Письма из Афгана

Письма из Афгана

…честь унизится, а низость возрастет. В дом разврата превратятся общественные сборища… И лицо поколения будет собачье…

Библия

Весна 1985 года

Здравствуй, Нюся!

Никак не могу очухаться, что я в Афганистане. С детства, как о чем-то несбыточном, мечтала побывать в Англии, Франции, Японии, Америке. В Афганистане – никогда. Да и много ли мы о нем знали, черт возьми.

Есть трагедии, перед безмерностью которых любое слово бессильно. И молчать нельзя, потому что молчание становится сообщником неправды. Надо говорить. Буду стараться говорить…

Из Москвы улетали три дня. Оказывается, нам продали билеты на несуществующий рейс. И мы с огромным количеством багажа, ведь везли сюда все: постели, подушки, кастрюли-сковородки и так далее. Так путешествуют только советские, если это можно назвать путешествием. Так вот, проклиная все, метались в Шереметьево и обратно. И все думалось – плохая примета. Уж чего хорошего, ведь не в Париж, не в Рио и даже не в Софию летели, а в Кабул. Там война. Даже рейс какой-то ненормальный, ночной, с пересадкой в Ташкенте.

А из Ташкента – уже рассвет. И чужая земля, а точнее, чужие горы, которые тянутся из ниоткуда в никуда. Гиндукуш…

Помню, когда Алена, твоя мама, была маленькая, летели мы с ней впервые на самолете. Ой, лепетала, какая внизу клетчатая земля и сугробики из облаков. Тут же ни сугробиков, ни клетчатой земли, все залито солнцем. Даже на самолете кожей ощущаешь эту мертвую замурованную тишину. Затерянный мир. И невозможно себе представить полет или падение снаряда. Из иллюминатора видно, как воздух шевелится и вращается. Говорить нет сил. Попадаешь на целую вечность в прошлое. Горы эти помнят и Тамерлана, и Александра Македонского, и Бабура… А теперь вот где-то внизу, в расщелинах и ущельях гнездятся душманы. И вдруг горы кончились. Открылась Кабульская долина. Огромная чаша, опоясанная хребтами, а в ней столица. Город разрезан на две части горами: Шердарваза и Асмаи. Их соединяют глубокие ущелья. Здесь же поймы двух рек: Кабула и Логара. Высота над уровнем моря более полутора тысяч метров. Все это я узнала, конечно, позже.

На подлете к Кабулу появились вертолеты сопровождения, отстреливающие тепловые ракеты-ловушки для защиты от возможных пусков зенитных установок. Велено не пугаться. Обычная, но необходимая предосторожность в условиях периодических душманских обстрелов со склонов и вершин окружающих аэродром гор. Бог знает, что такое: летишь, окруженный залпами салютов. Снижаемся резко, чуть ли не вертикально. Кажется, что вот-вот врежемся в землю. Это тоже необходимость, неведомая пассажирам обычных авиарейсов. Весь аэродром окружен танками и БТРами с поднятыми орудийными стволами, вышками с пулеметами, огневыми точками. Куда нас посадили? Зданьице аэровокзала, подобие таможни и зала ожидания. Все делается быстро. Набитый пассажирами, прилетевшими в Кабул, небольшой «загон» быстро опустел. Всех расхватали по машинам и быстро-быстро повезли прочь от опасного места, каким считался аэропорт. Мы остались чуть ли не одни с горой своего багажа. Коллега, на смену которого мы приехали, черт знает почему, опоздал. Появился какой-то советский дядька, весь в мыле, представитель одной из наших организаций: а вы чего здесь стоите? Сказал, что будет пытаться куда-то дозвониться. Видимо, в посольство. Телефон, говорит, тут чуть ли не единственный, и к нему еще надо пробиться. Очень неприятно было. Озираюсь. Женщин немного, поэтому рассматривают меня афганцы пристально. Все улыбаются, необыкновенно веселы. Да ведь, думаю, в их души не влезешь. Поверишь – пропадешь ни за понюшку табаку.

