Глава двенадцатая Глазами народа, интеллигенции, толпы

Глава двенадцатая

Глазами народа, интеллигенции, толпы

В России назревала революция. Ей предшествовали крестьянские бунты типа пугачевских, военный путч декабристов, террористические акты народовольцев… Ее подготавливали революционеры духа – Пушкин, Гоголь, Салтыков-Щедрин, Толстой… Были у нее свои теоретики – Плеханов, Бакунин, Герцен, Каутский… И вот впервые появился человек, готовый осуществить революцию на практике, – умный, эрудированный, бескорыстный, решивший сделать свою самодержавную родину страной демократической и цивилизованной. Вряд ли, ступая на этот путь, он представлял себе все его сложности и трудности; как первопроходец, он не мог в чем-то не ошибаться, чего-то недоучитывать. Будучи человеком честолюбивым, он порой переоценивал возможности свои и искренне любимого им народа, недооценивал дикую мощь толпы, состоящей из люмпенов городов и деревень, не знал или забыл вещее высказывание философа Средневековья Эразма Роттердамского о том, что иногда побеждает не лучшая часть человечества, а большая, но тем не менее не пошел на поводу у толпы, которой овладевал призрак коммунизма, призрак утопического светлого будущего. Народ его поддержал, в первую очередь «крепкий мужик», трудолюбивый и мыслящий – что городской, что сельский, – воевавший с неприятелем не только по приказу, но и по зову души. Перелистаем кратко газеты того времени, письма, напечатанные в них, выражавшие истинный глас народа, данные без обширных комментариев.

Газета «Русское слово»: «Мне хотелось бы в настоящем письме выразить все чувства нашей солдатской благодарности тем, кто превращал солдата-раба в солдата-гражданина». Подпись: «Сашенька Попов, солдат 312 пехотного полка».

Отрывок из статьи в газете «Вперед» (18 апреля 1917 года): «Скажем большевику:…зачем преждевременно призывать к гражданской войне, где должна непременно пролиться пролетарская кровь. Спасибо, меньшевик! Ты ведешь нас по более правильной дороге, твои слова обдуманны и последовательны, а вам, товарищи Большевики, хотя и слушаем Вас, но мало верим, и идти по Вашей обледенелой дорожке не хотим, как бы в некоторых пунктах не оскользнуться». Подпись: «Группа мастеровых и рабочих Курского вокзала».

24 апреля 1917 года, отрывок из письма в орган печати РСДРП газету «Социал-демократ»: «Преклоняюсь перед задачами, поставленными РСДРП, признавая заслуги Советов по свержению царизма и контролю за Временным правительством, которое при этом условии пользуется полным доверием всех сознательных и мыслящих обществ, не могу оправдать направления Вашей газеты. Прочитывая ее ежедневно, убеждаюсь, что название „Социал“ присвоено несправедливо, так как все воззвания газеты не социалистичны, а анархичны и провокационны. Всех же вождей, лишенных здравого смысла, как „Ленин“, поместили бы в хорошую психиатрическую лечебницу, а безнадежных – в отделение неизлечимо больных; в противном случае Вы не друзья народа, народа и рабочих, а их враги и еще более вредные, чем монархисты, которых ловят и сажают в тюрьмы, а почему-то Вас держат на свободе. Вращаясь по специальности в самых разнообразных слоях пролетариата и всего общества и зная деятельность многих слоев плутократии, взываю ко всем социалистическим партиям, что народным массам необходим порядок, возможный только при их исключительном объединении в основных положениях, а все, что играет на слабых струнах многострадального русского народа, должно быть немедленно устранено и обезоружено, а по окончании войны отправлено в любимую им Германию в таком поезде, в каком Вильгельм прислал нам „Ленина“. Подпись: „Дочь бывшего дворового человека“.

Прочитав это письмо, нельзя не удивиться политическому чутью, разумности и откровенности ее автора, вышедшего из народа и неравнодушного к его судьбе. Когда Ленин говорил, что у него «каждая кухарка должна уметь управлять государством», то он спекулятивно и умышленно заблуждался, не каждая, а наделенная умом, истинно патриотичная, как автор этого письма. Вкусив плод свободы, многие люди поняли, что ее надо защищать в полной мере, не жалея ни сил, ни себя, поняли женщины, уравненные в правах с мужчинами. Для защиты завоеваний Временного правительства образовался женский батальон смерти. Увы, кроме фотографии, документы о нем не сохранились. Известно, что в него входили и женщины дворянского происхождения, даже княжеского, и офицерского сословия, и фабричные работницы… Судьба его была трагична. Окруженный и застигнутый врасплох, женский батальон был захвачен в плен красногвардейцами, женщины были зверски изнасилованы и сразу после этого расстреляны. Очевидец рассказывал, что по двое-трое мужчин бросались на сопротивлявшуюся женщину, срывали с нее военную форму, рвали нижнее белье и с дикими криками услаждали свою похоть. Александр Федорович был обескуражен случившимся, переживал гибель отважных русских женщин, присягу которых принимал и которыми гордился. Он собирался поставить им памятный знак, но события одно опаснее другого не позволили ему заняться этим. Противник любого междоусобного кровопролития, он считал убийство женщин особенно бесчеловечным. Его взгляды поддерживал народ, о чем ярко свидетельствует следующее письмо, где эта проблема высвечивается даже более глубоко, чем ее проводил в жизнь Керенский, вынужденный под давлением обстоятельств ввести смертную казнь на фронте.

