38

38

В уцелевших телеграфных проводах неистовствовала буря. Радиоэфир стонал, кричал, корчился.

«К вылету готовы. Связи не имеем. Повреждена линия Лида — Гродно. Ждем указаний о действиях».

«Генерал-майор Семенов. В случае налета противника подниматься в воздух и уничтожить его. Докладывайте регулярно через час. В случае налетов — немедленно».

«У меня нет связи. Голубев».

«У аппарата генерал-майор Кокарев. Немедленно информируйте, что у вас происходит на границе? Выполняют ли войска приказ? Через сколько времени будет донесение? Поторопитесь. Введен ли план прикрытия? Жду ответа».

«У аппарата майор Петров. Танки противника прорвались в Бельск. Что делает Хацкилевич? А Никитин? Как дела у Пешкова?»

Связь прервана.

«Командующему войсками ЗапОВО. Приказываю: дальше Заблудов, Городок не выходить».

«Противник сбрасывает парашютистов в форме НКВД и красноармейцев. Прошу поставить в известность. Василевский».

«Продолжайте выполнять поставленную задачу».

«Был налет авиации на Лиду. Связь с армиями нарушена. Принимаем меры к выяснению. Все».

Открытым текстом:

«Выйдите из-под удара».

«Генерал-лейтенант Ватутин приказал доложить, во сколько приступлено к выполнению полученной вами шифровки. Жду ответа».

«Голубеву передайте занять рубеж Осовец — Бобр — Визна — Сколки — Бельск и далее на Клеуели. Все это осуществить сегодня за ночь. Особо обратить внимание, чтобы хозяйство Клич не осталось в Червонном бору. У меня все».

«Болдин. Из Червонного леса вся артиллерия была выведена и участвовала в боях».

«Павлов. Приступайте к выполнению данного мною задания».

«Крайне необходима истребительная авиация».

«А как противник?»

«Его авиация обнаглела. Бомбит район Невсля. Это уже вторые сутки. Еще раз прошу дать истребители».

«Попытка с утра найти штаб какой-нибудь части успеха не имела. Какое-то колдовство, которому я не верю. Найти танковый полк и приказать им энергично действовать».

* * *

Полк майора Щепинова отходил целый день без единого выстрела. Солдат бомбили, обстреливали, и когда они, обалдевшие от грохота и охватившей безнадежности, закапывались в землю, готовились стоять насмерть, откуда-то поступал приказ, и батальоны, не увидев немца, снимались с позиции. Кто-то, видно, думал и руководил.

Во время переходов синевский гармонист Семен Ущеков держался возле Ивана, хотя в деревне завидовал ему и враждовал. Не прощал Маньку Алтухову. Теперь пришлось.

В той жути, среди которой Ущеков очутился, только медлительность и невозмутимость Ивана успокаивали. Он и дома, в Синеве, делал все без суеты. Зато получалось лучше, чем у других. Лошадь запрягал или травы косил на лугу — все как будто с удовольствием. И другого такого интересного дела нету на белом свете. Работал медленно, неторопливо, а не угнаться. На охоту зимой ходил, следы звериные читал, как по книжке. Для Ущекова лес был пустой. А Иван видел в сто раз больше. Рядом с ним и Ущеков начинал прозревать: и белку, и зайца, и волка, и лисицу угадывал. А птицы видимо-невидимо.

Память все время тянула к дому. И даже молчание Ивана напоминало про синевские дали. Теперь стало главным Ивановым делом — быть солдатом. И он принял это как должное. Вроде ничто его не свербило — ни усталость, ни воспоминания. Такой бесчувственный, думал Ущеков. Чего к нему девки липли?