Наконец появился наш коллега-мучитель Владимир Фадеев, а с ним кинооператор Алексей Бабаджан. Покидали все в машину. Поехали. Мы им о своих переживаниях, а они: «3нали, братцы, куда едете. Нечего вякать». Понеслись. Дом, в котором нам предстояло жить, где-то на другом конце города. Ехали, ехали… За всю дорогу один светофор. Мелькали верблюды, ослики с поклажей, советские БТРы. Стоящие, сидящие, лежащие вдоль дорог люди смотрят ненавидящими глазами. Даже любопытства в них нет.

Проехали центр Кабула, едем по узким улочкам меж глиняными дувалами и бесконечными помойками у каждого дома, в которых роются мальчишки, собаки, тощие облезлые коровы.

На такой вот улочке подъехали к высоченному забору с железными воротами, за которыми, уже во дворе, навес для машин. Перед домом крошечный газон с яркими кустами крупных разноцветных роз, а все остальное небольшое пространство залито бетоном. Из того же бетона прямоугольная серая коробка двухэтажного дома. Он построен специально для того, чтобы сдавать «шурави» – советским, значит. Себе так не строят.

Фанатичная страна, где личная жизнь каждого отгорожена высокой стеной. В воздухе запах азиатского жилья, пыли, бараньего жира. Так благоухает и весь Кабул, и каждый дом, и каждый афганец…

«Гулять будешь из окна», – словно шутя, втолковывают коллеги. Окна всегда закрыты. Работает кондиционер. Пешком ходить нельзя никуда. Только на машине. Женщине за руль нельзя – афганцев это бесит. Открытую одежду носить нельзя… Нельзя, нельзя, нельзя....

В доме душно. Только в одной комнате мебель – хозяйская. В остальных пусто. Спать придется поначалу на полу. А ведь тут полно скорпионов. Наслышаны. Мрачных эпизодов хоть отбавляй. Спешно распаковываем коробки с московской снедью. Гостелерадио снабдило в дорогу так называемыми «представительскими продуктами», то есть дефицитом, который в тогдашней Москве не достанешь. Спасибо и на том: есть чем отметить прибытие. В шкафу на кухне какие-то желто-грязные тарелки, напоминающие наши общепитовские. «Ты не думай, они не грязные, – говорит наш симпатичный и очень милый кинооператор Алешка Бабаджан. – Это у них фарфор такого цвета». Еще есть оловянные ложки, граненые стопки. Словом, для выпить-закусить достаточно. Ну, с приездом!

Приезжает симпатичная пара. Он – полковник КГБ, советник соответствующего афганского ведомства, она – врач. Выпили по рюмке-второй, поболтали ни о чем. И вдруг она ни с того ни с сего: «Ненавижу этих сволочей, ненавижу!» Мы потрясены. «Ну, что вы, разве можно так? Они такие несчастные люди…» «Вот поживете год-другой, вспомните мои слова». Довелось вспомнить…

На следующий день поехали в посольство на знакомство, беседу, постановку на партийный учет. Почему-то в зарубежных посольствах парторганизации называются профсоюзными, а комсомольские – физкультурными. Выдали оружие, велено на ночь класть с собой, а вот на съемки брать нельзя – журналистам не положено. Да и зачем оно вообще нужно: все равно ничего не успеешь, ведь охотишься не ты, а за тобой.

Теперь для афганцев я «ханум», и мне почему-то противно; я – сударыня, я – русская. Да ну их. Жара стоит тягучая и парализующая. Северный ветер «парван» появляется вдруг, образуя злые смерчи, засыпающие все мелким, как мука, барханным песком. Солнце из созвездия Скорпиона переместилось в созвездие Льва. Закончился месяц «саратан», самые жаркие дни, и начался месяц асад – месяц льва. Страна живет в 1366 году по мусульманскому солнечному календарю.