«1 мая 1917 года. Действующая армия

Каждый православный солдат знает шестую Божью заповедь: «Не убий». А мы, православные воины, зная, что грех убивать, убиваем своего брата. Сами служители церкви Христовой нас поучают драться и говорят, что человек, который убивает на войне, против шестой заповеди не грешит, ибо он защищает свое отечество, свою родину, свою веру. У них выходит так же, как ящик с двумя днами у фокусника: если так не вышло, то перевернуть иначе – и выйдет. Опомнитесь, товарищи, ведь не будут за нас на Страшном Суде Божьем отвечать офицеры. Поэтому каждый православный воин не должен убивать, если он боится Бога. Мы, еще держась в окопах и не давая противнику вторгаться в наши пределы, не давая нарушать завоеванные нами свободы, должны требовать от Временного правительства скорейшего заключения мира. И поможет нам Господь всем воедино слиться!

5-й роты 10-го гренадерского полка младший унтер-офицер Василий Плинков».

Возможно, это было простым совпадением мыслей, но свое последнее обращение к народу, полное боли и тревоги за судьбу отечества, Керенский назвал словом из вышеприведенного письма – «Опомнитесь!». И мысль о заключении сепаратного мира с Германией не давала ему покоя. Верный союзническому договору, он оттягивал решение этого важнейшего вопроса. Мир мог выбить главный аргумент из рук большевиков в борьбе с Временным правительством и сохранить его власть. Александр Федорович в конце концов «опомнился», начал вести переговоры о мире, они, по его словам, были «близки к успеху», но что-то помешало довести их до конца. Возможно, интриги англичан, чем он и объяснял свою неудачу. В любом случае продолжение противостояния с Германией привело страну к потере свободы, к унизительному Брестскому миру. Александр Федорович, человек по натуре мягкий, наивно верящий в порядочность революционеров, даже большевиков, нацепивших на себя их личину, обещавших доверить решение важнейших проблем Учредительному собранию, наверное, был согласен с автором другого письма, по отношению к вождю большевиков, по крайней мере в судьбоносный для страны момент, о котором пойдет речь несколько позднее. Вот это письмо.

«12 мая 1917 года.

Господин редактор!

Я, солдат из действующей армии, несколько раз из газеты «Русское слово» читаю, что большинство солдат тыла, не сочувствуя мышлениям социалиста Ленина, советуют Временному правительству арестовать его. Большинство объясняют это тем, что проезд Ленина во время войны через Германию недопустим, а некоторые и тем, что видят в пропаганде Ленина вред Родине. Боритесь словом. Но зачем грубые выходки?

Солдат Никитин Алексей, 565 пехотного полка».

«18 мая 1917 года.

Прошу напечатать в вашей уважаемой газете «Социал-демократ» мое письмо.

Наша родина нуждается в деньгах, и нам приходится поэтому брать деньги у союзников, так как наш заем свободы проходит очень туго. В Кремле и дворцах находятся неисчислимые богатства Романовых, скопленные за 300 лет, и эти драгоценности можно продать теперь тем, кто нажился на войне. Мародерам некуда девать деньги, и они с удовольствием купят эти драгоценности. Потом, у Храма Христа Спасителя весь купол из чистого золота, это для чего? Для ворон и воробьев, но не для нас в трудное время, как теперь. Я думаю, что граждане будут вполне согласны со мною».

Подпись: «И. О. В.»

Керенский видел, что буксует объявленный Временным правительством заем свободы, ибо сама свобода для народа становилась призрачной, а толпе люмпенов изначально была не нужна. Александр Федорович, поборник неприкосновенности частной собственности – незыблемой основы любого цивилизованного общества, – не мог реквизировать и продать кому-либо исторические ценности России, собственность церкви. Вполне согласны с автором письма оказались граждане большевики. Они вообще разрушили храм, а потом для получения валюты стали продавать за границу художественные ценности; первым постановлением ЦК РКП(б) разрешалось продать три картины Рембрандта, потом продажи осуществлялись без обнародования.

Судя по письмам, полярность мнений в 1917 году была достаточно велика, чему, как одному из важнейших признаков свободной жизни, не препятствовало Временное правительство.

«19 июля 1917 года.

Ставропольская губерния, село Медвежье

Товарищи большевики. До этого времени вы видели одно насилие и смерть за смелость человеческой жизни, за желание демократии получить свою долю счастья на земле.

Но, товарищи, прием ваш для достижения своих прекрасных целей чрезвычайно прост: «Вынь да положь!» Но многие ли капиталисты согласятся вам все вынуть и положить? У ваших ног? А раз не найдутся такие, значит, их взять за горло? «Давай, подлец!» Не встали ли вы на путь глубоких противоречий? Вы говорите: «Долой войну, немцы нам братья», – и в то же время не прочь начать гражданскую войну. По моему, по деревенскому разумению, уж лучше бить немцев, чем свою братию, хотя бы и не согласную с Вами. Я знаю, что среди вас есть люди ученые, я не думаю, чтобы они отрицали закон революции. По всей Европе гремят пушки, грудами валяется растерзанное человеческое мясо, целые миллионы людей хотят схватить другие миллионы за горло и отнять у них все: и землю, и деньги, и свободу… а вам, большевикам и анархистам, кажется, что человечество созрело, что еще одно небольшое ваше усилие – и на земле установится мир и благоволение.

Допустим на время, что вы еще при жизни достигнете своих целей, а что дальше? Плод еще не созрел и окажется весьма кислым… а народ? Опять начнет потасовку, пока не осточертеет все и не скажет он в изнеможении какому-нибудь подлецу: «Надевай корону, бери в руки дубинку и дуй нас в хвост и гриву, и правого и виноватого». Ведь так уже было во Франции. Так-то, друга мои! Не человек творит жизнь, а сама жизнь создала человека и совершенствует его. А жизнь подчиняется мировым законам, и не нам с вами «идти против рожна».

Народный учитель П. Мащенко».

