Глава 20. НЕОБЫЧНАЯ СЦЕНА

Глава 20. НЕОБЫЧНАЯ СЦЕНА

Изо всех затаивших дыхание зевак, ставших свидетелями этой сцены, самым заинтересованным зрителем был никто иной, как могучий Обмылок. С Баттриками он был знаком несколько лучше, чем все остальные обитатели поселка. Откровенно говоря, ведь именно из-за них ему пришлось провести больше пяти месяцев прикованным к постели. Этот вынужденный отдых делился на два периода, практически равных друг другу по продолжительности. Потому что едва оправившись после первого столкновения, во время которого Обмылок был буквально изрешечен пулями, он незамедлительно попытался повторно выяснить отношения с Баттриками. Самым удивительным во всей этой истории является то, что и во второй раз его тоже не убили. Приглашенный к раненному врач объявил, что жить ему осталось час, от силы пять. Прошел день, но Обмылок не умер. Та же необъяснимая живучесть, скрытая где-то в глубинах его огромного тела, позволила ему прожить ещё день, и тогда, наисходе вторых суток, доктор задумчиво изрек, с сомнением покачав головой:

— Этому парню было отмеряно десять жизней, и все десять он пустил коту под хвост, но раз уж он по всей видимости не собирается умирать, то придется его лечить, как если бы он шел на поправку. Для начала покормите его. Дайте что-нибудь из того, что обычно едят ваши люди.

Эта пища воистину творила чудеса. Сколько бы пуль не угодило в него, раны эти никоим образом не сказались на его желудке, и всего за неделю он вполне оправился от болезни, так что жизнь его была уже вне опасности. За месяц перестали кровоточить и затянулись ужасные раны, на месте которых теперь остались лишь пунцовые рубцы. Вскоре он снова поднялся на ноги и быстро набирался сил, возвращаясь к прежней жизни. Восторгам доктора пришел конец. Он заявил, что Обмылок был просто ошибкой природы, её шагом назад, к первобытному человеку.

Но после своей второй стычки с Баттриками и последовавшего вслед за этим второго долгого лежания в постели, Обмылок все же стал благоразумнее. Он лютой ненавистью ненавидел обоих братьев, но понимал, что ради собственного же блага не стоит давать волю эмоциям. Было куда более безопасней держаться подальше, относясь к ним с вынужденной терпимостью. Братья напоминали ему двуликого бога войны, смотревшего в двух направлениях одновременно и поэтому застрахованного от нападения и спереди, и сзади.

Он бы не убоялся выйти против каждого из них, взятого поодиночке, зная, что по ловкости обращения с оружием не уступает ни одному из братьев. В меткости ему тоже было не отказать. Если же вести речь о рукопашной схватке, то здесь он мог в одиночку выйти против десятка таких, как Баттрики, и со всего маху бить их лбами друг о друга, ни секунды не сомневаясь в собственном превосходстве. Ибо самомнение у Обмылка было столь высоко, что сам себе он казался почти божественным.

Однако со всей своей верой в собственные силы, к Баттрикам он все же относился с благоговейным страхом. Они заметно отличались от большинства людей, с кем ему когда-либо приходилось иметь дело. Он чувствовал, что они непобедимы. К чести братьев надо заметить, что они редко или никогда не сражались в одиночку. Они везде были вместе; вместе думали; вместе действовали. В то время, как один оглядывал простиравшиеся впереди дали, взгляд второго был неизменно обращен назад, чтобы вовремя заметить любую опасность, которая могла угрожать им с тыла.

Но вот теперь все же выискался человек, который посмел подойти к хижине Баттриков, из которой они так часто вырывались, подобно зловещим божествам, и обрушивались на поселок, чиня расправу над врагами толстого Джарвина. Этот же храбрец осмелился подойти к их двери и бросил им вызов, пригрозив, что они будут иметь дело с ним — с каким-то убогим калекой! И братья не вышли к нему!

Обмылок первым нарушил затянувшееся молчание.

— Куда уж ему стреляться с ними. Баттрики только на это и рассчитывают!

Повар искоса взглянул на него, а затем сказал:

— Слушай, Обмылок, а не может так быть, что эти двое просто боятся этого парня?

Обмылок оглянулся, и его шарообразная голова безо всякого труда, как-то очень по-птичьи, повернулась на толстой шее так, что он смотрел почти прямо себе за спину.

— Это ты мне это говоришь? Меня они что, испугались?

Повар благоразумно промолчал, а Обмылок, как ни в чем не бывало продолжал развивать свою мысль:

— А разве на всем свете найдется второй такой, как я?

Повар ничего не ответил.

— Разве найдется такой человек, — продолжал втолковывать Обмылок с навязчивой откровенностью человека, желающего быть понятым, — кто смог бы выстоять против меня хотя бы минуту?

— Нет, — сказал повар. — Только не в рукопашной. Я хорошо помню, что случилось с верзилой Поллаком, когда он объявился здесь специально для того, чтобы набить тебе морду.

Здесь Обмылок позволил себе улыбнуться. Эта гримаса перерезала его лицо ровно пополам, обнажив два ряда огромных, острых зубов.

— Рукопашная — это одно дело, — сказал Обмылок, — но видел ли ты хоть кого-нибудь, кто осмелился бы выйти против меня с оружием в руках — будь то винтовка, револьвер, нож или любое другое оружие, да хоть кузнечная кувалда?

Повар задумчиво нахмурился.

