городок Гусары. Таким он запомнился мне, почти игрушечным, рядом с горами и со временем. Здесь я увидел дом, рядом камень, на котором высечен знакомый профиль – Михаил Юрьевич Лермонтов, мой любимый поэт.

Какая неожиданная встреча. Оказывается, здесь он проходил службу и был невольным летописцем событий тех лет. Вот почему сжимается сердце, когда открываю «Измаил-бея», где поэт рассказал о быте лезгин, об их вольном духе, об их мирной жизни, в которую

Как хищный зверь, в смиренную обитель

Врывается штыками победитель:

Он убивает старцев и детей,

Невинных дев и юных матерей

Ласкает он кровавою рукою,

Но жены гор не с женскою душою!

За поцелуем вслед звучит кинжал,

Отпрянул русский – захрипел —

и пал!

Для меня эти строки интересны не столько своей исторической достоверностью, сколько этнографической несостоятельностью. Именно так мне показалось. Почему? Да потому что я встречался с десятками лезгин, но не смог бы описать лезгинское лицо, объяснить тип народа: одни люди тут похожи больше на арабов, другие – на персов, третьи – на греков, у четвертых явно выраженные кипчакские черты лица. Встречались даже негроиды… Словом, невиданное этническое богатство. Выходит, смешение кровей было активным?!

Значит, лезгинские женщины вовсе не недотроги, как показалось Лермонтову?!

Лишь позже, копаясь в библиотеке, я начал, наконец, понимать, в чем моя ошибка. И стала вырисовываться иная картина! Нет, лезгинские женщины ни при чем, они по-прежнему, чисты и безупречны, прав Лермонтов, сказав об их «неженской» преданной душе.

Оказывается, в 30-х годах XX века в высоких кабинетах не боги, а кремлевские комиссары, возомнившие себя богами, «сотворили» народы СССР. Новые нации пекли, как лепешки на базаре. Из проживающих в Азербайджане сделали азербайджанцев. Из народов Грузии – грузин. Тогда в обиход вошло нелепое словообразование: «лица кавказской национальности».

Лезгины – творение тех лет. Десять народов – лезгины, табасараны, рутульцы, агулы, цахуры, аргинцы, удины, крызы, будухцы, хеналыкцы – стали советскими лезгинами. Все на одно лицо, вернее, без оного, прочими среди прочих.

Правда, в 1946 году хозяева высоких кабинетов в Москве спохватились. Правителей напугала многочисленность лезгин, и они, как от куска мяса, от «новой» нации отрезали табасаранов, рутульцев. Теперь лезгины не перевешивали в торговле за власть…

Нет народа – нет проблем. Маленький народ – маленькие проблемы.

Но историю, как и этнографию, не переиначишь даже в самом высоком кабинете. Нынешние конфликты на национальной почве, как мне думается, и есть расплата за те этнические «творения» Москвы, о которых теперь стыдливо умалчивают.

Напомню, в царской России проживало 196 народов, а в Советском Союзе их осталось, как говорят, более 100. За что же истребили остальных?..

Одним из первых ученых-этнографов на Кавказе был исследователь XIX века барон П. К. Услар. Он даже получил почетное прозвище Колумба кавказской лингвистики за «изумительные по точности исследования» (так отмечали современники). Не вдаваясь в подробности, отмечу лишь, на берегах Самура Услар выделил народ, говорящий на кюринском языке. Соседями кюринцев были: рутульцы, цахуры, агульцы, табасараны, ахтинцы, адербейджанские турки (сохраняю написание тех лет. – М. А.) и другие народы.

Но… – и здесь самое интересное для этнографа! – я цитирую: «Население, говорящее по-кюрински, не имеет ни для себя, ни для своего языка одного общего имени». Это в XIX-то веке!

Далее выясняется, слово «кюринцы» условно, оно взято для удобства описания. Автор отмечает: «Иногда кюринцы прилагают к себе название лезгин, заимствованное ими у окрестного тюркского населения». И тут же следует предостережение: оказывается, словом «лезгин» пользоваться в этнографических работах нельзя, потому что так русские называли всех дагестанских горцев.

Прежде лезгины делились на хашалы, что значит «род», «семья». Жениться считалось лучше на девушке своего хашала, браки с «посторонними» не поощрялись. Так что ни о каком смешении кровей не могло быть речи. За чистотой кровей следили! Кстати, и хоронили тоже хашалами – у каждого свое место на кладбище… Все это я рассказываю, чтобы подчеркнуть замкнутый образ жизни кавказских горцев, что было характерным для всех горских народов мира.