Для автора этого письма учителем является жизнь, мировая история. Современного человека, заторможенного почти что вековым единомыслием, не могут не поразить размышления свободных людей «из далекого семнадцатого года, далекого, но и близкого» по понятиям демократии, которые возвращаются в Россию.

«24 июня 1917 года. Действующая армия

Не откажите для солдата, уважаемый редактор «Русского слова», поместить мой стишок.

Из Сибири, из Урала,

С Волги матушки-реки,

Развернув свои знамена,

Немцев бить идут полки.

Застонали уж Тевтоны,

Даже дрогнула земля,

Что Российская свобода

Светлый путь себе нашла.

Страха в битве мы не знаем,

Не России ль мы сыны,

И с товарищем Керенским

Нам Вильгельмы не страшны!

Сочинил сибиряк

Петюшка Шалимов».

Это – выплеск души народной, тяга к самодеятельному творчеству. Федор Иванович Шаляпин вспоминал в мемуарах о благотворительных концертах для рабочих, сыгранных им в двухтысячеместном Киевском цирке, и не удивлялся, что зрители подпевали ему не только «Дубинушку», но и оперные арии. Керенский напевал арии из «Аиды», позднее – многие романсы Вертинского. Говорят, что Ленин любил слушать «Апассионату» Бетховена, это не миф ли, призванный обозначить культуру вождя большевиков, ходившего в кепке и державшего руки в карманах брюк. Точно известно, что любил он «творчество» пролетарского поэта Демьяна Бедного (Придворова), писавшего примитивные вирши, рассчитанные на самый низменный вкус. Даже выделил ему комнату в Кремле. Александр Федорович Керенский, отлученный от политики, стал издавать сначала в Берлине, а потом в Париже литературную газету, где, кстати, напечатал первое произведение Берберовой. Прозой в газете заведовал Марк Алданов, стихами – Владимир Ходасевич.

Одними из самых любимых писателей первого русского премьера-демократа были Иван Алексеевич Бунин – до конца жизни и Максим Горький – в период его неприятия большевиков, довольно краткий и прерываемый их успехами. «Начало февраля 1917 г., – писал Бунин о Горьком, – оппозиция все смелеет, носятся слухи об уступках правительства кадетам – Горький затевает с кадетами газету (у меня сохранилось его предложение поддержать ее). Апрель того же года – Горький во главе „Новой жизни“, и даже большевики смеются, – помню фразу одного: „Какой с божьей помощью оборот!..“ Горький, видя, что делишки Ленина крепки, кричит в своей газете: „Не сметь трогать Ленина!“ – но тут же, рядом, печатает свои „несвоевременные мысли“, где поругивает Ленина (на всякий случай)… Конец 1917 г. – большевики одерживают полную победу (настолько неожиданно блестящую, что „болван“ Луначарский бегает с разинутым ртом, всюду изливает свое удивление), – и „Новая жизнь“ делается уже почти официальным органом большевиков (с оттенком „оппозиции Его Величеству“), Горький пишет в ней буквально так: „Пора добить эту все еще шипящую гадину – Милюковых и прочих врагов народа, кадетов и кадетствующих господ!“ – и результаты складываются через два-три дня: „народ“ зверски убивает двух своих заклятых „врагов“ – Кокошкина и Шингарева… Февраль 1918 г., большевики зарвались в своей наглости перед немцами – и немцы поднимают руку, чтобы взять за шиворот эту „сволочь“ как следует. Горький пугается и пишет о Ленине и его присных (7 февраля 1918 г.): „Перед нами компания авантюристов, проходимцев, предателей родины и революции, бесчинствующих на вакантном троне Романовых…“ Осенью 1918 года покушение на Ленина, зверские избиения в Москве кого попало – Горький закатывает Ленину по поводу „чудесного спасения“: ведь никто пикнуть не смел по поводу этих массовых убийств – значит, „Ильич“ крепок… Затем убийство Урицкого. „Красная газета“ пишет: „В прошлую ночь мы убили за Урицкого ровно тысячу душ!“ – и Горький выступает на торжественном заседании петербургского „Цика“ с „пламенной“ речью в честь „рабоче-крестьянской власти“, а большевики на две недели развешивают по Петербургу плакаты: „Горький наш!“ – и ассигнуют ему миллионы на издание „Пантеона всемирной литературы“… Сотни интеллигентов стоят в очереди, продаваясь на работу в этом „Пантеоне“… Авансы текут рекой… Некоторые смущенно бормочут: „Только, знаете, как же я буду переводить Гёте – я немецкого языка не знаю…“ Никакого Пантеона и доселе нет… Есть только тот факт, что „интеллигенция работает с советской властью“, что „умственная жизнь в стране процветает“ и Горький на страже ее…»

В этом отрывке из «Записной книжки» Бунина наличествует масса слов, взятых в кавычки, то есть, по его мнению, не отвечающих реальности. В конце «Записной книжки» он приводит цитату из посмертного дневника Леонида Андреева, писателя истинного и принципиального, с которой я абсолютно согласен: «Вот еще Горький… Нужно составить целый обвинительный акт, чтобы доказать преступность Горького и степень его участия в разрушении и гибели России… Но кто за это возьмется? Не знают, забывают, пропускают… Но неужели Горький так и уйдет ненаказанным, неузнанным, „уважаемым“? Если это случится (а возможно, что случится) и Горький сух вылезет из воды – можно будет плюнуть в харю жизни!»

Взялся за это Иван Алексеевич Бунин… Но известно, что он двадцать лет находился в дружеских отношениях с Горьким, роман которого «Жизнь Клима Самгина» обогатил русскую литературу. Понятен гнев Бунина по отношению к талантливому писателю, изменившему революции и поддержавшему Октябрьский переворот. Иван Алексеевич, порой весьма резкий в своих оценках, не милует и Александра Федоровича Керенского в «Дневнике 1917–1918 гг.»: «Зашел в контору… взял „Раннее утро“. Прочел первый день московского совещания. Царские почести Керенскому, его речь – сильно, здорово, но что из этого выйдет? Опять хвастливое кресноречье, „я“, „я“ – и опять и направо и налево».

