Английские «якобинцы»

Английские «якобинцы»

Падение Бастилии поначалу было воспринято в Англии с сочувствием и даже с энтузиазмом. Мятежи и беспорядки, сопровождавшие революцию во Франции, представлялись первому министру Уильяму Питту просто переходной стадией развития. В январе 1790 года он еще полагал, что «современные беспорядки во Франции должны рано или поздно перейти в общую гармонию и правильный порядок» и что, добившись свободы и упрочив ее, «Франция будет одним из самых великих государств Европы».

Здравый смысл английского народа нашел своего выразителя в лице члена парламента Эдмунда Борка. Падение Бастилии, возбудившее в Питте энтузиазм, вызвало в Борке одно недоверие. «Когда свобода и справедливость раздавлены, – писал он через несколько дней после этого события, – и та и другая небезопасны». Ночь 14 августа, ночь уничтожения всех привилегий, наполнила его ужасом. Он видел – и с полным основанием – в этом уничтожении привилегий аристократии критический момент в развитии революции, выражение ее истинного характера, и его мнение о ней было составлено окончательно. «Французы, – говорил он в январе 1790 года, в то самое время, когда Питт пророчил славное будущее для новой конституции, – доказали, что они самые лучшие разрушители из когда-либо живших на свете. В непродолжительное время они уничтожили свою армию, свой флот, свою торговлю, свое искусство и свою промышленность».

Поскольку в палате общин его не слушали, Борк выпустил «Размышления о французской революции» (октябрь 1790 года), напав не только на «издержки», но и на самые принципы революции. Отстаивая необходимость общественного порядка и непрерывности исторического развития, без которой «люди были бы похожи на летних мух», он провозгласил крестовый поход против Конвента и требовал, чтобы соединенные армии всей Европы подавили революцию, чьи принципы угрожали крушением всех государств. Продажа в короткий срок тридцати тысяч экземпляров доказала, что Борк является выразителем мнения большинства англичан. Анархия, отсутствие политического такта в представительных собраниях, всеобщая подозрительность, уничтожение всех гарантий личной свободы, аресты, убийства, разрушение церквей, казнь короля – все это в конце XVIII столетия было уже глубоко чуждо английскому народу.

В скором времени симпатии к якобинцам сосредоточились почти исключительно в кружках реформаторов, собиравшихся в «конституционных клубах». Там они читали и обсуждали «Права человека» Уильяма Пенна – довольно пустую книжицу, наполненную трескучей революционной болтовней, которая подготовила читателей к дальнейшим эксцессам «века разума».

«Пени не дурак, – сказал Питт своей племяннице, прочитавшей ему то место из книги, где автор отстаивал принципы революции, – он, может быть, и прав. Но если бы я сделал то, чего он требует, то завтра же мне пришлось бы иметь дело с тысячами бандитов, и Лондон был бы сожжен».

Начавшаяся в 1792 году война с Францией изменила благодушное настроение правительства по отношению к проповедникам революционных принципов. Ничего серьезного, впрочем, не произошло. Худшим следствием охоты на революционных «ведьм» был ряд законодательных мер, к которым она привела. Действие Habeas Corpus act было приостановлено, билль против мятежных сборищ ограничивал свободу публичных митингов, а определения статута о государственной измене были расширены. Против печати был начат ряд процессов, проповеди некоторых священников сочли мятежными, и собрания людей, симпатизировавших Франции, разгонялись. Самый возмутительный случай произошел в Шотландии, где «молодые виги», чьим единственным преступлением явилось требование парламентских реформ, были приговорены к ссылке, причем судья грубо выразил свое сожаление по поводу того, что пытка при ведении дел о возмущениях и мятежах вышла из употребления.

Различного рода реформаторы побывали в эти годы и в Тауэре, но процессы над ними относятся скорее к комическим, нежели к трагическим страницам в истории английского правосудия.

12 мая 1794 года государственный секретарь барон Мелвил, прозванный в палате общин «расточителем общественных денег», объявил от имени короля в парламенте, что некоторые лондонские клубы отличаются революционным духом, что захвачены книги и документы этих клубов и что в них найдены доказательства существования заговора с целью уничтожения английской конституции и введения анархии, опустошавшей в настоящее время Францию. Он предъявил бумаги, служившие уликами, и просил принять подобающие меры.

На следующий день Питт потребовал принять билль, дававший бы его величеству право арестовывать тех лиц, которых подозревали в заговоре, против правительства и общественного порядка. По иронии судьбы этот билль имел поразительное сходство с якобинским «законом о подозрительных»: с революцией боролись революционными средствами.

Не дожидаясь принятия билля парламентом, Питт велел арестовать двух секретарей «конституционных клубов» – башмачника Томаса Гарди и клерка Дениэла Адамса. Арестованные были немало удивлены, узнав, что их считают главарями тайных обществ, между тем как они собирались публично и печатали все свои протоколы.

