Проблема секретности

Проблема секретности

Секретность, как это было внушено нам в самом начале, была категорически необходима, несмотря даже на тот факт, что наше кодовое наименование, Алсос, казалось, невольно разоблачало тайну, так как оно было переводом на греческий язык слова «гровс». Генерал же Гровс возглавлял всю деятельность военного ведомства, относившуюся к атомной бомбе, поэтому не требовалось слишком большой догадливости, чтобы сделать соответствующий вывод. Кроме того, автомашины нашей миссии были снабжены номерными знаками с греческой буквой «альфа».

Очевидно, немцы даже и не собирались узнавать от нас что?либо о нашей бомбе. Узнать эти секреты от членов миссии они не могли никоим образом. Но наши люди также находились в неведении. Миссия Алсос должна была действовать, ничего и никому не говоря о том, что нас интересовало. Лишь немногие высшие американские и британские должностные лица были информированы о целях нашей миссии. Как я уже говорил, к нашей миссии были прикомандированы офицеры и гражданские лица, в отношении которых предполагалось, что они не должны знать ничего о наших главнейших задачах. Более того, в армии, флоте и в промышленных кругах уже существовали разведывательные группы, пытавшиеся собирать материал относительно немецких научных разработок. Это обстоятельство привело к тому, что одна из наиболее трудных задач нашей миссии заключалась в том, чтобы сдерживать усилия этих неправомочных сыщиков, не раскрывая им наших целей.

Так, в ноябре 1944 года мне позвонил из нашей парижской штаб — квартиры Жолио — Кюри и сказал, что какой?то офицер позвонил по телефону из Вашингтона и потребовал сведений об исследованиях, связанных с атомной бомбой. Жолио — Кюри ответил, что он уже рассказал все.

«Разве вам не известно, что здесь у вас имеется специальная группа для этой цели, миссия Алсос?» — спросил Жолио и хотел даже дать наш адрес. К счастью, благодаря принятым мерам удалось внимание этих людей отвлечь на другое направление и они ничего не узнали. Но после этого случая я сказал своим коллегам, что нам, пожалуй, стоит обзавестись вывеской — «Миссия Алсос. Особое подразделение по атомной бомбе».

В сентябре 1945 года в миссии раздался телефонный звонок из Главного управления военной разведки США в Германии. Они обнаружили лабораторию

Отто Гана, первооткрывателя деления урана — явления, на котором основано действие атомной бомбы, и собирались арестовать его для нас. Велико же было их изумление, когда я сказал им, что мы Ганом не интересуемся. Они, наверное, были бы еще более поражены, если бы узнали, что уже пять месяцев назад я разговаривал по телефону с д — ром Ганом и с тех пор он был интернирован.

Но если о том, что мы делали, знали очень немногие, то почти всем была известна цель нашего пребывания в Европе и уж, конечно, совершенно секретный характер наших работ. Это придавало нам незаслуженную значительность, весьма облегчавшую работу и обеспечивавшую нам неслыханные и временами совершенно ненужные привилегии. Когда бы ни понадобилась нам какая?либо особая помощь или любезность, нам достаточно было шепнуть на ухо соответствующему сержанту или генералу два слова — «атомная бомба» — и неизменно это творило чудеса и оказывалось более эффективным, чем любые официальные предписания из Лондона или Вашингтона. Важность и секретность пленяли воображение непосвященных, и они сразу же загорались желанием помогать нам.

Подобная впечатлительность приводила иногда к забавным последствиям. Например, мы получили несколько кубиков немецкого металлического урана. Они нам превосходно служили в качестве пресс — папье. Один из посетивших нас высокопоставленных офицеров был настолько взволнован выставлением напоказ совершенно секретного вещества, что не мог удержаться от разговоров об этом. Вскоре мы получили строгий приказ из штаба генерала Гровса держать эти урановые кубики в наших столах, а не на них. Это было очень досадно — они были такими великолепными пресс — папье!

Было естественно предположить, что отступающие немцы могли оставлять шпионов и информаторов; нас предупредили об этом, чтобы мы были настороже. И совершенно напрасно: их не было нигде, по крайней мере, мы не встречали никого, кто стал бы себя беспокоить по поводу наших дел. Нам советовали также быть осторожными с местным персоналом, чьими услугами мы пользовались, — с шоферами, с прислугой в отелях и т. п. Единственным, кого мы заподозрили, был портье в отеле, который благодарил меня за чаевые словами «данке зёр» (нем. — «большое спасибо»). Но оказалось, что это было только делом привычки. Он ведь говорил эти слова в течение четырех лет оккупации, а немцы ушли отсюда всего лишь пару дней назад!

Фактически же немцы никогда не интересовались нами, за исключением нескольких самых выдающихся их ученых, и то это было лишь, когда они находились уже под стражей и с них был снят допрос. Но даже и тогда у них оставалось впечатление, что они знают больше нас и владеют атомными секретами, которые нам еще неизвестны, а это именно и является причиной их ареста и допросов. Для всех них Хиросима оказалась в полном смысле слова сюрпризом. Только однажды, когда мы в ноябре 1944 года захватили четырех ученых — ядерщиков в Страсбурге, какой?то слух о нас просочился в Германию через лаборантку. Но она не знала ни наших имен, ни того, чем мы в действительности занимаемся, и ее информация для немцев оказалась практически бесполезной.