Поэтому-то Кавказ издревле славен многоязычием. И оно не смущало. Больше того, воспринималось как должное – как сами горы, укрытые снегами, как небо, распахнутое над головой. Иначе Кавказ не Кавказ. (Был один общий язык и один свой, домашний, так и жили.)

Зачем же кому-то понадобилось из гор делать равнину?

…Еще когда река Самур называлась Албаном, было государство Кавказская Албания. Его жители отличались удивительной смелостью. Такова еще одна древняя традиция лезгин, дошедшая до нас по книгам того времени: народ-воин. К слову сказать, за исключительную порядочность, бесстрашие и высокое воинское искусство лучших из лучших лезгин в XIX веке приглашали в Санкт-Петербург в Собственный Его Величества конвой Государя Императора.

Для историков и археологов те времена могли стать кладом, полным неожиданных открытий. Тем более что серьезных раскопок ни в земле, ни во времени здесь никто не проводил. К сожалению…

От Гусаров до Самура близко, дорога идет через сады и пашни, на пашнях то здесь, то там ореховые деревья с пышной кроной, ни пяди брошенной земли, вся на учете. Довольно часты селения. Дома, как правило, двухэтажные, вокруг второго этажа опоясаны балконами, иные из которых со стеклами, иные – без, но все с покатой крышей. Такова традиционная мода в лезгинской архитектуре.

Дорога хоть и шла по горам, но гор не чувствовалось. Небольшие подъемы, мягкие спуски. Здесь – плоскогорье. Дикая природа заметна, пожалуй, вблизи рек, ручьев. Она сохранилась, насколько возможно сохраниться в этом рукотворном крае.

– У нас всегда было так, – сказал Рамиз-мюалим, мой добрый попутчик.

Он взялся показать мне прежний, а не современный Лезгистан, чтобы я увидел и понял, как здорово изменилась жизнь советских лезгин, ведь в любом путешествии важна точка отсчета пути. Этой точкой для меня должен стать Тагирджал, древний аул, куда мы и ехали.

– Там трудно живут люди. Сам увидишь, – повторял мой внимательный гид.

Рамиз-мюалим – местный, он из селения Гиля, а в Гусарах живет, потому что на ответственной работе. И не узнал бы я эту сторону его биографии, если бы на дороге не оказался сам Гиль. Типичное лезгинское селение. Оно растекалось на зеленом холме, лишь острые крыши виднелись из-за деревьев. И над этим зеленым царством горели купола мечети. Пять посеребренных куполов – один большой, посредине, и четыре маленьких по углам. Над каждой маковкой полыхал месяц со звездой – символ мусульманства.

Такую мечеть я видел впервые. Проехать мимо? Никогда! И наш «газик» полез на гору, к мечети. Удивление Рамиза-мюалима было неподдельным: «Что там смотреть», – улыбнулся он.

Посеребренные купола я видел и в Кубе, и в других населенных пунктах Кавказа, но не придавал им значения. В селениях над мечетью обычны маковки, собственно, они-то и остановили мое внимание. Почему именно маковка, похожая на серебряную луковицу? Минаретов в горах я не видел… Что это, новая загадка лезги?!

В трудах русского академика П. С. Палласа (конец XVIII – начало XIX века) я нашел упоминание о колонии генуэзцев на Кавказе, где люди общались на искаженном итальянском языке, то, видимо, были католики. Ходили легенды и о поселениях выходцев из Моравии и Богемии. В языках горцев иные ученые того времени угадывали сходство с диалектами французского языка… Не так ли и было принесено христианство в Лезгистан? Или еще раньше – из Византии?

Паллас приводит рассказ, как один кавказский горец в Константинополе случайно встретился с венецианским матросом и мог с ним объясниться. Кто был тот горец? Откуда? А что, если мечети Кавказа указывают на место, где скрывается ответ?

Христианский Лезгистан… Что известно о нем? А в XV веке на западном побережье Каспия, как упоминается в папских буллах о пропаганде христианства, из Рима назначались епископы в Прикаспийский край.

Почему же исчезло христианство? Почему Церкви превращены в мечети либо разрушены? Что заставило в XIX веке христиан обратиться в мусульман? Причем добровольно принять чужую веру… Ответы искать историкам.

