ПОЭЗИЯ И МУЗЫКА

ПОЭЗИЯ И МУЗЫКА

С Гомером ушла и его эпоха — эпоха героев. Наступили новые времена, когда в бурной обстановке междоусобиц, внутренней смуты, распада традиционных родовых связей личность пыталась обрести свое место в мире, выразить свой смятенный дух. Новые художественные формы дала лирика. Но, прежде чем лирические поэты завоевали всеобщее внимание, должны были еще сказать свое слово эпигоны Гомера, унаследовавшие формы и средства эпики. Сюжеты древних мифов, разработанные при помощи унаследованной эпической техники, вызвали к жизни большое количество эпических сказаний, образовывавших целые поэтические циклы, названные «циклическими поэмами». Число подобных подражаний Гомеру росло: сохранились «Киприи» Стасина с Кипра, «Эфиопида» Арктина Милетского, «Разрушение Илиона» того же автора, «Малая Илиада» Лесхеса из Пирры, примыкавшие к поэме Гомера о Троянской войне. Сюжетные линии «Одиссеи» развивались в поэмах «Возвращение» и «Телегония». Другие древнегреческие легенды легли в основу «Фиваиды», которую греки приписывали самому Гомеру, «Взятия Эхалии», созданного или Креофилом с острова Самое, или Аристеем с Проконнеса, и иных поэм. Эпигонский характер этих сочинений снискал им дурную славу в более поздние времена, когда название «киклический поэт» стало синонимом плохого, бездарного стихотворца.

Авторы «киклических поэм» оказались неспособны проложить новые пути эпической поэзии. Это удалось лишь великому Гесиоду, обедневшему беотийскому земледельцу, создавшему три новых эпических жанра: космогонический (поэма «Теогония» о происхождении мира, богов и людей), генеалогический («Каталог женщин» — о героинях древних мифов) и тот, который можно было бы назвать собственно дидактическим, назидательным. Этот жанр представлен знаменитым эпосом Гесиода «Труды и дни», содержащим советы и наставления земледельцу. Если эпос генеалогический лишь утверждал в традиционной форме аристократические представления о божественном происхождении знатных родов от браков смертных женщин с богами-олимпийцами, то значение «Трудов и дней» было намного более широким. Поэт черпал темы из разных областей повседневной жизни, опирался на собственные воспоминания, свой житейский опыт. Не традиция, но живая жизнь звучит здесь, и к тому же впервые мы слышим голос греческой деревни. В стихах Гесиода простой крестьянин жалуется на тяготы обездоленного существования, произвол аристократических судей, алчных и подкупных, способствующих разорению невиновного. В поэме выражена вековечная крестьянская мудрость, приводятся советы, которые должны были помочь земледельцу выжить и прокормиться с крошечного надела, повысить продуктивность сельского труда.

…Труд человеку стада добывает и всякий достаток.

…Нет никакого позора в работе — позорно безделье.

В социальной среде, из которой вышел сам Гесиод, господствовали, как мы видим, совсем иные идеалы, чем у героев-аристократов «Илиады» и «Одиссеи».

Из лирических жанров теснее всего была связана с традициями эпики, пользовалась ее языком военная элегия. Но в ней есть призыв к действию, страстный голос, обращенный к согражданам. Таковы элегии Каллина из Эфеса, призывавшего земляков к войне с киммерийцами; и так же Солон воодушевлял своими стихами афинян бороться за остров Саламин, а Тиртей поднимал спартанцев во время войны за овладение Мессенией.

Веяния новых времен легко ощутимы в творениях Архилоха с острова Парос (середина VII в. до н. э.). Сама фигура и образ жизни этого искателя приключений резко отличали его от столь знакомых грекам минувшей поры аэдов и рапсодов. Архилох сам пережил войну, испытал превратности судьбы, наблюдал жизнь и сам для себя выстраивал мир своих ценностей, весьма отличный от того, какой утверждала поэзия Гомера. Условия существования людей той эпохи опровергали заповеди древнего слепого аэда, порождали новые идеалы и понятия о морали и социальной организации. Для гомеровского героя с его представлениями о долге и чести бросить щит в бою значит навлечь на себя неслыханный позор. Не так для Архилоха, видевшего не раз воочию, как воины спасали себе жизнь, бросая тяжелые щиты и обращаясь в бегство. Так же поступает лирический герой его поэзии:

Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает

Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.