Немцы, так же как и мы, имели свои секреты, хотя в сохранении этих секретов они не были столь скрупулезны, как мы. Они не смогли удержаться от некоторого раскрытия их. Одним из первых следов, которые мы обнаружили в Страсбурге, был конверт со штампом «Представительство Рейхсмаршала ядерной физики». Это подействовало на нас подобно удару: создавалось впечатление, что у немцев был полноправный маршал, командующий ядерной физикой, в то время как у нас был только генерал с двумя звездочками! Но затем нам стало ясно, что это была одна из ловушек немецкого языка. В действительности это означало: «Представительство Рейхсмаршала Геринга по вопросам ядерной физики». Позднее мы узнали, что занимавшего столь ответственный пост физика его коллеги в шутку именовали рейхсмаршалом ядерной физики.

Подобные адреса на конвертах раскрывали то значение, которое правительство придавало этой отрасли науки, и даже второсортный шпион мог связать это с атомной бомбой. То же было и на бланках, заполнявшихся для пользования правительственными автомашинами, на проездных билетах, как мы их называли, на которых, помимо таких же штампов, значились слова: «Эта поездка имеет большое значение для военных целей».

Следует отметить, что такие конверты, проездные билеты и другие бланки применялись лишь в самой Германии. Но наших руководителей по части безопасности, несомненно, хватил бы удар, если бы и мы проделали то же со своей корреспонденцией. А если бы мы получили одну из таких бумаг еще в начале войны, то наша боязнь немецкой атомной бомбы была бы еще сильнее. Но мы никогда не знали ничего достоверного об этом до тех пор, пока нам не стало известно практически сразу же все. Это случилось после взятия Страсбурга.

Имеются и другие сведения, которые члены миссии не предполагают раскрывать. Мы не собираемся говорить точно, кто именно из военного персонала был непосредственно связан с разведывательными органами штаба Гровса. Мы не можем также сказать открыто, сколько было найдено в Германии урана и тяжелой воды и как они были использованы. Мы помогали разыскивать их, но точные данные об их количестве узнали лишь из более поздних сообщений немецкой прессы. Нам неизвестно, что стало с этими материалами, за исключением нескольких кусочков, которые остались у нас в качестве сувениров.

Ученые, входившие в состав миссии Алсос, иногда возмущались тем, что их не информировали более полно. Мы не могли понять, почему офицеры миссии пользовались преимуществом в отношении определенной секретной информации по сравнению с учеными-специалистами. Правда, теперь мне кажется, что в большинстве случаев официальными данными они располагали ненамного больше нас, а просто слухи в их среде распространялись значительно быстрее.

Нас часто спрашивали, как это мы ухитряемся добывать немецкие секреты. Людям посторонним это должно было казаться громадным достижением. Ведь все в Германии было укрыто и замаскировано, и наши оперативные парни на своих джипах должны были как можно скорее и раньше всех разыскивать запрятанные лаборатории, центры научного руководства, оборудование, материалы и секретную документацию противника. Конечно, то, что мы сделали, производит впечатление. Однако в действительности все было не так уж сложно. Секретный метод наших действий подобен так называемому секрету самой атомной бомбы. Какая?нибудь алгебраическая задача покажется полной глубокой тайны для непосвященного, но не вызовет никаких затруднений у любого студента высшей школы.

Тем не менее наша деятельность производила иногда впечатление даже на опытных профессиональных разведчиков. В чем же дело? Почему именно мы знали точно, куда надо ехать? Как мы узнавали, кто владеет секретами? Как нам удавалось узнавать, кто и в какой степени важен? Пожалуй, в этом последнем вопросе и есть ключ ко всей проблеме. Для человека постороннего профессор есть профессор и не более. Но мы?то знали, что никто, кроме профессора Гейзенберга, не мог быть «мозгом» немецкого уранового проекта. Да и любому физику в мире это было известно!

Находятся люди, которые частенько задают нам вопросы, твердо ли мы уверены в том, что нам известно все, чем занимались немцы. Почему мы уверены в том, что где?нибудь в Германии не существует неизвестная нам группа людей, которая даже сейчас продолжает в глубокой тайне заниматься изготовлением атомных бомб? Имелись даже донесения разведчиков, в которых высказывались подобные предположения. Во время оккупации русскими датского острова Борнхольм до нас часто доходили официальные и неофициальные сведения, что там якобы нахо — дилась группа немецких ученых, завершавших создание атомной бомбы. Я до сих пор не знаю, как лучше всего доказать абсурдность этих слухов людям, дале* ким от науки. Можно допустить, что расклейщик афиш сумеет оказаться военным специалистом, а виноторговец — дипломатом, но неспециалист просто не в состоянии приобрести за одну ночь необходимые научные познания для изготовления атомной бомбы!

Мы всегда считали, может быть с некоторым преувеличением, что во всем мире лишь двенадцать человек могут понимать Эйнштейна. Отсюда следует, что по крайней мере один из этой дюжины должен участвовать в разработке любого проекта атомной бомбы, так как такой проект тесно связан с теорией Эйнштейна! Другими словами, еще до начала нашей деятельности в Германии мы знали, какие ученые были нашими главными «объектами». Все, что мы должны были сделать, — это выяснить, как далеко они продвинулись в своем проекте изготовления атомной бомбы.