…Когда мы подъехали к мечети, Рамиз-мюалим пошел искать ключ от двери, а я стал ходить вокруг и рассматривать. Стены сложены из камня и из самана, высокие, в два или даже в три этажа. По углам здания водосборные трубы с узорами из металла. Дверь простая, филенчатая, без затей и украшений, ее «украшал» лишь амбарный замок.

Перед мечетью нет обычной площадки, где готовятся к молитве, нет раскидистого дерева, под которым верующие отдыхают после молитвы. Здесь все не так, а скорее как на церковном дворе.

Опять дорога. Но уже не через поля, а берегом Самура. Какая же широченная река! И какая узкая. От берега до берега – с километр, не меньше. Но по царственному ложу, усыпанному светлой галькой, едва сочился ручеек, его-то и называют Самуром. Однако трудно представить, как молодецки резвится Самур в половодье, за считанные часы вырастает из младенца в исполина. Река выливается из берегов, расшвыривает огромные валуны, словно щепки, кидает деревья, вывороченные откуда-то. Следы буйства так и остались на дне, среди гальки, до следующего половодья. Летом река отдыхает – каменеет. Смотришь, и нет реки, только галька кругом.

Наконец дорога свернула влево, пошла вдоль притока Самура. Выше, выше. Вот вдали на горе показались домики с плоскими крышами, один словно поддерживал другой, чтобы тот не сорвался с обрыва. Правда, каждый второй дом разрушен. Вот уж воистину, не скрыть города на вершине горы.

Таким – открытым и полуразрушенным – я увидел Тагирджал.

Точнее – Верхний Тагирджал. А Нижний – он внизу, у реки, к нему и привела дорога. Но мы проехали мимо, не взглянув на современные дома, на сады, огороженные пропыленными заборами из колючих кустарников. Переехали мост. Я попросил шофера остановить машину.

Вышел. Склон занимало кладбище. Тысячи и тысячи памятников подходили к самому небу. Между ними ходили овцы. Я подошел к одному памятнику, потрогал на нем высеченные слова, похожие на кружева. То была не арабская вязь. Чей язык?.. На других могилах такие же замшелые камни, но без единой отметины.

Уже потом уважаемый Икрам Дувлетханов (он работает в школе, а в свободное время записывает историю селения в толстой амбарной книге) рассказал, что, когда был обвал, часть кладбища сползла в реку, люди увидели подземное кладбище. Трехэтажное.

– Какое-какое? – переспросил я.

Оказывается, обвал открыл то, что прятало время: под верхними могилами были нижние. Три яруса могил… Когда появились первые захоронения, никто не помнит. И не может помнить! Они метров на восемь-десять от поверхности, людей тогда хоронили в глиняных сосудах, стоя. Что за культура? Какому народу принадлежала? (Ни один археолог пальцем не коснулся здешних глиняных сосудов, которые порой обнажает река.)

Выходит, Тагирджал жил задолго до нашей эры… К слову сказать, похожие захоронения, их отнесли ко второму-третьему тысячелетию до нашей эры, известны в Индии и Персии. Видимо, уже тогда была связь народов Кавказа с этими странами.

…Пыльный проселок подошел к аулу и замер на площади. Дальше дороги нет, впереди только небо.

Самому новому дому здесь лет сто с лишним, не меньше.

Дома вырастают из горы и сливаются с горою. Низкие, глиняные с гладкими крышами, окнами, обращенными во двор. Между домами – садики и огородики, землю для которых привозили снизу. Лишь несколько фруктовых деревьев на весь аул. Только кусты и камни кругом… Выше аула, за грядой, начинаются альпийские луга.

– Старики рассказывают, богатые были у нас пастбища. Самые богатые. Огромные отары выдерживали, – просвещал меня Икрам-мюалим.

За эти пастбища велись кровопролитные сражения. Иногда все решалось просто, по адату: выпускали к реке коней, и чьи кони придут первыми на пастбище, значит, того и пастбища. Конечно, первыми приходили кони из Тагирджала. На следующий год опять вспыхивал спор, который решали уже кинжалы.

Сейчас пастбища заброшены. Молодые почти все уехали из аула, а у стариков уже руки не те – устали… Бросили дети гор, как выражалось начальство, «неперспективные горы», переехали на перспективную равнину. А что им было не переехать? У советской власти не нашлось ни гвоздя, ни кирпича, чтобы хоть что-то построить для Тагирджала.