— Значит, с кузнечной кувалдой…, — задумчиво проговорил он. — Нет, Обмылок, лично я не знаю никого, кто бы когда-либо отважился связаться с тобой. Кроме Баттриков.

— Не имеет никакого значения, сколько их может быть — один, двое, трое, четверо, — сказал мулат, — любой ораве всегда недоставало народу, чтобы одолеть меня. И уж, во всяком случае, один на один со мной ещё никому не удавалось справиться. И двое на одного тоже. Так почему же тогда босс не берет меня к себе в охранники? Почему, я тебя спрашиваю?

— Может быть, потому что ты слишком громко храпишь?

— Нет, просто потому что он терпеть не может черномазых. А я ведь черномазый. Ты знаешь об этом?

— Правда? — с деланным удивлением откликнулся повар.

— Да, черт возьми, — страстно подтвердил Обмылок, — я черномазый и очень горжусь этим. Я негр, и хочу, чтобы весь мир знал, кто я такой есть, не взирая на белый цвет моей рожи! — и он ткнул толстым пальцем, указывая на свою желтую кожу.

Повар не улыбнулся. Ведь не стал бы он, в самом деле, смеяться над привидением или тигром, в лапах которого ему, не приведи Господь, ненароком довелось бы оказаться. Он просто кивнул с самым серьезным видом.

— Вот оно, значит, как бывает, Обмылок, — сказал он, — а я сам никогда бы не додумался!

И только когда Обмылок отвернулся, чтобы в очередной раз взглянуть на дверь хижины Баттриков и убедиться, что она все ещё закрыта, лишь тогда повар позволил себе ухмыльнуться и подмигнуть соседу рядом.

Сосед же остался стоять с каменным лицом и даже не обменялся с ним многозначительным, знающим взглядом, находясь практически в поле зрения негра и не отваживаясь идти на такой риск, ибо характер Обмылка был ещё более непредсказуем и взрывоопасен, чем нитроглицерин в закупоренной бутылке, выставленной на мороз.

— Нет, — сказал Обмылок, снова оборачиваясь к повару, — все дело в том, что босс ненавидит черномазых. Но почему? Почему, я тебя спрашиваю? Потому что он сам не достоин их, вот почему! Точно, сэр, так оно и есть! Он их не достоин! Взять, к примеру, хотя бы то, как он ненавидит меня. Я просто-таки сам себе подчас удивляюсь, как это я до сих пор не свернул ему шею!

— С чего ты взял, что он тебя ненавидит?

— Да взять хотя бы то, как он обращается со мной. Для чего я ему нужен? Чтобы выполнять всю самую грязную работу. Правда, платит он мне хорошо. Не буду врать, платит неплохо. Я беру эти деньги и делаю за него всю грязную работу, а он лишь сидит и радуется и, небось, говорит себе: «Ха-ха! Пусть теперь черномазый помучается!»

— А что ты имеешь в виду под «грязной работой»? — поинтересовался повар.

— Если он задумал что-то купить, то ему надо раздобыть это подешевле. И, как ты думаешь, кого он посылает для этого? Если могу, я это покупаю, но если же нельзя купить, приходится красть. Потому что я никогда не посмею вернуться назад с пустыми руками. Иначе здесь поднялся бы такой крик, и никакая сила не смогла бы заткнуть ему рот!

— Слушай, Обмылок, так почему же ты тогда не бросишь его и не уедешь отсюда?

— Потому что я жду своего шанса, и это единственная причина на всем делом свете, которая удерживает меня здесь, можешь не сомневаться!

— Что ж, дело твое, Обмылок. Мне понятны твои чувства по отношению к нему, но только что же удерживает тебя от того, что осуществить задуманное? Ведь ты же находишься рядом с ним большую часть времени!

Мулат бросил сердитый взгляд через плечо.

— Тогда скажи мне, отчего же это никто другой не пытается прибить эту гадину — а ведь, полагаю, и здесь, в поселке, полно таких, кто с удовольствием вышибли бы из него душу, чтобы он упал и уже никогда больше не поднялся, а?

— Конечно, — не задумываясь, согласился повар. — И я один из них, будь он проклят!

— Так что же тебе мешает? Что удерживало тебя на протяжение всего этого времени?

— Баттрики, — признался повар.

— Вот и меня тоже! — сказал Обмылок, нервно потирая руки. — Но теперь, похоже, старая скотина совсем выжила из ума, если пытается избавиться от Баттриков. Зачем? Ради того, что бы быть растерзанным нами? Это ты можешь мне объяснить?

Повар покачал головой.

— Этого не знает никто из нас, — сказал он. — И все-таки странно это все как-то… Тебе так не кажется, а, Обмылок?

— Странно? — переспросил Обмылок. — Сынок, Баттрики выйдут на улицу и сожрут этого придурка с потрохами, вот увидишь!

— Ой ли? — усомнился повар. — Тогда может быть ты объяснишь и вот это?! Если сможешь!

Дверь хижины Баттриков распахнулась, и на пороге возник верзила Левша, но вот только, похоже, на сей раз воевать он ни с кем не собирался. Через плечо у него был перекинут огромный мешок, а в другой руке он держал суму из жесткой холстины с завернутой в неё винтовкой.

Он вышел на веранду.

— Ну что? — сказал повар.

— Это трюк! — выдохнул мулат. — Левша просто выманивает несчастного придурка из дома, после чего Дэн налетит на него и… Бог ты мой! О, нет!

Вслед за Левшой в дверях появился и второй из братьев, Дэн, точно так же и Левша сгибавшийся под тяжестью своей ноши, состоявшей из мешка с пожитками.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.