Подобное пренебрежение к унаследованным от предков нормам поведения, все чаще опровергавшимся самой жизнью, борьба с устаревшими условностями во взглядах и поступках характерны для стихов Архилоха, испытавшего на своем веку немало разочарований, в том числе, возможно, обманутую любовь, суровый отказ отца невесты выдать ее за Архилоха. Поэт не остался в долгу, осыпая отвергшее его семейство оскорбительными стихами. Еще более призрачна посмертная слава, к которой стремились герои Гомера. Никто не вспоминает добром усопших сограждан. Так пусть же живущие ищут расположения живущих, ибо злая участь ожидает умершего в памяти людской. В огне войн, в водовороте человеческой судьбы рождался новый, отличный от традиционного, более реалистический взгляд на мир.

Архилох — первая ярко выразившая себя индивидуальность в греческой литературе. С невиданной прежде силой он передал в своих стихах порывы неудовлетворенной страсти, приступы оскорбленного самолюбия и язвительной мстительности, готовность стойко переносить превратности фортуны. Старые стихотворные размеры ~ гекзаметр, элегический дистих — казались ему неподходящими для целей лирической исповеди, и он обратился к формам народной поэзии, введя в литературу новые размеры — ямб и трохей. Уроки Архилоха были усвоены такими его современниками, как Симонид Аморгский — автор знаменитой ямбической сатиры на женские характеры. Традиции ямбографии были продолжены в VI в. до н. э. Гиппонактом из Эфеса, впервые утвердившим в поэзии холиямб («хромой ямб»). Гиппонакт, изображавший себя голодным простолюдином-бедняком, ввел в греческую литературу мотивы, которые можно назвать плебейскими.

Символом пробуждения индивидуальности является для нас и другой тогдашний поэт — Мимнерм из Колофона. Талант его не столь универсален, как у Архилоха, нет в нем и такой непосредственности, такой силы страстей. Наиболее предпочтительный жанр Мимнерма — любовные элегии. В них он воспевает свою возлюбленную Нанно. «Что есть жизнь, что есть радость без утех златой Афродиты?» — спрашивает поэт, утверждая тему гедонизма, стремления к наслаждениям, к которой не раз обращались позднее философы и поэты. Жизнь коротка — и герои Гомера, зная это, торопятся снискать себе посмертную славу, увековечить свое имя в памяти потомков. Жизнь коротка, но вывод из этого Мимнерм делает совершенно иной: спеши пользоваться жизнью в свое удовольствие. В поэзии Архилоха и Мимнерма нашел выражение ионийский индивидуализм, отзвуки которого слышны и в лирике VI в. до н. э., у Анакреонта, Сапфо и Алкея.

Еще один иониец, Анакреонт с острова Теос, остался в памяти человечества как певец дружеских пиров и любви, имевший в более поздние века немало последователей. Именно позднейшая, римская анакреонтическая поэзия, черпавшая вдохновение в звонких и изысканных стихах древнего ионийского лирика, создала известный всем образ веселых, радостно и безмятежно пирующих греков. Однако лучших своих представителей индивидуалистическая лирика обрела на Лесбосе на рубеже VII–VI вв. до н. э. Подобно тому как в стихах Архилоха отразились обстоятельства его жизни — участие в колонизации Тасоса, поиске там золота, в войнах с фракийцами, несчастливое сватовство — произведения Алкея дышат воздухом внутренних войн, сотрясавших его родную Митилену. Его главные темы — не только вино и любовь, но и политика: совместная с Питтаком борьба против митиленских тиранов, а затем, когда Питтак захватил власть, — изгнание и страстное противодействие новому узурпатору. Поэт бурно радуется смерти тирана Мире ила, приходит в волнение при мысли о судьбе государства, которое, точно судно в море, несут куда-то разбушевавшиеся ветры. Забвение от тревог дает лишь вино:

К чему раздумьем сердце мрачить, друзья?

Предотвратим ли думой грядущее?

Вино — из всех лекарств лекарство

Против унынья. Напьемся ж пьяны!

Поэт, пьющий кубок за кубком на пиру в окружении друзей, разделяющий с ними свои радости и опасения, — примета новых времен, времен распада родовых связей, выделения сильных, ярких индивидуальностей, формирования новых общностей, скрепленных единством личных интересов, совместными застольями и беседами.