Ничего!

«Глухой только наполовину жизнь понимает», – учит пословица. Сегодняшние заботы созданы глухими, прежними руководителями. В результате опустошен Тагирджал, разорен Судур, брошены другие древние аулы… Даже после Тимура, Надир-шаха было иначе: никто не рубил корни дерева – завоеватели обирали его плоды.

И чтобы утвердиться с 30-х годов и вплоть до 60-х, наместники народной власти заставляли лезгин платить так называемый налог за оседлость. За проживание на родной земле брали деньги! Лишь одно спасало от уплаты унизительного налога – записывайся азербайджанцем, тогда открывались двери «бесплатного» образования.

Так национальная политика готовила себе национальные кадры. Кадры, которые никому не были нужны. Зачем они, если нет рабочих мест?

Семьдесят лет кряду из страны лезги «утекают» мозги и руки. Здесь нет ни научных учреждений, ни современной промышленности. Зато есть талантливые ученые, квалифицированные инженеры и рабочие, которые нашли свою судьбу на стороне. Парни из Тагирджала работают в цехах Сумгаита, на промыслах Тюмени и Баку. Второсортная работа поначалу достается им. Но не в этом видится беда. Главное – растворяется гордый народ гор по имени лезги.

Вот что, на мой взгляд, самое страшное, самое невосполнимое.

Мы ходили по Тагирджалу, разговаривали с его редкими жителями. Время замерло здесь, а остановившись, перевернулось и потекло назад. Хочешь потрогать историю – пожалуйста. Около развалин восьмигранной мечети в бурьяне валялся камень, похожий на брусок, Икрам-мюалим поднял его. Смотрю, на шершавой поверхности написано по-арабски.

– Послание Магомеду, – важно произнес историк и выразительно поднял вверх палец. Вот дата: 1223 год. Это по-нашему. А по-вашему, наверное, 1845 год или что-то в этом духе.

– Не в этом ли году Тагирджал принял мусульманство?

Бестактный вопрос. Икрам-мюалим пропустил его мимо ушей, даже отвернулся, и нарочно громко поздоровался с женщинами, которые уже добрых полчаса обмазывали глиной крышу соседнего дома и во все глаза смотрели на нас. Я тоже поздоровался и, чтобы выйти из неловкого положения, попросил разрешения посмотреть их прекрасный дом. Гость в дом просится – кому это не приятно?

Такие дома Лермонтов называл саклей. Крошечные комнатки, устланные коврами. Веранда. Пол, как положено, глинобитный. На стенах фотокарточки, в рамках. Еще висят занавески, за которыми во встроенных нишах – посуда или постели. Печей нет. Вернее, есть, в каждой комнате, но тоже встроены в стену, и их будто бы нет.

Печь в горах топят по-черному и тогда открывают дырку в потолке. Потолок всюду прокопченный, низкий и не похож на наш. Вплотную уложенные жерди, сверху засыпанные землей, вот весь потолок. В доме поразительная чистота. Будто готовились к празднику. Ни пылинки, ни соринки, пахнет теплым хлебом, шерстью и свежим овечьим сыром.

К сакле примыкает сарай для скотины. Без скотины в горах не прожить. Дома же отапливают кизяками – сушеным навозом. Другого ничего нет. Зеленовато-коричневые лепешки пополам с соломой прилеплены в аулах едва ли не ко всем заборам, к стенам сараев. Сохнут. А высушенное топливо люди складывают высокими штабелями, заполняя до краев свои тесные маленькие дворики… Таков здесь XX век…

На ночь меня приютил Ярохмедов Ярохмед, седеющий горец с чуть притухшими черными, очень выразительными глазами.

Дом Ярохмеда построен, наверное, его дедом или прадедом. И с тех пор к нему не прикасалась рука строителя. Дом двухэтажный, с балконом, когда-то он был одним из лучших в Тагирджале. Первый этаж, как положено, для скотины. На втором живут, там есть и кунацкая, для гостей. Современная кунацкая, заставленная: кровати, стол, стулья, диван.