Вслед за ними был арестован еще ряд членов мятежных клубов – Тельваль, Бэнни, Рихтер, Кид, Мартин и Ловат. Но проскрипционный список Питта все еще был неполон, и 16 мая подвергся аресту другой пастор, достопочтенный Джон Горн Тук. Этот великий мятежник, каким он был в глазах Питта и Георга III, сейчас известен как остроумный критик и забавный остряк. Впрочем, если кто из арестованных и заслуживал хорошей порки, так это именно Тук. Неизвестно, насколько этот пастор прославил церковь своими талантами и знаниями, зато несомненно, что он сильно опозорил ее своим поведением. Он открыто издевался над священными предметами и всячески старался избегнуть того, что называл «заразой епископских рук» (то есть благословения).

Лорд-канцлер Лофборо и генеральный прокурор Скотт убедили короля и первого министра, что сумеют доказать виновность арестованных путем использования термина «условная измена», применявшегося в старину к тем лицам, которых нельзя было обвинить обыкновенным путем.

Наместником Тауэра в этот период был старый генерал Верной. Он спокойно спал на своем месте в продолжение тридцати одного года, так как за все это время у него было всего четверо арестантов: один в 1763 году, двое – в 1780-м и один – в 1781-м. Его должность сохранила только тень былого значения. Старик генерал жил в городе и редко появлялся в Тауэре, поэтому его обязанности исполнял комендант Тауэра полковник Смит.

Арестованные были размещены в Кровавой башне, Соляной башне у восточной стены и в домах тюремщиков (так называемых джентльменов-привратников). Относительно их были приняты самые строгие меры. В комнате у каждого заключенного постоянно находились два сторожа, а у дверей стояло двое часовых.

По своему общественному положению арестованные клубные завсегдатаи не подлежали заключению в Тауэр. Но этот случай послужил прецедентом, и после 1794 года подобные случаи стали повторяться, так что Тауэр утратил свой аристократический статус и снизошел до уровня Ньюгетской и Флитской тюрем – как в свое время и Бастилия.

Прошло несколько месяцев, прежде чем правительство почувствовало себя готовым начать процесс. Судебное расследование происходило при огромном общественном возбуждении. Первым перед судом предстал Томас Гарди, имя которого стояло под всеми документами «конституционных клубов». Его адвокат Эрскин сделался народным героем, и каждый вечер, после закрытия заседания суда, несметные толпы встречали его громкими криками одобрения, между тем как генеральный прокурор Скотт был провожаем свистками и дождем капустных кочерыжек и тухлых яиц. Гарди был оправдан присяжными, и в этот день во всей Англии стояло такое ликование, какого в ней не помнили со времен возвращения принца Карла и Бэкингема из Испании. Стойкий башмачник, выйдя из Тауэра, сделался популярнейшим героем тех дней.

В летописях английских судов едва ли есть другой пример, чтобы после оправдания одного подсудимого правосудие решилось бы попытать счастья с другим по обвинению точно такого же свойства. Однако после Гарди Скотт усадил на скамью подсудимых Тука.

Пастор открыто издевался над судьями. Даже Эрскин, находившийся в зените славы, с завистью ловил каждое его слово.

– Признаете ли вы себя виновным?

– Нет.

– Каким судом вы хотите судиться?

– Я желал бы, чтобы меня судили Бог и отечество, но… – Многозначительная пауза, и более ни слова.

Когда судья сказал – в ответ на какую-то просьбу Тука, что ему будет оказано это снисхождение, Тук возразил:

– Милорд, вы не можете быть снисходительным, вы должны быть справедливым.

Вообще понаторевший в остроумных беседах пастор не пропускал ни одного случая кольнуть своих противников и постоянно поддерживал в присяжных хорошее расположение духа. Однажды, превознося королевское правосудие, прокурор опрометчиво заметил, что король должен скорее умереть, чем управлять страной в нарушение данной им присяги.

– Что? – молниеносно воскликнул Тук. – Вы говорите, что король должен умереть? Тот, кто преследует меня за измену, не совершает ли сам гораздо худшего, нежели то, в чем обвиняет меня?

Когда присяжные вынесли приговор: «Невиновен», Тук с улыбкой возвестил, что, если его в следующий раз обвинят в измене, он предпочтет признать себя виновным, нежели слушать речи генерального прокурора сэра Джона Смита.

Третье заседание суда открылось при громком смехе всего зала, и Джон Тельваль был немедленно оправдан присяжными. Оставшихся узников выпустили на свободу без позорного фарса.

Георг III был поражен этими неудачами не меньше Питта. Встретив канцлера Лофборо, король воскликнул с неудовольствием:

– Вы нам указали дурную дорогу, милорд, вы нам указали дурную дорогу! «Условная измена» никуда не годится, «условная измена» никуда не годится!

Несмотря на оправдательные приговоры, общественная паника тех лет, вызванная страхом перед распространением революционных идей, оставила по себе худые последствия. В течение последующей четверти века трудно было заставить правительство выслушать предложение о какой-нибудь мере, грозящей изменением существующих государственных учреждений, как бы благодетельно ни было подобное изменение, – это расценивалось как попытка ниспровержения общественных устоев.