Приехали… Сейчас в Кабуле время цветения роз…

1985 год. Кабул

Нюся, дорогая и все понимающая! Это я, а ты для меня олицетворяешь всю мою Россию. Очень не хочется скулить. Не получается. «Эх, яблочко, куда ты котишься…» Миша все время в командировках, в районах боевых действий, «на войне», как здесь говорят. Я одна в этом холодном, даже если он раскален от жары, доме под названием Отделение Гостелерадио СССР в Афганистане. Наблюдаю из окон, иначе нельзя, за жизнью этой «дружественной» средневековой страны. В какую сторону ни глянь – впритык дома афганцев. Это район богатых вилл, где соседствуют дома членов правящей партии и видных моджахедов. Кстати, зачастую это одни и те же люди. Все так близко, окна в окна. За руку можно поздороваться. Наблюдаем друг за другом. Больше, конечно, они. Штор пока нет, так что каждый шаг как под рентгеном. Особенно любопытны дети всех возрастов. Чувствуешь на себе сразу пар пятьдесят черносливовых глаз.

Все вместе замираем, когда начинается обстрел. Я уже научилась кое-что понимать, даже кто стреляет: советские или душманы; в зависимости от громкости свиста, понимать: если громко, то не в тебя; по траектории полета снаряда или ракеты – где приблизительно упадет. Со вздохом говоришь: слава богу, пронесло, не у нас. А где? Кто пострадал? Ждешь известий. Если телефон работает, воздушная линия цела, тут же идут звонки. Или ты набираешь телефонные номера всех коллег и друзей: корреспондента «Правды» Вадима Окулова и его жены Люси, зав. отделением ТАСС Германа Байкова и его Ларисы. Это самые близкие, хорошие люди. «Салам олейкум! Живы? Ну, слава богу!»

Господи, дай мне душевное спокойствие перенести все, что сулит грядущий день…

На что уходит жизнь? По четвергам, каждую неделю, журналистов собирают в посольстве. Посол лично информирует об установках из Центра: как и что нужно писать, какие события освещать. Лещинского уже дважды грозились выслать из страны по настоянию афганцев даже за крохи правдивой информации об истинном положении дел. От посольства все мы живем недалеко – минут 5 – 7 пешком. Но ходить строжайше запрещено – опасно, только на машинах. У советских их тут тьма, все иномарки, особенно у разных служб КГБ. Инструктаж такой: если что, немедленно звонить в посольство и всем собираться там. Так вот, однажды, когда начался очередной сильнейший обстрел нашего жилого квадрата, жена кинооператора, которая, как это с нами часто бывает из-за командировок мужей, была дома одна, попыталась дозвониться в посольство. Ее там мягко послали. И вот, когда снаряды начали падать все ближе, она, схватив ребенка и собаку, побежала сама. На улице ей вслед летели камни и улюлюканье мальчишек.

Иногда не обращаешь внимания на эти бабаханья. Ко всему привыкаешь. А иногда – душа в пятки. Говорят, что душа-то находится между пятым и шестым ребрами. Если найти тот самый узелок и нажать на него, то все пройдет. Находила, пробовала… Но отчего она все равно ноет?

Отдельная история – это наше КГБ здесь. Разветвленная сеть по всему Афганистану. Они правят бал. Формируют правительство, органы власти, партийную структуру. В Кабуле существует официальное представительство Комитета. Ему подчиняются тысячи советников, которые присутствуют во всех мало-мальски значительных органах управления: от кишлака до столицы. Челноками мотаются из Москвы в Кабул высокопоставленные чины. Особое значение имеют визиты некоего Александрова. На самом деле это председатель КГБ Владимир Александрович Крючков. Об этом знают все. Бегают на цирлах. Не дай Бог прогневается. А уж охраны вокруг посольства в эти дни, сопровождения, если куда-то выезжает, – можно подумать идут воинские ученья. Хотя уж какие ученья на войне. Поговорить бы перед камерой с этим дядей с лицом Василия Теркина, этакий простачок (все разведчики, что ли, такие, наивно-безобидные внешне?)… Да разве ж к нему подберешься. Он сам, все его окружение, местные начальники лопаются от важности, лица таинственные. Мол, мы все знаем, но вам, ничтожным, ничего не скажем. Вспоминаются чеховские слова, что все знают и все понимают только дураки и шарлатаны…

По-моему, у Ольги Берггольц где-то есть: «Дни проводила в диком молчании, зубы сцепив, обхватив колени. Сердце мое сторожило отчаянье. Разум безумия – цепкие тени».