Мужчины уже не сидят на полу, облокотившись, как бывало, на мягкие подушки, не вытягивают в довольствии затекшие ноги. Теперь разговаривать любят за столом. А что делать? XX век. Вечером Ярохмед поделился (за столом, разумеется) мечтой – он получил участок на равнине, будет строиться. Да вот бабушка и мать боятся ехать, говорят, душно им на равнине будет, особенно бабушке, за свои сто лет так и не выезжавшей из Тагирджала.

И тут же Ярохмед почему-то вспомнил, каким был еще недавно их аул, как он славился острословами – шутники на весь Кавказ. «Приехал как-то секретарь райкома, толстый, важный, в шляпе и с портфелем в руке. Ходит по Тагирджалу и кричит на всех. Видит, мальчик лет семи ведет ишака и курит. Секретарь кричит:

– Эй, маленький и куришь. Тогда дай сигарету ишаку.

– Мой ишак представитель райкома, ему «Казбек» нужен, – спокойно сказал мальчик. И пошел дальше».

А самой глупой шуткой лет сто назад была бы такая: «Скоро не будет лезгинских праздников». Честное слово, засмеяли бы, никто бы не поверил, что внуки выбросят папахи, бурки, черкески своих дедов. И уж в чем можно быть абсолютно уверенным – никому в голову не пришло бы сказать, что в аулах замолкнут песни, что народ, давший миру лезгинку, разучится ее танцевать. (С остывшей кровью разве танцуют лезгинку? Пей – не пей водку, а кровь разогревает не она…)

– В Тагирджал, – вспоминал дальше Ярохмед, – люди приходили и по делу, и просто так, послушать, посмеяться, душу отвести.

В селении целых семь (!) пиров – святых мест. Около одного женщины лечатся от бесплодия, у другого – когда пропадает в груди молоко. Есть пир, земля которого лучшее средство от зубной боли, нужно лишь положить кусочек на больной зуб – боль как рукой снимет. Помогало лучше, чем иные нынешние лекарства.

И сейчас нет-нет да и появится новая тряпочка у пира. Значит, снова кто-то пришел просить помощи у Всевышнего. Значит, не забыты слова бабушек и дедушек о великих таинствах Тагирджала.

Утром меня ждала новая дорога – Ярохмед обещал проводить в Судур, еще одно древнее лезгинское селение. Оно моложе Тагирджала, там нет замечательных пиров, но зато там хорошо виден Шахдаг, гора, покрытая снегом. Рядом главный Кавказский хребет, а это, каждый знает, уже серьезно.

Ехать недалеко – километров десять. Но долго. По тропе, верхом. Другой дороги из Тагирджала нет. Когда-то дорога была вполне приличной, но вот заросла без людей: приходилось пригибаться, чтобы ветки не поранили лицо. Кустарники кое-где уже сомкнулись над тропой.

Красота кругом фантастическая. Тропа ведет по краю каньона. Где-то внизу слышится река, ее скрывал туман, вернее, облака. Раза два или три видел притоки неведомой реки, они срывались с соседнего склона и падали в облако.

Иногда кустарники, обсыпанные ягодами, кончались, и тропа петляла среди огромных камней, подернутых мхом и клочьями травы. А когда не было и этой растительности, тропа сужалась, прилипала к горе, и оставалось молить Аллаха, чтобы лошадь вписалась в размеры дороги. И лишь бы не оступилась. Ведь дорога на Судур лежит на высоте двух километров.

К обеду доехали. Я чувствовал смертельную усталость. Высокогорье! Еще бы на километр пути меня не хватило. Без седла, честное слово, по горам много не наездить, да с непривычки – надо сжимать коленями круп, иначе свалишься… Но какие впечатления.

Ехали, и слава Аллаху, не видели ничего, кроме хорошего.

За такие впечатления в цивилизованном мире платят твердой валютой. Но здесь о доходе от туризма даже не слышали, иначе пару-тройку седел сделали бы. На всякий случай. Или – нет мужчин?

Думаете, к аулу мы подъехали незамеченными? Куда там. Оказывается, тут мышь не прошмыгнет незамеченной. От зорких пастухов не скрыться. Пастухи перекликаются, издавая высокие звуки, которые незнакомец может и не услышать. И – летит новость от горы к горе, обгоняя самого быстрого всадника.