Курева не хватало. Тут Семен одалживался. Сам не успел как следует пристраститься. А Иван этим баловался с малолетства. Научился у рыбаков. Один раз Семена взял на речку. Шли они по росистой траве в четыре следа. Далеко видать. Иван как ухватился за удочку, так и не сходил с места. А Семен резал свистульки, ходил по берегу. Иван выкурил самокрутку из махры, поймал за пару часов окунька. И шел обратно довольный. Семен так и не привык ни рыбачить, ни курить. Потом и с девками начал Ивану завидовать. Сам-то уже срочную службу отломал, а сойтись не умел. Всякий раз девка чудилась единственной и главной. Разные высокие материи голову заморочивали. И покуда он ходил вокруг да около, подружки норовили ускользнуть. Сказки им без надобностей, он давно уразумел для себя: бабам нужно, чтобы все просто. Как Иван это умел. И все равно от Семена Ущекова девки обязательно упархивали. Бывало, из-за гармошки прислоняются, а потом бегут. Одно время по Маньке Алтуховой сох. Так она в ответ бровью не повела.

А вот Сонька Лавыгина сама нашла и женила на себе. Перед самой войной. Нагулялась вволю, решила образумиться. Одной ночи хватило, чтобы Семка Ущеков пошел за ней против отца с матерью. Через нее видел и свой дом, и всю деревню. И затаенное соперничество с Иваном. Но уже безо всякой враждебности и злости.

Теперь они уравнялись. Все деревенские затеи отошли в незапамятные времена. А подумать — всего-то минуло два дня.

И прежде, завидуя Ивану, Семен Ущеков почему-то всегда подчинялся. Так и в минувшее воскресенье вышло. Повезли колхозное молоко на базар в райцентр. И попали под бомбовый налет. Иван первый сообразил насчет военкомата. Ущеков сопротивлялся и звал обратно в деревню. Но получилось так, как решил Иван.

Доярка с фермы, пожилая баба Анисимовна, зазывавшая парней на свое сорокалетие, помчалась обратно, нахлестывая коней.

А ребят забрали в тот же час. И уже никого из военкомата не выпустили. Везли полдня в товарных вагонах. Потом выгрузили посреди поля и, вместо того чтобы бросить в наступление, заставили пятиться назад.

— Говорили тебе! — бурчал Семен, когда пробирались через болотные гати. — Нет, уперся!

Из осторожности он недоговаривал, что лишний день могли бы побыть дома. А это, если из болота глядеть, ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Если бы нас из деревни призвали — другое дело! — бурчал Семен. — Где бы мы были? Уж точно не тут. Может, в самом Берлине. Меня надо было слушать.

Иван внимал вполуха, оглядывался зло.

— Да где же они?

— Кто?

— Немцы!

— Нас выводят на них. Ты что, командирского приказа не слыхал? Небось, выбросилась на парашютах какая-то часть. Вот и заставляют нас искать.

— А стреляет кто?

— Шпионы.

После болот, едва они ступили на твердую землю, стали рваться снаряды. В черном дыму разлетались красные молнии.

— Больно много шпионов, — сказал Иван. Подняв голову, различил самолет. Тонкая, едва видимая рама неслышно парила в бездонной синей выси. Бомбы из нее не сыпались, но она следила за землей. Следующим взрывом раскидистую вербу подняло в воздух и расколотую, с дрожащими дымными сережками, бросило под ноги Ивану. Пришлось всем лечь по команде, хотя до спасительного леска оставалось недалеко.

За полем, куда их отвели, Ущеков зарылся в землю так, что винтовка торчала вверх.

— Стрелять как будешь? Чего ты вырыл? — спросил Иван.

Перед синим взгорьем, за крохотной деревушкой виднелась дорога. Дальше уступами поднимался лес. Зеленый внизу, он темнел и синел, забираясь выше. Из окопа казалось — под самое небо. За ним могла быть граница или большой город. Потому что воздух там струился и был подернут дымком. Иван успел вырыть приступок, чтобы удобнее было подниматься в атаку, глянул по сторонам и сгорбатился, точно колом его оглоушили.

Дорога внизу кишела немцами. Сперва прокатили танки с тонкими стволиками пушек. Из пушечек вырывалось узкое лезвие огня. Там быстро начался и закончился бой. Скорее всего, танки с ходу смяли заслон, потому что никаких задержек в движении не было. Следом, не замедляя хода, вываливались из-за бугра тягачи с пушками, катили длинные открытые грузовики, набитые солдатами.

