51

51

Сквозь старые доски сарая просвечивало солнце. Травы и листья деревьев окружали ветхую постройку со всех сторон, и свет был зеленый, теплый. Но люди, лежавшие вповалку на соломе, не замечали тепла. Пережитый разгром уводил их мысли в пламя и грохот разрывов. Стыд, унижение усугублялись еще и тем, что они, оборванные, грязные, раненные, выбравшись из окружения, попали на разборку к своим. И особисты выжимали из них остатки сил. Каждый, отправляясь на допрос, знал: либо прощение, а значит передовая, либо трибунал, а значит, тоже — лагеря или смерть. Но второй этой смерти не хотели еще лютее, чем первой, под пулями врага.

Иван лежал, стиснув зубы, переживая позорище разгрома, всеобщее повальное бегство, когда не осталось патронов и не было никакой защиты. А везде — в небе, за броней, в минометных стволах — кругом были немцы! немцы! немцы!

Чувство безысходности, когда надеяться не на что и терять нечего, было у большинства. Однако же и тут, на краю гибели, у самой пропасти находились весельчаки и балагуры.

В середине поваленных тел, откуда сильней пахло старыми бинтами и спекшейся кровью, чей-то неунывающий голос бодро вещал о жизни и учил окружающих правильному поведению на допросах.

— А я ничего не боюсь! Если их бояться, они это… чуют. Я говорю, как есть! На том и стою. Призвали меня во вторник, двадцать четвертого числа. Война началась в воскресенье, а меня призвали во вторник. Но воевал я недолго. Начали сразу под Лидой. Нам даже не сказали, что фронт. Сказали, что десант выбросили. А это был фронт. Ну и полк наш сразу же начисто разбили. Из остатков образовали второй полк. И этот разбили. Образовали третий полк. И тоже разбили. Окружили. Мы ходили по лесам. Ничего не ели. Один раз выкопали яму, вода близко подступила. Напились. На дороги и в населенные пункты не заходили, там немцы.

У них пулеметы, автоматы. А у нас что? Трехлинейка на четверых. И один патрон. Хоть выбрасывай, хоть стреляйся. Да многих-то одной пулей не застрелишь. Сперва нами командовал лейтенант. Потом он куда-то делся. И старшина командовал тем, что осталось от полка. Потом он говорит: «Разбивайтесь, ребята, по одному, по двое. Скопом нам не выйти». Мы раздобыли одежду. Меня один старик научил: «Идите прямо по дорогам, в лесу не прятайтесь. В лесу немцы сразу заметят». На дороге увидишь немца, иди прямо. Языка еще не знали, а уже знали «Нах хаузе». Он спрашивает: «Ворум?» — а ты говоришь: «Нах хаузе, нах хаузе, матка!» — Он и пропускает. Немцы пропускали, а если финны и поляки, те расстреливали на месте. Только кепку приподнимет — стриженный? Значит, солдат. И — в расход. А, когда к нашим вышел, лучше не стало. Правда, покормили один раз баландой. И — сюда! Следователь попался молодой, но злющий. Морда белая, мучная, будто скалкой ее раскатали. И губы мокрые. Особисты его между собой Жабычем кличут. Меня впихнули в избу. Он утерся и сразу говорит: «Какого полку призывался?» Я называю. А перед ним книга толстая, бухгалтерская. Там все полки указаны. Он глянул и говорит: «Такого полка нету. Ты врешь. Этот полк разбитый».

«Полк-то, — отвечаю, — разбит. А я тута».

«Дальше что было?» — спрашивает.

Я говорю: «А дальше включили нас в другой полк».

«Номер?»

Называю.

Он посмотрел в книгу и говорит: «Такого полка тоже нету, он разбит».

Отвечаю: «Полк разбит, а я вот он».

«Что дальше было?» — спрашивает.

«Дальше, — говорю, — нас включили в полк».

«Номер?»

Называю. Он говорит: «Ну ты балагур! Такого полка тоже нету. Разбит».

Говорю: «Ну что же, а я вот он!»

Видно, он мне поверил. Покрутил головой. «Ладно, — говорит, — все совпадает. Видно, ты еще не совсем конченый человек. Признавайся, что завербован, и я тебя отправлю в лагеря на пять лет». «А если, говорю, не признаюсь?» «Тогда, — говорит, — трибунал. А сейчас трибуналы ничего, кроме расстрела, не дают». «Лучше, — говорю, — лагеря».