Около аула склон почти пологий («почти», разумеется, с очень-очень большой поправкой), он весь под огородами. В Судуре сады растут плохо, все-таки горы кругом, где и снег, и морозы порой не уступают сибирским. Когда мы подъезжали, люди собирали картошку на своих огородах, мимо которых тоже не проедешь – хоть пару слов, а надо сказать. Огороды скрывались за каменными грядами. Не от скотины эти «заборы» и уж, конечно, не от людей. Крестьяне весной очищают наделы, но к следующей весне из земли «вырастают» новые камни. Их и выбрасывают с полей, возвышая и без того высокие гряды.

После Тагирджала Судур впечатления не произвел – такой же очень строгий, аккуратный, как истинный горец.

Когда мы въезжали, запомнились две женщины, они стирали шерсть под деревом. Белый сугроб сушился перед ними. Куры, индейки расхаживали рядом. Значит, еще теплится жизнь в Судуре, еще не все бросили дома предков. Кое-как живут. Не хуже и не лучше, а так, как отпустила нынешняя жизнь – в дремоте.

Потом не по своей воле я оказался в соседнем Дагестане. На другом берегу Самура открылась иная страна – равнинная. Там живет народ, который тоже называется лезги. И дело, конечно, не в том, что едва ли не все говорят по-русски почти без акцента. Там дух иной! Горами не пахнет, пахнет российским селом… Неужели равнина так изменяет лезги?

Не хочу много рассказывать о дагестанских лезгинах: лишь две-три светлые минуты за всю поездку. Простите, дорогие земляки, но было именно так. И одну из этих светлых минут подарил Руслан Керимханов из селения Гилияр. Если бы не он и не его замечательные друзья, честное слово, подумал бы, что в Дагестане уже перевелись лезги.

Этот парень собрал в брошенных домах старинную посуду и хранит ее на чердаке. Говорит, для музея! Честное слово, несовременный лезги живет в Гилияре. Зачем-то учится рисовать. Зачем-то записывает народные предания и обычаи. Хочет восстановить мечеть. Говорит о возрождении народных промыслов. «У человека семья, дом, а он, как мальчишка, ерундой занимается», – возмущается кое-кто дома.

От Руслана я узнал, что, по преданию, Гилияр основали пришельцы из Саудовской Аравии. То ли в IX, то ли в X веке переселилось оттуда сто семей. Они, арабы, – корень какого-то народа, вошедшего теперь в семью лезги. Какого именно? Неизвестно. Зато известно, что в Гилияре всегда была мечеть. Настоящая. С покатой крышей. С минаретом. Правда, ныне она разрушена и, видимо, безвозвратно. Наши современники рядом с древней мечетью, прямо через кладбище, проложили дорогу… Словом, после оползня угол мечети отвалился.

На чердаке у Руслана я долго рассматривал его находки, а также страницы из арабских книг. Какого они века?.. Были мы и на руинах кладбища. На старинных памятниках я видел вырезанные фигурки лошадей или просто затейливый орнамент. Наверное, так лезги различали мужские и женские могилы. На современные же памятники приделывают фотографию, выбивают текст по-русски. Могилы обносят заборами. Мода теперь такая…

Конечно, открытий в Дагестане было много. Это и школа в Гилияре, в которой есть компьютерный класс. Это и аульский магазин, в который стояла приличная очередь за дефицитом – завезли узконосые галоши и стекла для керосиновых ламп. Это и народный театр, открытый в 1924 году, о нем я, правда, только слышал. Слышал и о подарке археологам: в 1957 году в Гилияре нашли кувшин с обуглившимися зернами пшеницы, позже находку датировали третьим тысячелетием до нашей эры…

Много интересного в Гилияре, а самый интересный – Руслан Керимханов, ему скажу: «Гсан рех, Аллахди бахтлу авурай». («Счастливой дороги, Аллах осчастливит тебя». – Лезг.)

В поселке Белиджи на дома все вешают пучок колючей травы или прибивают бараньи рога – от сглаза. Иногда помогает сломанный заварной чайник… Каждый хозяин знает сам, чего ему опасаться, от чего предостерегаться. Рецепты проверенные, пришли из глубины веков, ведь прежде, до V столетия, здесь была столица княжества Чога. Городище умещалось в крепости Торпах-кала (Глиняная крепость).

На остатки крепости мне и захотелось посмотреть, вот почему дорога завернула сюда. Однако в селении никто не знал о реликвии. Даже не слышали о такой! Об этой лезгинской ровеснице Трои. Опять же спасибо случаю и терпению, они свели с веселыми солдатами, которые знают о крепости все. Коротко говоря, в лесу сохранилась Торпах-кала. Но к ней просто так не пускают. Что-то там берегут для новых мирных инициатив.