Проедешь метров триста от ворот и упираешься в длиннющую улицу Дарульаман. Направо – мимо крошечных полей, где растет чахлая зелень, морковка, огурцы, мимо оборванных грязных пацанов (бачат), играющих осколками снарядов и мин, стреляными гильзами, к советскому посольству. Оно окружено двумя высоченными бетонными стенами с колючей проволокой наверху, а перед ними еще широченный ров с водой. В сильно дружественной нам стране, а главное, «любящей нас, советских», КГБ удумало эдакую средневековую защиту. Как будто эту цитадель будут штурмовать таранами, а толпы атакующих полезут на стены по веревочным лестницам. Может быть, службой безопасности руководила безумная надежда, что снаряды, мины, ракеты просто застрянут среди этих стен, надолбов и колючей проволоки?

Дальше по Дарульаману – мимо разряженных яркими попонами, колокольчиками и лентами осликов и лошадок, запряженных в двухместные коляски, устланные провонявшей грязью и бараньим жиром кошмой. За денежки на них катают детей по короткой дорожке – туда-сюда, туда-сюда. Мимо угрюмой школы, хоть она и числится в образцово-показательных (все как у нас). Над школой шефствует польский посол. Мимо – череда зданий тоже за высоченным забором. Объект афганского КГБ (ХАДа). Мимо бесконечных драных палаток с пыльными овощами, фруктами, бараньими тушами, лепешками и огромным набором разных напитков: спрайта, кока-колы, пепси, тоника (наши дети такого не видели). Мимо, мимо – к той самой горе, где дворец бывшего афганского правителя Амманулы-хана. Он построен на наши денежки. Ленин когда-то купил лояльность соседа за русское золото, отобранное у нищего и голодавшего, ограбленного большевиками народа. Предполагалось, что это поможет бедствующим братьям-афганцам, но король построил себе два дворца. Теперь в одном из них – штаб нашей 40-й армии. Рядом, перед главным КПП, особняк представителя Министерства обороны СССР генерала армии Валентина Ивановича Варенникова. В Афганистане он старший воинский начальник. За особняком – поле. Там солдаты пасут коровок, сено косят. Коровки-то наши, российские. Прилетели на транспортном самолете. Обратно бедных не повезут. Не видать им больше России. А животинки хорошие, не в пример тутошним: низкорослым, худым, облезлым. Генеральских холят и лелеют, пока нужны, исправно доят, чтобы было свежее молочко, сливки, творожок да сметанка для Валентина Ивановича. Человек он в возрасте, не очень здоровый. В городе же ничего молочного покупать нельзя: грязь, инфекции, антисанитария. Армия вообще на месте ничего не берет. Только воду. Все возят самолетами да грузовиками через перевал Саланг. Так что в армии все, как на Родине, а значит, ничего вкусного и полезного нет: консервы, крупы, макароны, сахар да чай. А на боевых действиях в сухпайке иногда попадаются консервы с надписью «Завтрак туриста». Издевательство, право…

Помнишь, у Островского: «Живу день, живу два, а на третий думаю: а не удавиться ли?» Зачем нам все это? За что, господи? Отольется еще кровавыми слезами.

У Варенникова мы бываем довольно часто. Он тоже собирает журналистскую братию для информации и инструктажа. Однако по форме это, скорее, интеллигентные беседы с картами на стене, с документами в руках, с участием его помощников и военных аппаратчиков. По внешнему впечатлению Валентин Иванович почти западный дипломат, только в форме советского большезвездочного генерала. Все его окружение что-то строчит в блокнотах с озабоченным видом. Все, как говорится, чинно и благородно, словно в кабинете Министерства обороны рядом с Кремлем. И когда мы, журналисты, распаляемся и начинаем шипеть от этой постоянной недосказанности, вранья, когда желаемое выдается за действительное, когда же наконец правду будем говорить людям, все равно ведь от западных радиостанций многое знают – нам в ответ, не повышая тона и почти не раздражаясь: еще не пришло время, вы и так много себе позволяете, не надо зря волновать народ. Плюемся, отводим душу меж собой, чуть ли не воем от бессилия. Меж тем, за спокойненько сказанными словами так и слышится: отправим мы тебя, братец, отсюда с волчьим билетом, а вослед «телега» прогрохочет от самого гнусного и компетентного ведомства.