Среди наступившей мертвой тишины лязгнули ворота. Упал железный засов с тупым стуком:

— Латов! Руки назад!

Иван поднялся и вышел.

После воцарившегося молчания тот же балагур произнес, но уже без веселья:

— Как его… А? Это ведь он своротил немецкий танк возля Дурнихи? Или кто?

Ивана привели к единственному дому, уцелевшему в небольшой деревушке. Речка, блестевшая внизу, и часовенка на горе. Разомлевшая под солнцем роща тянулась по краю деревни. Иван подумал, что, не будь трех конвойных, можно бы смотаться. Но куда бежать?

Дорога, проходившая по деревне, тоже ныряла в рощу. Оттуда появились лошадь с телегой и сваленными в кучу мешками. Возница-старик поглядел назад и почему-то заторопился и замахал кнутом.

Небо было чистым, ни облачка, ни гудения самолетов. Только на западе погромыхивало, словно в прозрачной синеве, над лесом, собиралась гроза.

Втолкнули Ивана в низкую комнату, где ступени вели почему-то не вверх, а вниз. Стены были оклеены рыжими обоями. Одна обоина отогнулась, и стала видна старая газета с портретом Сталина.

За выскобленным столом сидел следователь в лейтенантской форме, невысок, узкоплеч. На круглом блинообразном лице все было бесцветным и серым: глаза, щеки, редкий волос на голове. Он вытер мокрые губы платком, едва Иван вошел. И тотчас вытер их снова.

— А, Латов! Проходи. Дай на тебя поглядеть.

Иван промолчал, не стал придуриваться. Ни на примирение, ни на шутку охоты не было. Набычившись, глядел, ожидая расспросов. Лейтенант согнал с лица улыбку. Серые глаза его потускнели, точно из них ушла теплая жизненная сила и налилась холодная вода.

— Какой номер полка? Кто командир? Отвечай без утайки, не вздумай финтить. До тебя тут один мне мозги крутил. Но я его быстро выведу.

Оглянувшись на часового, Иван ответил. Назвал майора Щепинова, рассказал о его гибели.

Следователь покрутил головой.

— Не сходится, Латов! Не сходится. Майор Щепинов жив. А про тебя товарищи говорят, что вел в бою трусливо, подбивал бойцов сдаваться в плен.

Голос Ивана зачугунел:

— Кто? Дайте сюда!..

— Руки коротки, Латов! Руки коротки.

— Спросите майора Щепинова.

Глаза следователя сделались прозрачными, почти безжизненными.

— Не командуй тут! Не знаешь, где находишься? Здесь не таких здоровяков обламывали. А у нас к тебе давний особый счет, ты еще до войны против Советской власти агитировал. Верные люди сообщили, какие разговоры антипартийные ты вел. Я за тобой еще до войны охотился. Ну и сейчас себя показал. В бою дал себя окружить. Отступил без приказа.

— Какого приказа? — изумился Иван.

— Тут я задаю вопросы.

— Да вы посмотрите в лесах за Минском, сколько солдат с пустыми винтовками бродит. Командиры убиты, патронов нет.

Следователь закурил, замахал руками и выскочил из-за стола.

— Ну ты мне брось панику разводить. Незаменимых людей у нас нету. Одного командира убили, другие найдутся. Вместо того чтобы поднимать воинский дух, ты панику разводишь. За это знаешь, что полагается? Расстрел!

Он бегал по комнате, плевал за печку и беспрерывно курил. Иван стоял строго.

— Немец расстреливает, теперь еще и вы. Кто воевать-то будет?

Лейтенант остановился, пригасил папиросу слюнями и яростно взглянул на него.

— А ты не грози мне, Латов! Защитник выискался. Кроме тебя другие защитники найдутся. По-хорошему, ты давно сидеть должен. Тебе винтовку доверять нельзя. У нас еще до войны на тебя дело заведено. Как ты пролез в армию?

Помолчал, ожидая, что скажет Иван. Даже довольство промелькнуло в глазах от сознания полной своей власти над этим человеком. Однажды, упустив Ивана, он уже получил нагоняй от начальства. И теперь хотел отомстить. Не случись промашка с Латовым, в его петлицах был бы уже третий кубарь и другая должность. Но, видно, судьба к нему милостива. Любой часовой по его знаку изрешетит арестованного окруженца. И никто не будет держать ответ. Разве жизнь арестованного что-нибудь стоит?