Это они, солдаты, нашли в земле Торпах-кала битую и целую посуду, изделия из меди: кольца, украшения. Несколько раз находили золото. Это они, солдаты, знают, где, в каких местах, под землей пустоты. Это они говорят, что около свалки есть плита, загораживающая подземный ход. Ребята не раз пытались подцепить плиту бульдозером, «не поддалась, гадина, так и бросили».

Интересуются, выходит, наши современники крепостью…

Остальные свои встречи в Дагестане я стараюсь забыть: тяжелый сон. Несчастная страна. Обездоленная. Там трудно с хлебом, с бензином и со всем другим. Там бессилие и безнадежность, а это – страшно. Ибо, сказано в Коране, самое большое несчастье – безнадежность.

Не знаю, забуду ли когда-нибудь встречи с потерянными аксакалами, очень хочу забыть их пустые глаза. Невероятно, но факт: никто из них не смог вспомнить ни одну лезгинскую пословицу, ни одну традицию или праздник. Не помнят ни отцов, ни дедов… Как говорит в таких случаях горская пословица: «Шакал доволен только своим запахом».

С опущенными глазами я пытался было сказать аксакалам о великих лезги начала века, о которых они, похоже, даже не слышали. Например, о Бейбалабеке Султанове, крупнейшем враче, вернее, естествоиспытателе, преподававшем в Сорбонне. Или об Али Гасанове, который поражал собеседников «эрудицией и силой мысли, разбиравшийся во всех тонкостях философии Спинозы и Лейбница, Канта, Гегеля и других» (так писали о нем современники), причем излагал он свои мысли и на турецком, и на фарси, и на арабском, не считая, конечно, европейских языков.

Пустые мои хлопоты! И я вдруг с ужасом понял, что это поколение всю свою жизнь крушило, чтоб «до основанья, а затем…». У него своя история, свой отсчет времени. И ничего, кроме этой истории, они не хотят знать. Их устраивают легенды о прежней отсталости и дикости лезги, эти легенды они же придумали. Будто не было гениального Фагира – поэта XVI века; будто не было Салаха, Лезги Кадыра, Мирзы ал-Ахты и других мыслителей XVII века. Забыты Раджаб Амирханов, Мулла Нури, Мирзали Али…

Сколько великих умов Лезгистана вычеркнуто из истории!.. Великанов низвергли, а на постамент подняли карликов.

Руку пожму лишь Сулейману Ханмагомедову, аксакалу из Гилияра, его не приглашают в президиум на торжественных собраниях, но он рассказал о празднике яран сувар. Даже глаза заблестели у аксакала. Тогда, в его детстве, всю ночь горели факелы и костры на крышах домов, люди до утра веселились, ходили в гости, а мальчишки опускали в дымоходы сумки на веревках, куда положено было класть подарки: орехи, яблоки, всякую мелочь. Все-таки Новый год, он на Кавказе начинался весной, в конце марта.

В новогоднюю ночь за ужином в семье пускали по кругу «большую денежку». На счастье! А утром красили вареные яйца и катали их по траве… После праздника начинались полевые работы и кочевка в горы. И они тоже были как праздник!

Много радостных дней детства вспоминал уважаемый Сулейман-ага. И на каждом празднике – музыка, скачки, танцы. А долгими зимними вечерами собирались по очереди друг у друга, рассказывали сказки, спорили о жизни, женщины сучили шерсть… «Водка, пьянки – такого не знали». Куда все ушло?

Теперь в селениях, на равнине, по 300–400 домов, люди не знакомы друг с другом. Ведь многих насильно привезли с гор, порой специально рядом селили враждующие роды… Старики умирали и от смены климата, особенно болели дети… Таковы последствия «великих переселений» – чабану управлять легче, когда все на виду.

…Часто буду я вспоминать Тагирджал, там в полночь случилось землетрясение. Но тряслась не земля! То ушедшие лезги ворочались в могилах. Неспокойно ныне им, нашим предкам… Жеребца, у которого связаны ноги, спросили:

– Сколько лет тебе жить?

– Спросите у хозяина, – ответил конь.

Баку – Гусары – Москва, 1991–2009 гг.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.