Как никто другой, нашла средства для выражения тончайших человеческих переживаний и чувств поэтесса Сапфо. В своем творчестве она, как и Архилох, полными пригоршнями черпает из сокровищницы народной поэзии, фольклора. Прекрасен ее гимн Афродите, «порабощающей сердце заботами и огорчениями». Бессмертная Афродита, владычица сердец, восседает на разноцветном троне. Она насылает на людей муки любви: «Снова терзает меня расслабляющая члены любовь, сладостно-горькое чудовище, от которого нет защиты». Многие эпитеты в стихах Сапфо заимствованы из народной поэзии, и те же фольклорные мотивы звучат в ее свадебных песнях — эпиталамиях, где невесту сравнивают с яблоком, растущим на верхушке дерева. Но за этим богатством литературных приемов — искренность пережитых чувств, вдохновляющая страсть, привязанность к подругам. Та- ковы великолепные образцы эолийской лирики, распространившейся на Лесбосе и примыкавшем к нему малоазийском побережье.

От ионийской и эолийской лирической поэзии эгейского мира заметно отличались стихи, рождавшиеся в континентальной Греции, сочиненные Солоном или Тиртеем. Это стихи жесткого, сурового рисунка, назидательные, диктующие людям нормы поведения в изменчивых обстоятельствах гражданской жизни. Тиртей стал выразителем спартанских идеалов воинского мужества и исполнения общественного долга. То, что его элегии написаны на ионийском диалекте, отнюдь не должно означать, будто он был афинянином. Элегии в то время всегда создавались на этом диалекте, и трудно себе представить, чтобы афинянин мог с такой силой и убедительностью воспеть спартанские ценности. Впрочем. он и сам намекает на свое дорическое происхождение, говоря о том, как его предки прибыли на «остров Пелопса», т. е. на Пелопоннес; в другом месте он называет спартанского пари Феопомпа «нашим царем». Для Тиртея ничего не стоит юноша. "если не будет отважно стоять он в сечи кровавой / Или стремиться вперед, в бой рукопашный с врагом": без этого ни к чему человеку ни быстрота ног, ни сила мышц, ни красноречие, ни прекрасный облик, ни богатство, ни слава. Элегии Тиртея вдохновляют отважных воинов, готовых защищать отечество, а не воспевают вообще человека, наделенного физическими и духовными добродетелями. Не нужны никакие победы в Олимпии, если они не делают сильного и ловкого юношу хорошим воином, — таковы идеалы спартанской системы воспитания, выраженные в этих элегиях..

Более широкие горизонты открывает перед читателем поэзия Солона. И у него, как уже говорилось, есть военные элегии, но ими не исчерпывается его творчество. В своих долгих странствиях по греческим городам он убедился в том, какой глубокий экономический и социально-политический кризис переживала страна, увидел падение нравов, аморализм правящей аристократии, но также и честолюбивых предводителей низов. Ставшие жертвами несправедливости и корыстолюбия, бедняки попадают в долговое рабство: их, связанных толстой веревкой, продают за пределы родного края. Люди, поступающие вопреки «святым уставам Правды», или Справедливости, навлекут на себя ее кару, ведь Правда (Справедливость) «в молчании взирает на то, что делается, и на то, что делалось», но со временем явится, дабы свершить свое мщение. У Солона еще в большей мере, чем у Гесиода. личность полагается на Правду, или Справедливость, ибо если человек, творящий зло, сам избежит расплаты, она постигнет его потомство. Боги здесь — не слепые силы. действующие «по ту сторону добра и зла», но стражи морали, справедливости, честности.

Людские пороки неизбежно влекут за собой внутреннюю смуту в государстве; захват власти тиранами в этих условиях столь же естествен, как и то, что из туч рождаются снег и дождь, громы и молнии. Источник зла — в людях, а не в бессмертных богах, и незачем винить богов, когда приходят социальные потрясения, и другие бедствия. Но, упрекая современников в насилиях и корыстолюбии, сам Солон совсем не чужд аристократических ценностей жизни: честно нажитое богатство, пышное гостеприимство, хорошо устроенный дом, многочисленное потомство, даже быстрые кони и охотничьи псы кажутся ему приметами счастья. Мудрый законодатель любит жизнь, мечтает дожить до 80 лет, с оптимизмом поджидает старость, и даже смерть его мало страшит. Спокойствие, выдержка, вера в прочные гражданские добродетели отличают поэзию Тиртея и Солона от беспокойной, встревоженной, захлестнутой бурей индивидуальных переживаний лирики ионийцев и эолийцев,