— Сколько их, — выдавил Семен Ущеков. — У нас патронов не хватит.

Когда последний грузовик скрылся в лесу, солдаты зашевелились. Лица у всех стали серыми.

— Куда идут-то? — долетел до Ивана голос из соседнего окопчика.

— Должно, на Минск, — задумчиво проговорил Иван.

— Сзади немцы! Спереди немцы! Как воевать-то?

Иван отозвался не сразу.

— Может, у нас тактика такая? Заманить, а потом ударить?

— Почему-то, кроме нас, нигде такую тактику больше не выдумали!

— Наверное, земли много, — отозвался из окопа неизвестный солдат. — Попробуй так в Германии. Только попятился, уже и край! А у нас — эвона где край! Отселе не видать.

Те, что прокатились по дороге, были еще не все немцы. Явились и новые. Багряный шар заходящего солнца начал слепить глаза, когда на дальнем конце поля возникли едва видимые фигурки вражеских солдат. Против солнца они казались черными. Немцы шли через поле, в полный рост, не сгибаясь. Начавшийся автоматный треск не умолкал, разрастался, точно перед окопами щепиновского полка были еще другие солдаты. Иван подумал, что немцы совсем не боятся. И главное, не жалеют патронов. Когда солнечный луч перестал бить в глаза, стали видны красные линии автоматных очередей.

Скоро пули начали проноситься над головами затаившихся солдат или с мягким шипением гасли в бруствере. Наши тоже стали отвечать сперва одиночными выстрелами. Потом посыпались лихорадочно, вразнобой. Но немцы по-прежнему шли разомкнутой цепью через все поле, и никто из них не упал.

Когда под черными касками стали видны белые треугольники лиц, Иван дважды выстрелил и сам удивился истошному крику, с каким завертелись оба немца. Наши солдаты на Финской так никогда не кричали. Да и финны были молчаливее.

Ружейная пальба становилась все отчаянней, но это не остановило вражеские цепи. И не чувствовался наносимый выстрелами урон. Черные каски сделались зеленоватыми. Немцы перешли на бег. Иван примкнул штык и поставил ногу на приступочку, чтобы выпрыгнуть из окопа врукопашную. Но приказа не было. Вместо него с левого фланга ударил пулемет. В сумерках завиднелось длинное бьющее пламя, вылетавшее из ствола. Середина немецкой цепи сразу полегла. Остальные попятились. «Ну, давайте! Давайте!» — молча кричал Иван, приплясывая в окопе от нетерпения и готовясь кинуться в штыки. Немцев еще можно было догнать, а он все приплясывал, готовясь выпрыгнуть, когда вместо приказа «в атаку!» — эхом прокатился по окопам чей-то хриплый отчаянный крик:

— Танки!!!

Поднявшись выше над бруствером, Иван увидел белые кресты на иссиня-черной броне, пламя из тонких стволов. Стреляя на ходу по невидимой цели, танки прошли до середины поля, развернулись с лязгом и скрежетом и двинули на помощь отступающей пехоте. Открыли с ходу пальбу.

Пулемет на фланге замолк, перестало выскакивать длинное острое пламя. Близко разорвавшийся снаряд оглушил Ивана. Он не сполз на дно окопа и с тускнеющим сознанием видел, как беззвучно в разных местах взлетает земля, то растекающейся красноватой вспышкой в дыму, то черным столбом кверху.

Танки прошли над окопами. Ни одна граната не взорвалась. Их просто не было. Немецкая пехота опять поднялась. Но ее снова прижали к земле. Ожили наши пулеметчики. Танки не успели развернуться. Из леса по ним вдруг ударили пушки. Кто их там поставил? Когда успели? Один танк с подбитой гусеницей завертелся на месте, другой задымил. Остальные застопорились, начали, ворча, отползать.