Это о попытках Керенского объединить все партии демократического толка. Со стороны они действительно кажутся странными, многим непонятными. Раздражает «хвастливое красноречье», постоянные «я», «я», а это не что иное, как желание утвердиться политиком, берущим лично на себя ответственность за предлагаемое и сделанное, за судьбу громадной страны. Чересчур явный до экстравагантности темперамент часто захлестывал Александра Федоровича и справедливо виделся мастеру слова излишним, впрочем, как и «царские почести» – результат исключительной популярности Керенского. В «Окаянных днях» Бунина, которые были напечатаны после 1917 года, есть своеобразная и точнейшая характеристика Ленина, который приехал в Петроград и поселился в доме еще недавно приближенной к царскому двору балерины Кшесинской, в доме, который ему «никогда не принадлежал», и мудрое предостережение Керенскому колоритной сценкой из сельской жизни: «Лето 1917 года. Сумерки, на улице возле избы кучка мужиков… речь идет о „бабушке русской революции“. Хозяин избы размеренно рассказывает: „Я про эту бабку давно слышу. Прозорливица, это правильно. За пятьдесят лет, говорят, все эти дела предсказала. Ну, только избавь Бог до чего страшна: толстая, сердитая, глазки маленькие, пронзительные, – я ее портрет в фельетоне видел. Сорок два года в остроге на цепи держали, а уморить не могли, ни днем, ни ночью не отходили, а не устерегли: в остроге и то ухитрилась миллион нажить. Теперь народ под свою власть скупает, землю сулит, на войну обещает не брать. А мне какая корысть под нее идти. Земля эта мне без надобности, я ее лучше в аренду сниму, потому что навозить ее мне все равно нечем, а в солдаты меня и так не возьмут, годы вышли…“ Кто-то белеющий в сумраке рубашкой, „краса и гордость русской революции“, как оказывается потом, дерзко вмешивается: „У нас такого провокатора в пять минут арестовали бы и расстреляли!“ Мужик возражает спокойно и твердо: „А ты хоть и матрос, а дурак… Какой же ты комиссар, когда от тебя девкам проходу нету, среди белого дня под подол лезешь?..“ Из-под горы идет толпа ребят с гармониями и балалайкой:

Мы ребята, ежики,

В голенищах ножики,

Любим выпить, закусить,

В пьяном виде пофорсить…

Думаю: «Нет, большевики-то поумнее господ Временного правительства! Они недаром все наглеют и наглеют. Они знают свою публику».

Пожалуй, популярность Керенского, вполне заслуженная, эйфория успеха затмевала для него «толпу ребят», за вдохновенными лицами своих единомышленников из народа не разглядел внимательно, не изучил серую, безликую толпу, жившую по своим законам стадности, в которой легко возбудить самые низменные инстинкты. Брось ей клич: «Грабь награбленное, оно будет твое», и толпа, опьяненная обещанием легкой наживы, сметет на своем пути все и всех.

Взор ее туп и страшен, как у хищного, дикого животного, она бессердечна и безумна, а если вооружена, то опаснее любого зверя, тем более когда ее дрессировщик хитер и коварен. Скажет: «Сковырнем Керенского!», «Первая пуля – Керенскому!» – сковырнут и пошлют пулю в лоб, как большевик Юровский царю.

Александр Федорович «обошел» толпу, не возглавил ее и не растворился в ее массе. Он пытался достучаться до сердца народа, неравнодушного к судьбе отечества.

В его личном архиве, хранящемся в библиотеке Гуверовского института, лежит весьма критическое письмо – крик души русской писательницы Павлы Тетюковой. История его появления там весьма любопытна. Письмо отправлено Керенскому в июле 1917 года. Получил ли он его тогда – неизвестно. К письму приложена объяснительная записка, под которой стоят инициалы «М. Б.» Возможно, ее автор – старый друг Керенского, бывший русский адвокат Василий (Базиль) Маклаков, очутившийся после Февральской революции во Франции. Возможно, кто-то другой. В любом случае – без согласия Александра Федоровича письмо не могло оказаться в его архиве. Вот эта записка, предваряющая письмо: «Занявшись разборкой архива русской писательницы Павлы Тетюковой, среди множества заметок, записей, статей я натолкнулся на конверт, пожелтевший от времени, с какими-то бумагами. Осторожно вынув несколько исписанных листов, тоже пожелтевших, я поразился, прочтя обращение на первой странице: „Министру Социалисту г. Керенскому“. История письма такова. Павла Тетюкова находилась в Петербурге, когда началась революция. Навидавшись всяких ужасов, она с трудом вырвалась из города на Сибирском экспрессе. Поезд повез ее по Восточно-Китайской железной дороге. Испытав ряд приключений (о них тоже есть записи), она добралась к себе на цементный завод на станции Заиграево, что между Иркутском и Читой. События угрожающе нарастали, и тогда Павла Тетюкова решила написать письмо Керенскому. Письмо ее было написано карандашом, и поэтому она обратилась с просьбой переписать его к служащему конторы завода, сыну одного из бывших ссыльных, Гришеньке Краевскому, обладавшему каллиграфическим почерком. (Гришенька, Петюшка… ласковое, нежное выражение имен в те времена, когда еще человек человеку не был объявлен другом, товарищем и братом. – В. С.) Ознакомившись с содержанием письма, он пришел в ужас: «Как, самому господину Керенскому? Нет, не могу. Если даже выгоните со службы, даже тогда не перепишу!» Его не выгнали. В городе Иркутске жил нотариус Александр Иванович Туманов, который вел дела завода и часто там бывал. Но и он категорически отказался помочь Тетюковой. Тогда она, не видя никакой другой возможности, хотя ее почерк был не всегда разборчив, старательно переписала письмо, от слова к слову пальчиком водя, и послала г. Керенскому. Теперь, значит, 52 года тому назад (в 1969 году – В. С.), я нахожу, что это письмо следовало бы придать гласности уже хотя бы потому, что, как я убежден, это ЕДИНСТВЕННАЯ РУССКАЯ ЖЕНЩИНА, решившая открыто и страстно стать в то смутное время на защиту своей родины. М. Б.».