У нас тут поговорка появилась: ты меня Родиной не пугай . Еще как пугают. Разве уменьшилось хождение человека по мукам? Мы коленопреклоненные перед властями, перед послом. «Если бы не дырка в роте – жили бы в злоте». А с другой стороны, кто же услышит нас, кто опубликует? Не найдется таких. Внутренняя несвобода все заливает ядом. Хочу домой. Все хотят. Дорогой ценой мы оплатим это умолчание. Мы еще долго не вернемся отсюда даже после отъезда. При нынешних правителях, которые и несут за все ответственность, никому не нужна правда о том, что здесь происходит. Никого не проймешь, и никто не станет рисковать. Ни на родном телевидении, ни в прессе. Глядишь, потом еще тебя и обвинят во всем.

Когда думаю о себе, что бывает редко, вспоминаю глупые стишки: маленькая рыбка жареный карась, где твоя улыбка, что была вчерась? Тошно, противно… И все же: Это лучше, чем чума и скарлатина, Это лучше, чем холера и склероз, Это лучше, чем вино из нафталина, Это лучше, чем попасть под паровоз. За сим обнимаю тебя. «Хубасти-четурасти» – так афганцы спрашивают о жизни. Отпиши. Твоя верная подруга Ада.

Кабул

Здравствуй, Нюся!

Ты просишь: расскажи про свою жизнь в Афганистане. Ну, что тебе рассказать – жизнь из окна: дома, посольства, машины, из иллюминатора вертолета, люка БТРа. А еще вокруг все говорят о смерти. Как у Бунина: «живем в оргии смерти». Все же официальные речи как у нас: о «светлом будущем», которое должно вот-вот появиться из этого кошмара. Каждый день смотрим «революционно-демократическую» драму. Она разворачивается на глазах. Актеры подчас меняются, но режиссеры все те же – «шурави», советские. Пьеса явно затянулась.

Кому от нашего пришествия сюда стало лучше? Я таких не знаю. Всем только хуже. Афганцы пропитаны ненавистью 20 завоевательных войн в своей истории. Сейчас – 21-я. Она в генах, а потому русских сейчас ненавидят все поголовно. А ведь когда-то любили. Мы всегда были добрыми соседями. Даже во Вторую мировую войну, когда немцы всячески пытались перетянуть Афганистан на свою сторону, им это не удалось. Дружественная страна помогала снабжению нашей армии овчинными полушубками, орехами, сухофруктами. И вот мы стали оккупантами. Мы принесли сюда гражданскую войну, в которой воюем на одной прокабульской стороне, а вернее за нее против всего народа. Зачем? Чего достигли? Только одного: для афганцев теперь красная звезда означает то же, что для нас когда-то паучья фашистская свастика. Она – символ порабощения.

Что значит «истеклаль», знает каждый афганец. Они произносят это слово, зло прищуря глаза. «Истеклаль» – независимость. Это слово – молитва.

Правду об Афганистане ни в репортажах, ни в статьях говорить не дают. Ее совсем немного даже в секретных донесениях множества ведомств в Москву. Да, и какая она, эта правда? У афганцев, которые прикрыты нами, нашим оружием, нашими жертвами, нашими деньгами, – она одна, у тех, кого здесь называют «душманами» (врагами), – совсем другая.