Эпоха архаики знала также хоровую лирику, в которой стихи были лишь одним из трех элементов: поэзия, музыка, танец. Начало греческой музыки скрыто во тьме веков и во мраке легенд. Не зачинателями считались герои мифов: Орфей, его ученик Мусей, Лин, Амфион. Задолго до того, как древнейшие обитатели Эллады стали пользоваться простыми музыкальными инструментами, изображенными богом Гефестом на щите Ахилла в «Илиаде», фракийские, аркадские и беотийские пастухи уже напевали нехитрые песенки, основанные всего на нескольких звуках. Затем, как гласит миф, бог Гермес изготовил первую лиру и отдал ее своему брату Аполлону. Лира предназначалась только для аккомпанемента, вторя голосам певцов, и имела четыре струны. Постепенно число струн увеличилось, и примерно в VII в. до н. э. возникла уже семиструнная лира. Греческая традиция приписывала это усовершенствование инструмента известному музыканту Терпандру с острова Лесбос, ставшему организатором музыкальной жизни в Спарте. Дальнейшее совершенствование лиры привело к появлению кифары: ее целиком изготовляли из дерева, она была по размеру больше лиры и звук давала более сильный.

Между тем уже с древнейших времен в средиземноморском регионе, особенно в Малой Азии, был в ходу другой инструмент, духовой, — «аулос», ошибочно называемый флейтой и напоминающий больше нынешний кларнет. Поначалу греки относились с некоторой настороженностью к инструменту, куда менее, чем лира или кифара, пригодному для аккомпанемента при рецитациях. История греческой музыки — это в каком-то смысле история непрестанного противоборства влияний, собственно эллинских и восточных, борьба божественного кифареда Аполлона, покровителя музыки дорической, диатонической, величественно-спокойной, олимпийской, с Марсием, «варварским» флейтистом. И хотя в мифе Аполлон одерживает верх над Марсием, в действительности победа досталась флейте, а вместе с ней азиатской музыке, музыке страстной, неистовой, бурной.

Греки издавна называли композицию серьезного характера, для одного инструмента или для сопровождения певческих партий на лире или на флейте, «номос». «Номос» для кифары был создан и усовершенствован Терпандром с Лесбоса, Лисандром из Сикиона и другими известными античными музыкантами. Аулетика, композиция для флейты, была принесена из Фригии, которую древние считали колыбелью инструментальной музыки. История флейты сохранила такие имена, как Эвмолп, Ягнис и Олимп, но мы знаем также, что крупными мастерами аулетики были Полимнест из Колофона (VIl в. до н. э.) и Саккад из Аргоса (VI в. до н. э.). Понятно, что новая музыка освящала собой прежде всего религиозные торжества. Музыке, хоровому пению уделяли тогда огромное внимание во всех греческих полисах, не исключая и Спарты. Но наибольшее развитие «номос» получил в Дельфах, где стали проводиться даже особые музыкальные состязания — для композиторов и исполнителей кифарного «номоса». Тут впервые прозвучал пифийский «номос» в честь победы бога света Аполлона над драконом, или змеем Пифоном, — произведение Саккада из Аргоса, считающееся шедевром греческой музыки.

Ни полифонии, ни гармонии в нашем понимании греки не создали: музыка их была в основном монодической, т. е. одноголосной. Если певец аккомпанировал себе на каком-либо инструменте, то сопровождение шло в унисон с пением или в той же октаве. Сами инструменты звучали слабо, а звуковой диапазон был очень ограниченным. Но зато поразительной чертой греческой музыки было необычайное соответствие музыкальной формы форме словесной, прекрасно развитая ритмика. Характерно и то, что греческий музыкант начинал с самого высокого тона, стремясь затем достичь тона низшего.

В тот же период архаики была открыта музыкальная запись. Она была довольно сложной, причем вначале научились записывать инструментальную музыку и лишь позднее вокальную. Эти две системы записи заметно различались между собой. Использовались буквы греческого алфавита, которые, однако, нужно было еще приспособить для передачи звуков музыки. Приходилось вводить дополнительные знаки, например перевернутые буквы, и т. п. Так как огромное значение имел ритм, была выработана особая система обозначения кратких и долгих интервалов.