«Министру Социалисту г. Керенскому.

Станция Заиграево, июль 1917 г.

Передо мною номер газеты, где черным по белому напечатано: «Министр Керенский обратился к Церетели с просьбой сохранить за собою один из портфелей».

Читаешь и недоумеваешь. В былые «скверные» времена до революции, читая о назначении лиц, ни по своему образованию, ни по наклонностям, ни по специальности не отвечающими данному назначению, разводили руками и думали: вот что значит своя рука – владыка. Приказ сверху – и неподготовленный человек садится на ответственный пост и губит дело. Ты должен молчать, а за протест тебя шпики потащат в тюрьму, даже не подслащенную, как ныне, геранями на окошечках, а министр останется на месте и будет чинить то же зло.

Наступила новая эра. Казалось, теперь все пойдет иначе. И первое министерство (правительство. – В. С.) давало на это надежды. Но как удар грома – приказ № 1 Совета рабочих и солдатских депутатов. (Приказ вышел за два дня до образования правительства. Керенский, как министр юстиции, утвердил его. – В. С.)

Никогда не задававшаяся целью осчастливить Россию, если бы я подписалась под такими приказом, то немедленно приказала бы себе отрубить руку, обрекшую сотни тысяч жизней на гибель и преступления. Нельзя было не знать, что вызовет этот приказ в темной массе. Всякий размышляющий человек должен был понимать, к чему он приведет в офицерской среде. Результаты налицо. Буря аплодисментов издавшему, сочинившему и санкционировавшему миллиарды плевков, оскорблений ни в чем не повинным офицерам всех рангов, заслуженным, раненым, имевшим за храбрость золотое оружие.

Второй шедевр – амнистия преступного элемента, свободный проезд этого элемента во всех классах по всей России. Опять десятки тысяч поджогов, убийств, грабежей. Опять напрасно загубленные тысячи людей, борющихся с этим преступным элементом, но… аплодисменты, аплодисменты и аплодисменты каторжников, убийц и бродяг по адресу «освободителя» (речь идет об амнистии всех политических заключенных, в том числе большевиков, среди которых действительно было немало убийц. К примеру, большевик Ермаков, расстрелявший царскую семью, был каторжником, сосланным в Сибирь за убийства и ограбления. – В. С.).

Великодушие по адресу Финляндии – и снова аплодисменты. Мир без аннексий и контрибуций – непротивление этому лозунгу. Уход Милюкова, Гучкова. Ваше великодушие – скатертью дорога, плакать или жалеть не будем. И затем рассовывание портфелей кому попало и как попало. Бегство армии. Ваше красноречие. Из трудности или каких-либо иных причин – дифирамбы по Вашему адресу с уверенностью, что Вы поднимете дух армии, двинете ее на врага своим красноречием. Вы двинули, но ту часть, которая гибла уже от приказа № 1, которые пошли бы и без Вашего красноречия. Я, женщина, видела в приказе № 1 только провокацию, могущую привести Россию к гибели. Как же просмотрели это Вы, люди, приготовившиеся к лепке новой России. Если я хочу вышивать какую-нибудь картину или лепить статую, то намечаю заранее тип, контуры, размеры. Иначе мои сотрудники: один вылепит торс Венеры, другой – ногу пигмея, третий – шлем римского гладиатора, четвертый даст в руки моей статуи букет хризантем, а пятый оденет в костюм от Пакена. К тому же я сама вылеплю ей голову Козимо Медичи. Это и будет та самая картина, план которой не был заранее намечен.

Ни один из вас не осмеливался перечить другому, какую бы несообразность ни проводил другой в жизнь. Вы боялись шатать друг друга, ибо вас уже шатал С. С. и Р. Д. Эта же боязнь заставила держать под спудом документы о Ленине, доставленные Переверзевым. Результаты налицо.

Разрушение железных дорог шло столь энергичным темпом, что мы теперь находимся если не на краю гибели, то уже в самой трясине. Нужна крепкая рука, которая могла бы заставить опомниться заблудшую овцу – мастерового, решившего, что весь мир для него.

Телеграммы срочные идут по 18 суток. Министерство почт и телеграфов, не имевшее до сих пор министра, никогда не приходило в такой упадок (министерства такого не было. Имеется в виду сфера почт и телеграфов. – В. С.). Церетели очень неглупый человек, идеалист, безусловно честный человек, хотя бы потому, что имел мужество осознать свои ошибки, прекрасный, зажигающий оратор и никакой министр. Там нужна вдумчивая канцелярская работа, а не полет фантазии. Зачем заставлять человека, владеющего кистью художника, колоть дрова. Результаты и тут налицо.

Министр иностранных дел… Но ведь, право, недостаточно говорить «пардон» и «мерси», чтобы получить основание быть этим министром (говорится о М. И. Терещенко, обладавшем прекрасными светскими манерами. – В. С.). Правда, иностранные державы почти прекратили с нами всякие отношения, и потому этот пробел не так заметен.