Кажется, бесконечно долго мы здесь. Сменилось несколько поколений призывов наших мальчиков-солдат, по второму, а то и по третьему «заезду» насчитывают офицеры. Еще в школах и военных училищах им вдалбливали: американцы хотели поработить Афганистан, приблизиться вплотную со своими военными базами к «мягкому подбрюшью» нашей страны, к южным границам СССР. А мы, советские люди, не дали им осуществить эти планы. Ложь обволакивает душу. И мальчики прибывают сюда на защиту южных рубежей Родины, а потом, когда начинают что-то понимать, война уже успевает заразить их ненавистью и жаждой мщения: или ты, или тебя. И стреляют. В кого, почему? А хрен его знает. Приказали. А потом цинковый гроб матери: «погиб, выполняя долг». Какой? Перед кем? Долг может быть перед родителями, перед Родиной, перед своим народом. А что за долг выполняется здесь? Придумали ему название: «интернациональный».

А для афганцев мы не только «гяуры», шакалы, которых нужно уничтожать, но еще и дураки, засыпающие эту землю деньгами, заливающие ее кровью своих солдат.

Афганистан для нас остается загадкой, хотя много знаменитых русских востоковедов изучали его, делали лучшие в мире переводы Корана, проникали в недра истории. Англичане называли Афганистан «осиным гнездом Азии» со столицей в Кабуле, в одном из древнейших городов, который так и остался большим кишлаком. Его никогда не называли жемчужиной Востока, как скажем, Герат. Купила недавно в антикварной лавке бусы, которые после суточного «купания» в мыльной пене стали синими-пресиними. Знаменитое Гератское стекло. Из этого города на западе теперешнего Афганистана родом два великих поэта: Алишер Навои и Абдурахман Джани. И могилы их здесь. Предания говорят, что в день похорон Джани его тело несли потомки самого Тимура, а Навои целый год носил траур по своему учителю.

Кабул не был ни отцом, ни матерью городов, но всегда занимал особое место, как перекресток всех дорог. Великий Шелковый путь проходил через эти земли. Он связывал Китай на востоке, Индию на юге, Рим на западе. Сюда пригоняли на продажу стада коней и быков, отары овец, привозили шелковые ткани и нитки, драгоценные камни, пряности, лекарственные растения. Кстати, и здесь их произрастает великое множество, в том числе и те, что стали бедой нашего времени. Вдоль равнинных мутных рек, в субтропических долинах цветут необъятные поля опиумного мака.

Я уже писала, что Кабул – это огромная чаша. К ее дну уступами сбегают кривые улочки с крутых горных склонов. Дома, рассыпавшиеся по ним, сплошь глинобитные. Построены они таким образом, что крыши нижних служат двориками для верхних. На улицы выходят глухие высокие стены – дувалы. И только сверху можно увидеть, что за ними: есть летние помещения, кухни, террасы, балкончики, обязательно чаман (садик) с цветами, фруктовыми деревьями, верхний навес, где вечером можно попить чаю в прохладе, если она вообще здесь бывает. Все это, конечно, у тех, кто побогаче. У всех афганских строений обязательно тяжелые верхние перекрытия, чтобы защищать жилище от перегрева. Традиционный строительный материал из глины с соломой имеет мощную тепловую изоляцию. Никто никогда не занимался архитектурой и благоустройством города (хочется взять это слово в кавычки), если, конечно, не считать королевских дворцов, правительственных зданий, усыпальниц и мечетей, которых в Кабуле больше пятисот. Город веками застраивался стихийно. Единственную плановую строительную операцию произвел когда-то король, проведя карандашом прямую линию через квартал трущоб и повелев прорубить здесь прямой и широкий проспект. Его назвали Майванд. Есть такое местечко на юго-западе страны, где был разгромлен английский экспедиционный корпус. Интересно, как назовут здесь улицы после нашего ухода.