Подобно тому как в основе ионийской и эолийской лирики лежало пробуждение и выделение творческой индивидуальности, заметное в культуре и общественной жизни островов Эгейского моря и городов Малой Азии, хоровая лирика, наиболее распространенная у дорических племен, отражала черты коллективистского бытия, столь разительно отличавшего дорическую Спарту от многих других греческих полисов. Спарта и стала центром развития хоровой музыки, где с давних пор во время праздника гимнопедии — летних торжеств в память павших героев — хоры нагих юношей и девушек показывали свое искусство в пении, танцах и гимнастических упражнениях. Известны имена нескольких создателей хоровых песен: Фалес из Гортины. Ксенодам с острова Кифера, Ксенокрит из италийских Локр. Большой вклад в дальнейшую историю хоровой музыки внес поэт Алкман, автор знаменитых «Парфений» — девичьих песен. Уже у него появляется характерная для греческой хоровой поэзии трехчленная строфическая композиция, состоящая из строфы, антистрофы и эпода. Композиция вела свое происхождение от древнего религиозного ритуала — торжественной процессии вокруг алтаря, на котором совершались жертвоприношения. Строфа и антистрофа совпадали по ритму и мелодии, эпод же несколько отличался от них, и вся триада многократно повторялась с определенной частотой, причем строфическая конструкция не зависела от грамматических пауз в тексте. Содержание хоровых композиций Алкмана составляли восхваления бога. но поэт мог привносить и «субъективные» элементы: славить красоту хористок, шутить, говорить о самом себе, «всепожирающем Алкмане, любителе спартанских блюд». Щедро рассыпает он похвалы хористкам:

Милые девы, певицы прекрасноголосые!

Больше ноги меня уж не держат.

О, если б мне быть зимородком!

Носится с самками он над волнами, цветущими пеной,

Тяжкой не зная заботы, весенняя птица морская.

Муза. приди к нам, о звонкоголосая!

Многонапевную песнь

На новый лад начни для дев прекрасных!

Одна из наиболее часто встречавшихся форм хоровой поэзии — дифирамб, песнь в честь бога Диониса. Другие виды песен: просодия, исполнявшаяся под аккомпанемент флейты; пеан — благодарственная песнь Аполлону, Артемиде или иным богам; гимн, который пели у жертвенника под звуки кифары; гипорхема — песнь, сопряженная с танцем. Были также эпиникии в честь победителей в состязаниях, пиршественные сколии, свадебные эпиталамии. Дифирамбы, распевавшиеся хористами, одетыми в козлиные шкуры, наподобие сатиров — спутников Диониса, отличались особой экзальтацией, пафосом, необузданностью и радости, и грусти; хоры «сатиров» с их дифирамбами Дионису положили начало будущей аттической трагедии. Художественную, литературную форму дифирамбу придали, как предполагается, Арион Метимнский, живший при дворе тирана Периандра в Коринфе, а затем Лас из Гермионы.

Выдающимся хоровым лириком VI в. до н. э. был Стесихор из Гимеры. Благодаря ему в хоровой поэзии стали чаще, чем прежде, использовать темы эпики, облеченные, разумеется, в новую метрическую форму. Представлявшие собой лишь фрагментарное переложение мифологических сюжетов, отдельных эпизодов, предпочтительно эротических, произведения Стесихора напоминали скорее баллады, чем собственно эпос, хотя на их прямую связь с эпической поэзией указывают их названия: «Разрушение Трои» или "Орестейя". Наибольшую известность в литературе получила его, как мы бы сказали, «ревизионистская», написанная на измененный старый сюжет, песнь о прекрасной Елене, которая, по Стесихору. не была причиной Троянской войны, ибо не сама она оказалась в Трое, но лишь ее призрак. Другой видный хоровой поэт того вре мени — Ивик из Регия. Жил он при дворе Поликрата на Самосе и в своих песнях восхвалял красоту мальчиков и юношей.