Бог простит, вероятно, министра Чернова за все то зло, которое он и Шингарев причинили России своими мудрыми распоряжениями, а главное – непротивлением злу (В. М. Чернов – министр земледелия Временного правительства второго состава, прозванный «мужицким» за ставку на «крепкого» мужика. А. И. Шингарев – предыдущий министр земледелия. – В. С.).

Уже середина июля, а пробужденная большевиками деревня Нееловка, крепко вцепившись в глотку деревни Гореловки, шаром катаются по окрестным помещичьим землям, боясь хоть пядь уступить друг другу, мешая и помещику сеять, и самим работать на своей земле. Будем пухнуть с голода, что уже теперь практикуется во многих местах. Еще один результат.

Смертную казнь возобновили, но когда?.. Когда сотни тысяч лучших сынов России были загублены безответственными солдатами в Кронштадте, Гельсингфорсе, Або и проч. и на всех фронтах, солдатами, стрелявшими в своих офицерах за честный призыв на борьбу (приказ № 1, не ты ли виновник этого?).

Так протекали Ваши счастливые дни среди аплодисментов, пока в них не ворвались жутким диссонансом звуки пулеметов на улицах Петрограда. Это было ответом на благородное непротивление злу – Ленинской пропаганде, которую культивировали власть имущие, как некий махровый платок. Пожали и плоды своих рук, защищавших всей силой власти Ленина – как бы кто его не обидел, не выселил из дворца Кшесинской.

Вы сами чуть не были арестованы, Чернов избит, и вдруг оказалось, что выгнанный за превышение власти ген. Корнилов (он осмелился вытребовать для охраны две роты без санкции С. С. и Р. Д.) был на сей раз слаб. Дело коснулось вас. Воспитанные по Вашей указке люди хотели арестовать Вас же. Вы бежали. Они вздули своего же собрата Чернова, буржуев-министров, увы, уже не существовало.

Еще фраза, характеризующая, как обстоит дело в армии. «Солдаты, расстреляв все патроны, отбивались штыками и камнями против пулеметов и пушек» – так гласит донесение в газете Изв. С. С. и Р. Д. А что думает военный министр?

Будьте милостивы к России, осознайте свою непригодность как министр и дайте ген. Корнилову возможность исправить испорченное четырьмя месяцами полной неразберихи. Отдайте Колчаку пост военного министра, ну, будьте милостивы к России, дайте ей возможность оправиться. Вы – человек даровитый, талантливый, Вы найдете, куда применить свое дарование, кроме военного и морского дела, вам незнакомого.

Ведь все здравомыслящие люди России с ужасом смотрят на дилетантов, играющих Россией, но боятся говорить, ибо за Вами власть, и, может быть, мне предстоит за это откровенное письмо любоваться геранями в облагороженной камере тюрьмы.

Но все равно, больше нет сил молчать. Чаша терпения переполнилась. Ведь наука ваша происходит на живом теле России и Ея населения. Закричат люди криком: дайте порядок, дайте возможность жить и дышать не только каторжникам и убийцам!.. Вам аплодировали, пока вы обещали и разрешали, но вот вы разрешили всё, больше ни давать, ни обещать нечего… и по Вашему адресу посыпались проклятия за обманутые мечты.

Павла Тетюкова».

Она была не единственной русской женщиной, столь беспощадно и «боевито» относящейся к Керенскому. Арестованный им, но избежавший суда бывший дворцовый комендант генерал Воейков с удовольствием замечает в мемуарах, что, когда Керенский делал доклад в Нью-Йорке, в театре «Сенчури», в присутствии 5000 человек, спустя тридцать лет после событий 1917 года, «к нему перед докладом приблизилась дама с букетом цветов в руках и нанесла оскорбление действием». Это, однако, не помешало неустрашимому Керенскому начать доклад. Еще ранее, во Франции, на одном из его многочисленных докладов на тему «Канун февраля» он сказал, что «не февраль развалил армию, на что раздался женский голос: „А приказ № 1!“ Ответом был истерический возглас лектора: „Вы ошибаетесь, мадам!“

Ошибочность этого приказа Александр Федорович признал и уже через неделю после его выхода с помощью Гучкова изымал, где было возможно. Урон революции приказ нанес значительный, но, конечно, не он один был причиной ее провала. А причин было несколько. Они выявятся и станут со временем понятны Александру Федоровичу. Таких яростных максималистских критиков, как Павла Тетюкова, у Керенского было немного. Пять тысяч (!) эмигрантов пришли на встречу с ним в театр «Сенчури», приветливо встретили и тепло проводили. Не мог он объяснить каждому своему критику, что Деникин, Корнилов и другие генералы были непримиримо настроены против роли Советов в управлении армией или, как Колчак, не могли найти с ними общий язык. Модель управления страной с участием Советов, по сути его детище, являла собой реальное участие широких слоев населения в деятельности правительства, которому Советы отдали все полномочия. Они мыслились «совещательным органом и сделали много полезного», как признавал Керенский, в том числе и в войне с Германией. Он не мог предположить, что они быстро большевизируются. И Ленина он не защищал, но относился к его действиям беспечно. Выжидал, когда он образумится, верил ему, что большевики дождутся выборов в Учредительное собрание, где будут решаться все вопросы государственного устройства. Он мечтал о создании коалиционного правительства, в которое войдут все партии России, войдут большевики и подчинятся решению большинства.