К Ивану вернулся слух. Он различил глухой хлопок в небе и пронзительный режущий свист. Так рвется шрапнель. Пушки из леса били уже по пехоте.

Вторая атака немцев тоже захлебнулась, и тогда пошли наши.

— А-а!! — мощным гулом разлилось вокруг.

Полузадушенный, из окопа торчал Ущеков. Белый глаз, как у павшей лошади, был наставлен в небо.

— Прикройся! — крикнул Иван, пробегая.

Волосы на голове у Семена зашевелились, точно он соглашался. Но положения своего не изменил. Не смог.

После боя Иван его откопал.

* * *

Вечером перед сном Семка Ущеков отошел, отдышался. Начал хвастать:

— Сколько я патронов спалил, не счесть. Только три осталось.

— Попал? — поинтересовался Иван.

— А я почем знаю! Ты сколько стрельнул?

— Два раза.

— Это чего же? Это ты чего же? — начал Ущеков.

— Зато попал, — усмешливо произнес Иван и повалился на отсыревшую к вечеру траву. — Эх! День будет завтра хороший, — добавил он, сжав рукой несколько влажных стеблей.

— Ну, чего? Здесь будем стоять? Или дальше пойдем? — зацепил новую мыслишку Семен. Ему все время хотелось излить досаду на своего синевского соседа, заставить оправдываться. Он даже не мог объяснить своего чувства. От Иванова спокойствия Семена все время выворачивало, будто он сидел на ржавом гвозде.

— Как прикажут, — лениво отозвался Иван.

— Тебе все равно, что ль?

— Воевать надо, а не спрашивать.

Долгое время молчали. Но Ущеков никак не мог улечься и успокоиться. Мешал бугор.

— От Соньки писем жду, — сказал он мечтательно. — А щас подумал: в деревне-то, небось, адреса нашего не знают. Куда письма присылать? Болотами идем…

— Упремся — сообщим! — пообещал Иван.

Ущеков скатился с бугра и привстал.

— Слушай, а чего ты на Алтуховой Маруське не женился? — спросил он с таким выражением, будто мог это сам сделать в любой момент. — Она же тебе нравилась…

— Мне и Верка нравилась, — ответил, пробуждаясь, Иван.

— А эта? Городская? Когда ты ее подобрал, мы все смеялись.

— Она сама меня отставила.

От Семеновых вопросов сон окончательно улетучился. Иван сел, достал мешочек с махрой, насыпал на газетный квадратик, привычно ловко завернул и запалил огонька. Бойцы лежали вповалку, но мало кто спал. Сказывался напряг боя. А может, так же как Семена, бередили воспоминания. Рядом с Иваном маленький киргиз с симпатичным лицом натащил откуда-то веток и устроил себе пышную постель.

— Эй, Рустам! — позвал Иван. — Все у тебя получается. Ты, наверное, у себя в Киргизии счастливчиком был?

Рустам отозвался охотно, заулыбался. При свете месяца видно было, как заблестели в улыбке зубы.

— Я в детстве как сыр в масле катался. Потом поменялся с женой.

— Как это?

— Я ей отдал дом, пять комнат. А сам двух детей взял. Гуляй, говорю, много не нагуляешь.

— Так ты ее бросил?

— Нет, она меня. Но дети со мной. Так мы договорились. Я пустой остался, зато дочке три годика. И сыну полтора. Недавно она приходила.

— Жена бывшая?

— Да. Говорит, давай обратно сойдемся. Я отвечаю: что у тебя есть? Она говорит: ничего. Я говорю, дом ты прогуляла, без ничего осталась. А мое богатство — дети. И дом я построил шесть комнат. И жена у меня золотая. Зачем мне сходиться?

— Так ты женился?

— Да. Уйгурку взял. Сперва мне военкомат отсрочку давал. А как женился, они мне через полгода повестку. Как раз в апреле, двадцать третьего числа.

— Хорошую ты себе постель соорудил.

— Да…

— Па-а-дъем! Па-а-дъем! — глухо донеслось из темноты.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.