— Нет, Латов Иван, — произнес он с ухмылкой. — Твоя песенка спета. Что ты делал в тылу у немцев, известно. Показания на тебя есть! — он хлопнул ладонью по разложенным на столе бумагам. — Трибунал будет разбираться. Если, конечно, ты доживешь до трибунала…

Иван опустил руки, расслабился, что делал всегда непроизвольно в минуту опасности. Похоже, лейтенант решил расправиться с ним тут, изобразив попытку. Да мало ли что они могли изобразить. Вскинутая винтовка часового качалась в двух шагах. При случае, в прыжке до нее можно было дотянуться. А значит, незачем прятать глаза и молчать, как утопленнику.

— Тебя с нами не было, когда мы немца сдерживали, — негромко сказал он и поглядел зло. — Ты бы вопросы не задавал.

Михальцев пропустил колкость мимо ушей и вдруг рявкнул, косо глянув на часового:

— Руки назад! — и добавил тише. — Кажется, я не разрешал на «ты»? Потому что судьбы у нас разные. Тебя ждет тюрьма или вышка. Если побежишь, может, и до сарая не доведем обратно. А я надеюсь дослужиться до генерала. И чем больше таких, как ты, ликвидирую, тем скорее надену генеральские лампасы. Усек? Руки назад!

Иван промолчал и подумал, что все его слова — правда. Однако удивился, что в запасе еще оставалось много терпения.

— Что? — спросил следователь. — Первая стадия помешательства? Хочешь меня изничтожить? Вижу по глазам, но получится ровно наоборот. Сегодня мы тебя этапируем. И ты расскажешь все, что велят. Ты последний раз в человеческом обличье. Нету силы, Иван, которая бы тебя спасла. Ты понимаешь? Убивать тебя сейчас нет резона. В трибунале сидят строгие, принципиальные товарищи. Им даны большие права от имени партии и советской власти. А у тебя этих прав нету.

Следователь замолчал, как бы давая арестанту обдумать сказанное. Он был доволен собой. У него появилось такое чувство, будто он занимается сыском тысячу лет. Быстро вынув платок, он вытер слюну в ушах губ. «Жабыч», — вспомнилось Ивану.

— До войны загремел бы ты у меня в сибирские лагеря на десять лет, — миролюбиво улыбнулся лейтенант, — за контрреволюционную деятельность. А теперь новый поворот намечается. Теперь будет тебе по всей форме военный трибунал. А я не знаю, что бы другое выносил трибунал, кроме расстрела. Увести!

Иван разомкнул руки и шагнул к столу. Ненависть черной волной залила глаза, и в этой черноте, казалось, плавало круглое мучнистое лицо с мокрыми губами. Потом лицо завизжало и исчезло. Следователь отбежал в угол избы и вырвал пистолет из кобуры.

— Часовой! Назад…

Пригнувшись, Иван ждал выстрела и готовился его предупредить. Терять было нечего.

За окном затарахтел грузовик. Но звук был погуще, чем у обычной полуторки. Дверь отворилась, и часовой, хватаясь за грудь, просипел:

— Немцы!

Следователь почему-то сунул пистолет в кобуру. Откинув часового, Иван бросился к выходу. Через два пепелища за черными трубами остановился длинный грузовик. С него через борта посыпались вражеские солдаты. Некоторые, выпрямившись, постреливали по сторонам.

Оставалась секунда, когда под нехожеными будыльями можно было отползти в дальний угол сада. Иван распластался по земле, выбил кулаком доски в заборе и добрался до орешниковых зарослей.

Резкий металлический звук заставил оглянуться. Двое немецких солдат стояли с автоматами наизготовку возле сарая. Третий сбивал железякой замок на воротах. Иван представил лежащих безоружных бойцов и помертвел от бессильной ярости. Опомнившись, начал отходить. Он не видел, как выглянувший из дома часовой был убит. Оставшийся без охраны, Жабыч заметался по комнате. Опять расстегнул кобуру. Здоровенный немец, переступив порог, стрельнул в метнувшуюся фигуру, промахнулся. Выбил пистолет из тонкой руки. Потом сграбастал тощего лейтенанта широкой ручищей за шиворот и выкинул, как щенка, наверх в раскрытую дверь.

Ни растерявшимся особистам, ни безоружным бойцам, запертым в сарае, не было ведомо, что немецкая часть, захватившая несколько сгоревших деревень, замкнула кольцо вокруг белорусской столицы, находившейся еще недавно в глубоком тылу. Чтобы пройти от границы до российской глубинки, армиям вермахта понадобилось меньше пяти дней.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.