Это было его роковой ошибкой, но он строил Россию по образу и подобию самых цивилизованных стран мира, и к октябрю 1917 года в ней царила невиданная в Европе политическая свобода. Александр Федорович делал уступки кадетам, когда они, по некоторым пунктам несогласные с ним, отказались от участия в правительстве. В знак протеста даже вышел в отставку, но правительство не приняло ее, а кадетская партия, пожалуй самая влиятельная в то время, была достойно представлена в составе кабинета министров. Он считал, что создание коалиции всех демократических партий на тот момент было важнее того, кто лично из их представителей станет членом правительства. Предложили меньшевики Церетели, умного человека… Откажись он от его услуг – мог бы поссориться с меньшевиками, что было крайне нежелательно – меньшевики и эсеры составляли большинство в Советах. Эсеры по своим позициям были весьма близки к большевикам, и многие вскоре перешли на их сторону. Мог ли он предположить это? Вряд ли. Но по твердому убеждению оппонентов, должен был предвидеть все. Старался объять необъятное. Не получилось. И наступила разруха, голод, в стране, на руку большевикам, создавалась напряженная экономическая ситуация. Мог, ли он стать той сильной рукой, подавляющей завоевания демократии и устанавливающей порядок, близкий к монархическому? Наверное, нет. Ни по убеждению, ни по своему характеру. Он был за установление «госпорядка», но не при помощи диктатуры. Он рассчитывал на принятие народом своих принципов, и поначалу ему светила удача, когда правительство и народ были настроены на одну демократическую волну. Потом страну, как лодку, стали раскачивать внутренние разногласия в партиях, большевики с помощью немцев и вождь пролетариата Ленин, силу личности которого и коварство он недооценил…

Александр Федорович со временем поймет свои ошибки, и ему хватит мужества поместить в личный архив, пусть во многом путаное, хаотичное, обличающее его в том, что он совершил и чего не делал, письмо Павлы Тетюковой. Она, увы, как и многие соотечественники, была не готова к жизни в новой России. Слишком резок и быстр был скачок страны от многовековой монархии к незнакомой, по сути, демократии. Тем не менее Павла Тетюкова по своему разумению, но чистосердечно и страстно выступила в защиту родины. Судьба этой незаурядной писательницы неизвестна, но видится трагичной. По всей вероятности, Тетюкову смела толпа, как и многих других лучших представителей русской интеллигенции, как и властителя ее умов в феврале 1917-го – Александра Федоровича Керенского. Письмо Павлы Тетюковой стало документом истории России на июль того судьбоносного года…

Сохранилось немало документов, говорящих о поддержке Временного правительства миллионами россиян. Они остались верны ему. И солдаты и офицеры сражались за него, погибая в неравной борьбе. После Октябрьского переворота сотни тысяч человек покинули родину, не меньшее число влилось в ряды Доброволии. Генерал Деникин в своей политической программе в какой-то степени наследовал тенденции Временного правительства в отношении земельного вопроса, предложив крестьянам платить помещикам арендную плату за землю в размере одной пятой стоимости урожая. Оставшиеся на родине кадеты, эсеры, меньшевики, даже входящие в Советы рабочих и солдатских, а позднее – и крестьянских депутатов, даже сочувствующие им, были переправлены большевиками в тюрьмы и лагеря.

Молодой начинающий писатель Михаил Булгаков в новелле «Город-сад» точно отмечает конец «беспечального времени», обозначая его 1917 годом. Находясь в городе Владикавказе и работая там в подотделе искусств, он пишет несколько пьес, в том числе пьесу «Братья Турбины», уничтоженную им самим как несовершенное произведение. В местной газете «Коммунист» за 1919 год появилась разгромная рецензия на эту пьесу, по которой можно судить о взгляде Булгакова на людскую толпу. Послушаем электорат большевиков: «Мимо такой поверхностной обрисовки бытовых эпизодов из революционной весны 1905 года, мимо такой шаблонной мишуры фраз и психологически тусклых, словно манекены, уродливых революционеров мы прошли бы молча. Слишком плоски эти потуги домашней драматургии. Автор устами резонера в первом акте, в сценах у Алексея Турбина с усмешкой говорит о „черни“, о „черномазых“, о том, что царит искусство для толпы „разъяренных Митек и Ванек“. Мы решительно и резко отвечаем, что таких фраз никогда и ни за какими хитрыми масками не должно быть. И мы заявляем больше, что, если встретим такую подлую усмешку к „чумазым“ и „черни“ в самых гениальных страницах мирового творчества, мы их с яростью вырвем и искромсаем на клочья…»

Великий поэт Осип Мандельштам посвятил Александру Федоровичу прекрасные стихи, полученные им уже в Америке. Жаль все-таки, что письмо Павлы Тетюковой не нашло адресата в 1917-м, возможно – по причине плохой работы Министерства почт и телеграфов, на что она указывала. В этом письме она предостерегала премьера-председателя о грозной опасности для революции со стороны Ленина, о непонятной ей мягкости по отношению к нему. Своевременное и полезнейшее предупреждение, честное и открытое. В этом вопросе Павла Тетюкова была совершенно права.

Нет ничего удивительного в том, что с Керенским спорили некоторые интеллигенты, а почему бы и нет – он не был прокурором в последней инстанции, мог ошибаться и ошибался, но не в вопросах правовых, юридических. Другой писатель русского зарубежья, Иван Федорович Наживин, автор известной повести «Распутин», человек безусловно талантливый в своей художественной, не документальной прозе, попытался выявить юридические промахи Керенского, нафантазировав некоторые сценки, якобы имевшие место в его жизни. Встреча с плененным царем:

«Керенский. А вы знаете, полковник, мне удалось провести закон об отмене смертной казни, из-за которого мы столько воевали с вашим правительством. Это было очень нелегко, но это было нужно хотя бы из-за вас только…

Царь (удивленно). То есть как из-за меня?

Керенский (несколько смутившись). Ну… Вы же знаете, что не всегда революции заканчиваются для монархов благополучно.

Царь. Если вы это сделали только из-за меня, то это все же большая ошибка. Отмена смертной казни теперь окончательно уничтожит дисциплину в армии. Я скорее готов отдать свою жизнь в жертву, чем знать, что из-за меня будет нанесен непоправимый ущерб России».