Наивысшего расцвета хоровая лирика достигла, однако, лишь на рубеже VI–V вв. и в первой половине V в. до н- э. Великолепием языка, глубиной мысли, богатством ритмики в стихах и инструментовке выделялись тогда Симонид с острова Кеос, его племянник Вакхилид Кеосский и Пиндар из Фив. Самый старший из них, Симонид, переезжал от одного тирана или монарха к другому, побывав и при дворах фессальских властителей, и во дворцах Сицилии, и на афинском Акрополе в гостях у Писистра. гидов, вместе с Ласом из Гермионы, По-видимому, он играл и какую-то политическую роль в тогдашней Греции, предотвратив. согласно традиции, надвигавшуюся войну между Агригентом и Сиракузами. Сочинял он пеаны, дифирамбы, гипорхемы, эпиникии и трены — погребальные плачи. Именно ему довелось первым прославить победы греков в войнах с персами. Особой легкостью стихосложения, ясностью повествования отличались эпиникии Вакхилида. В сравнении с одами его соперника, величайшего хорового лирика Греции Пиндара, произведения Вакхилида кажутся банальными, но и они не лишены поэтического обаяния. Прекрасную балладу напоминают его дифирамбические песни об Антеноридах, Геракле, Тесее, герое Идасе, несчастной возлюбленной Зевса Ио — истинные шедевры «кеосского соловья». А фрагмент стихотворной молитвы братьям-героям Диоскурам, в котором поэт призывает их к себе на скромный домашний пир, предвосхищает поэзию Горация:

Ни бычьего мяса здесь нет,

Ни золота, ни багряниц, —

Зато есть приветный дух

И сладкая Муза,

И доброе вино в беотииских чашах…

В самых разных жанрах хоровой лирики творил и Пиндар. Его эпиникии, обращенные к победителям игр, показывают, каких высот композиции и стиля можно было достичь в этом жанре, ставшем уже каноническим. Композиция опирается на традиционную четырехчленную схему, включая в себя элементы: энкомиастический (похвала герою и его родному городу), гимнастический (восхваление мифологического покровителя этого города), гномический (замечания хора, содержащие различные наставления) и мифологический (предание, относящееся к истории места проведения игр. или родного города победителя, или к его собственному происхождению); впрочем, не всякий эпиникий содержал все эти элементы, менялась и их последовательность. Но каждый из них имел свою традицию, подобающий ему стиль. Важной частью были гномы — сентенции на те или иные темы: их нетрудно найти и у предшественников Пиндара — Стесихора, Симонида, причем чем оригинальнее, свободнее мыслил поэт, тем своеобразнее был гномический элемент его песен.

Происходя из старинной аристократической семьи, Пиндар всеми нитями был связан с укладом жизни и системой представлений родовой знати. Не удивительно, что он и стал выразителем аристократических идеалов, воспевая высшую добродетель — «аретэ», которую невозможно приобрести самому, ибо это — врожденное свойство благородного человека, аристократа. Благородство, высокородность, знатность происхождения молодые атлеты доказывают, одерживая победы на играх — Олимпийских, Пифийских, Немейских или Истмийских. Победа в Олимпии — вершина человеческого счастья, победитель может спокойно умереть, ибо ничего более высокого и прекрасного он уже не совершит.

Стиль Пиндара всегда считался трудным: поэт сознательно избегает обыденной, разговорной речи, выражаясь возвышенно. Совершенство композиции, смелость описаний, твердость моральных оценок сделали его первым среди греческих мастеров хоровой лирики. Родина Пиндара, Беотия, знала и некоторых других поэтов и поэтесс того времени, в первую очередь Коринну из Танагры. Темы ее поэзии — локальные, связаны с мифами и легендами беотийских городов («Иолай», «Семеро против Фив» и т. п.), Показательно, что ни она, ни иные поэтессы, такие, как Телесилла из Аргоса или Праксилла из Сикиона, не происходили из ионийских областей греческого мира: в Ионии социальное положение женщины было приниженным и отнюдь не благоприятствовало занятию искусствами.

И после Пиндара и Вакхилида хоровая лирика не сошла со сцены и даже переживала во второй половине V в. до н. э. возрождение, связанное с появлением «нового дифирамба». Но главной литературной формой, в которой выражало себя греческое общество, она перестала быть, уступив место трагедии. Как и ионийская и эолийская лирика, хоровая поэзия в наибольшей мере украсила собой эпоху архаики, когда старую систему понятий и представлений о мире сменила вера в справедливость, человеческие усилия, ценности повседневного земного существования.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.