Майванд застроен двух– и трехэтажными домами с колоритнейшими лавочками-дуканами кабульских ремесленников. Типично восточная улица-базар. Это и было единственное осознанное вмешательство в застройку города. С нашим кинооператором Алексеем Бабаджаном, который обретается в Кабуле уже больше года и все знает, мы ездили, вопреки запретам, покупать казаны для плова. Они делаются из меди прямо на глазах покупателей. Самые разные: от маленьких килограмма на три-четыре до огромных, поднять которые под силу лишь нескольким мужикам. Продают казаны на вес. Чистая медь, все-таки – не хухры-мухры. Глядела на эти огромные «кастрюли» и гадала, на сколько же человек в них можно приготовить плов? Разве что на дворцовый прием. Мне объяснили, что афганская семья велика: до 400 – 500 человек. Это те, кто приходит на праздники и свадьбы без приглашения. Все они кровно связаны со своим племенем, со своим кланом. И очень боятся быть изгнанным из него. Такое, конечно, случается, но очень редко. Каждый из членов семьи беспрекословно сделает то, что скажет старейшина. Не успеет кто-либо из клана занять начальственное кресло, пусть даже самое ничтожное, как вокруг него устраивается бесчисленная родня, для каждого находится теплое местечко и денежки. Кто при дверях, кто при метле, а кто и при чайниках и казанах. На наш взгляд, страна бездельников. Нет ни одного партийного руководителя или члена правительства, который бы не имел через подставных родственников нескольких дуканов или не был бы крупным землевладельцем. Все получают мзду. Всем несут и везут. Афганцы говорят, что, если человек не берет взятки, его не будут уважать. За что, если он сам себя не уважает?

Когда поздно вечером в городе загорается электрический свет, если только не взорвали очередную опору линии электропередачи, все эти домики, разбросанные по склонам, словно огромный раскрытый веер, изукрашенный и сверкающий драгоценными камнями. Вот только вниз с этой красоты стекают все нечистоты. Стоят во двориках ширмы-туалеты, в которые из-за грязи войти невозможно, а из них все льется на городские улицы и в так называемые арыки. У афганцев туалет – это «тошноб». Ничего, да? Если бы не солнце, которое днем все высушивает и выжигает по пути, впору кричать «караул». Впрочем, и так удовольствия хватает.

Вообще, афганцы в каких-то вещах поразительно дикие, а в каких-то наивны и искренни, как дети, без лишних условностей. Мужики ходят в широченных штанах, которые подвязывают на веревку. Между штанин – прорезь. Приспичит – присаживается прямо на улице лицом к стене либо на набережной лицом к реке, и все дела. Говорят, что наш министр обороны маршал Соколов в сердцах как-то сказал: афганцы должны быть нам благодарны хотя бы за то, что мы их ссать стоя научили. Имелись в виду те, кто учился у нас, сотрудничает с нами, живет в построенных нами многоквартирных панельных домах. Ты не поверишь, но в Афганистане, даже в столице, нет ни централизованного отопления, ни водопровода, ни канализации. Так что зимой придется топить печи: либо буржуйки, либо дизельные. Это, конечно, усложнит и без того нелегкий быт. Спим по-прежнему на полу – мебель еще не купили. Родное Гостелерадио не переводит денег. На шторы денег тоже нет. Приспособили на окна какие-то тряпки, а то совсем хана: вся жизнь наружу, особенно когда зажигаешь свет. Опасно это, ведь живем среди душманов. Так что, если надо будет укокошить – дело несложное. Да и окна открываем от духоты в спальне на втором этаже, где спим, и внизу: в кабинете и в кухне. А лазают они бесшумно, как кошки. Вонзить нож – секундное дело, а еще проще заставить какого-нибудь мальчишку бросить в окно гранату. Телефона пока тоже нет. Дом был снят прямо перед нашим приездом. А протянуть провода здесь целая проблема. Через многое придется пройти, дать не в одну лапу, тогда, может, звоночек и зазвонит. Так что, храни нас Бог. А ведь и свечку здесь поставить негде. Церквей, сама понимаешь, нет. Помолись за нас!

Р. S. Нюся, положи, пожалуйста, цветочки к памятнику моему любимому скульптору Ивану Шадру. Всегда помню уютный, утопающий в зелени его родной Шадринск, рядом с которым были земли колхоза, где всю жизнь работал еще один мой герой – Терентий Семенович Мальцев. В свое время я сделала несколько фильмов о нем. Даже Госпремию за них получила. Так вот, Терентий Семенович и рассказал мне историю этого выдающегося русского художника, своего земляка Ивана Дмитриевича Шадра. А уж вместе с тобой вспомним и шедевры «Булыжник – орудие пролетариата», его Горького, надгробие Надежды Аллилуевой и Немировича-Данченко… Но это к слову… А главное, любимая Россия всегда в сердце. И ты тоже…

Кабул

Нюсечка, Нюсечка!