Еще одна сценка. Встреча Керенского с одним из членов верховной следственной комиссии для расследования преступлений старого правительства, молодым реально мыслящим юристом:

«– Дела наши принимают довольно неожиданный поворот, Александр Федорович… – сказал тот, закуривая. – В главных чертах наша комиссия, можно сказать, свое дело закончила, но… – замялся он немного, – но результаты получились довольно неожиданные: никаких преступлений, о которых столько кричали в печати и Дума, не оказывается… Был, если хотите, недалекий и странный монарх, истеричная и чрезвычайно суеверная императрица, были глупость, невежество, легкомыслие их окружения – все, что вам угодно, но никакого германофильства, никакой измены, ни тайных радио – ничего не было. Мало того: не было никаких оргий, никакого разврата, о которых кричит улица и сейчас. Более всего обвиняли в этом Вырубову – вот, не угодно ли, медицинский акт, медицинский акт, подписанный целым рядом почтенных имен, из которого видно, что она – девственница…

– Но, позвольте… – поднял брови Александр Федорович. – Она же замужняя женщина…

– И тем не менее вот акт…

– И, кроме того, вы говорите о главных героях Думы. А окружение? – заметил Александр Федорович.

– То же самое: много глупости, много невежества, много нечистоплотности, карьеризма, но состава преступления нет. И даже в жизни самого Распутина против многого можно возразить с точки зрения этической, но с точки зрения криминальной он не уязвим… Таких широких, разгульных натур очень много… В конце концов мы мучали и мучаем совершенно невинных людей.

– Революция – не сладкий пирожок. Вы напрасно так волнуетесь. Впрочем, положение наше, говоря деликатно, довольно дурацкое, – соглашается Керенский.

– И даже очень… Единственный выход, который остается правительству и верховной комиссии, это делать вид, что следствие продолжается, и – молчать… Вы скажете, а арестованные? Надо как-нибудь выкручиваться… Отпустим их на поруки, что ли, а когда все эти впечатления сгладятся, скажем правду…

– Революция – не сладкий пирожок, – повторил Керенский.

– Мы утешались этим положением слишком часто и вот плоды…

Керенский – он был очень вымотан – удержал зевок.

– Ну, завтра мы обсудим все это вместе…

Вошел в огромную спальню свою – это была спальня Александра III».

Иван Наживин не упускает случая уколоть Керенского по бытовой линии. Писатель вправе допустить художественный вымысел, но при этом не должен уходить от фактического характера и поступков героя. Было известно, что Керенский не имел никакого отношения к убийству Распутина, поспешил в Царское Село, чтобы спасти Вырубову от гнева народа, видевшего в ней царскую прислужницу. Пока находился у власти, спасал царя и его семью от расправы с ними. А, увидев разложение армии, вернул на фронте закон о смертной казни. Намного интереснее и точнее мысли писателя о Керенском, как о представителе русской интеллигенции: «Керенский удивительно сочетал в себе все достоинства и все недостатки русской интеллигенции. Основной чертой и его, и ее характера, самым крупным их плюсом было то, что ни он, ни она не могли жить спокойно, зная, что где-то рядом страдают живые люди, что кому-то плохо, что где-то нарушена справедливость. Это было надо во что бы то ни стало устранить, потому что, не устранив неправды, нельзя жить. И они боролись, кипели, рисковали головами, превращали всю свою жизнь в сплошное мучение и иначе не могли, полные до краев сознания, что человек только тогда человек, когда он человечен. Она (интеллигенция) знала все, что в наше время может знать образованный человек, не знала только одного – человека. И не только не знала, но и не желала знать, и, когда жизнь показывала ей вместо придуманного человека настоящего, она отворачивалась и говорила, что это все не то, что исключение, что это недоразумение, что „человек – это звучит гордо“. Вся интеллигенция».

Здесь легко возразить Наживину – не вся. Иван Алексеевич Бунин, часто живя в деревне, хорошо разглядел этого примитивного человека и писал, что большевики лучше знают своего клиента, чем господа из Временного правительства. Может быть. Во всяком случае Керенский знал, много разъезжая по стране с адвокатской миссией, бывая в российской глубинке. Он надеялся достучаться, добраться до сердечных струн людей, разбудить в них самосознание. И тут прав Наживин: «Керенский непоколебимо верил в силу слова: стоит только сказать на митинге речь покрасноречивее и посердечнее, что стоит отпечатать несколько миллионов популярных брошюр, и дело будет в шляпе… Словом, еще несколько усилий, и серенький человек повседневности станет светлым и гордым гражданином вселенной». С этим выводом Наживина нельзя не согласиться, но не с утверждением, что «был Керенский, как и вся интеллигенция, бесхарактерен», он мог еще говорить о «крови и железе», но в жизни крови боялся, а с железом не знал, что делать». Не боялся он крови, а не хотел ее, не терпел насилия и отказывался применять его. Александр Федорович ужаснулся, когда в центре Москвы многотысячная толпа, будучи не в силах задержать его затканного красными розами автомобиля, восторженно шарахнулась перед ним на колени. «Рабы, несчастные рабы, как глубоко сидит в людях навязанное им в течение веков рабство», – побледнел Керенский. Писатель Наживин по поводу этого случая заметил: «Шарахнуться на колени гражданам свободнейшей в мире республики, видимо стоило недорого, ну а умирать за свободнейшую в мире республику, не успев даже насладиться ее благами, – дело совсем другое».

Это происходило на четвертый год бескомпромиссной жестокой войны. И Керенский призывал измученный войною народ к защите республики. Действовал не силой, не принуждением, а словом. Иначе не хотел и не мог.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.