Чем больше живу здесь – живу ли? – тем чаще задумываюсь: сколько еще придется здесь пластаться? И скажет ли кто-нибудь, когда-нибудь «спасибо» за «бесцельно прожитые годы». Это я, конечно, загнула, но и вправду хорошего мало. У нас летище безжалостное. Жарит со всех сторон. Как говорил мой знакомый «хренолог»-фенолог: был августовский июль, а теперь будет июльский август. Я от этих сбоев дышу если не на ладан, то уж ладаном точно, потому что кислородом дышать не могу. Вдохнуть-то еще получается, а вот выдохнуть страшно трудно. Неужели астма начинается? За целый месяц не взяла перо в руки – кроме, конечно, необходимых репортажей. А так все больше у плиты и мойки стою. Потому, во-первых, что все, кто приезжает в командировку из Союза, братья-журналисты, проходят через наш дом. Лещинский выкладывается, как даже не может: со всеми знакомит, все рассказывает, дарит идеи и сюжеты, берет с собой на войну. Говорила ему не раз: уймись. Они же потом и обгадят тебя со всех сторон. А если и не обгадят, то и добра не сделают. Вспомнит мои слова. Во-вторых, потому что все готовить приходится самой. Пироги и торты пеку, даже хлеб иногда. Покупать в городе опасно. Либо что-нибудь экзотическое подхватишь, вроде тифа и холеры, либо отравят к черту. Были случаи, когда наши мужики травились водкой, купленной на базарах. Эти духи шприцем запускали туда серную кислоту или другую отраву. Покупают-то ее только «шурави», так что не промахнешься. А продает – весь в улыбке расплывается. Про здоровье родственников до седьмого колена спросит. Приедешь с рынка и полдня моешь. Вначале специальным бактерицидным мылом. Укроп, петрушку, шпинат, лук просто в нем стираешь, а огурцы, помидоры, яблоки щеткой трешь, а уж потом – прополоскать в нескольких водах, в уксусе или марганцовке. Недавно привез муженек помидоры, огурцы, редиску. Купил в дукане где-то у дороги. Так вот, смотрю, овощи какие-то жирно-блестящие. Только через несколько дней поняла почему. Продавцы моют все это в арыках, которые текут вдоль улиц по всему городу. А это никакие не арыки, а сточные канавы, ведь канализации в Кабуле нет. А афганцы в этой, так называемой водице и зубы чистят. Сядет на корточки, пригоршней черпанет из арыка и в рот. Какой-то палочкой по зубам водит. Чуть дальше кто-то стирает, а рядом и писать может, если не больше.

Теперь все покупаем только в тех лавках, где рядом артезианская колонка есть. А еще и облапошить тебя норовят. Надуть «шурави» – святое дело. А потом смеются, потешаются над нами, дураками. А Миша, он знаешь как – набрал в корзину того-сего, сколько, спрашивает? Сколько скажут, столько и заплатит. По его понятиям на рынке невозможно обманывать. Следующий раз покупатель не придет. Так он думает, забывая, что это Восток. Стараюсь покупать сама. Что я, кислых щей, что ли, объелась, чтобы им потакать. Одному вообще лучше не ездить. Кто-то должен стоять у машины, чтобы, во-первых, охранять того, кто покупает, а во-вторых, и под машину могут что-нибудь прицепить: пластиковую бомбочку, например.

Мне Алена моя, еще лет пять ей было, как-то сказала:

– Мамочка, ты себя любишь?

– Нет, доченька, пожалуй, не люблю.

– Надо любить. Так легче жить будет.

И ведь не забыла этот разговор. Проходит месяца два-три, снова спрашивает:

– Ну, ты себя полюбила?

– Полюбила.

– Правда же, легче стало?

С тех пор, надо сказать, из дочернего повиновения не выхожу. В этом смысле. Как сейчас это кстати!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.