XL Хватка турок становится жестче

XL

Хватка турок становится жестче

Далекий Хорасан вновь дает о себе знать. Мы помним, что во времена правления Мамуна выделился и приобрел значительное влияние способный военачальник — Тахир, сумевший привлечь на свою сторону большинство жителей этого важного края. Его потомки от этого только выиграли, и хотя номинально они продолжали оставаться под властью халифов, на самом деле ими была основана и начала править собственная династия, династия Тахиридов (или Тахиритов).

Во время царствования Мотаваккела выдвинулась еще одна семья — Саффариды, что в переводе означало «делающие чайники», или медники, поскольку отец основателя этого клана занимался сим полезным ремеслом, да и сам он начинал именно с этого ремесла. Звали его Якубом, он был благороден, великодушен и храбр. Оставив мастерскую, производившую чайники, где тут же чинили и лудили прохудившуюся медную посуду, Якуб встал во главе шайки отчаянных людей и принялся оружием пробивать себе дорогу в жизни. В те времена бранный труд считался делом благородным, и подобное отношение сохранится еще многие века. Якуб (в 849 г.) сумел отбить у Тахиридов часть их владений, что несказанно обрадовало тех, кого он завоевал. Некоторое время спустя он сделался их правителем. Так была основана династия Саффаридов. Когда, во время правления Мотаза, халифат переживал не лучшие времена, Якуб в 867 году сумел отхватить у Тахиридов еще кусок Хорасана, и тогда его сюзеренитет был признан даже за пределами захваченных им провинций. В 873 году он прихватил у Тахиридов недостающую часть, и тем самым положил конец династии, просуществовавшей до него почти полвека.

В разгар этих событий халиф Мотади пал от руки убийцы. Власть перешла к Мотамеду, причем могущественные «делатели халифов» из числа турецких наемников, не пожелали бы лучшей кандидатуры: то был полнейший нуль, по крайней мере в вопросах общественной значимости. Мотамеда описывают как человека обходительного, любившего пиры и развлечения, утонченное общество. Он поощрял литературу и литераторов и немало поспособствовал распространению всевозможных легковесных произведений, модных при его дворе. Он допустил, чтобы Якуб отнял у халифата Хорасан — провинция навсегда вышла из состава халифата. Однако когда возникла угроза Багдаду, Мотамед послал против Якуба войско. Армии встретились неподалеку от Васита, и Якуб потерпел поражение. Он вскоре умер, однако на его место встал его брат Амр, который заключил с халифом договор, согласно которому провинции, завоеванные Якубом, доставались ему.[103] Таким образом, халиф утратил, а Саффариды приобрели Систан, Фарсистан, Хорасан и другие провинции. А впереди его ждали еще большие потери.

Проследим, как развивалась очередная катастрофа — до самых дней Мамуна, тех золотых дней, когда после блистательного празднования бракосочетания суверена весь честной мир ожидал, казалось бы, только неземной радости и пышных торжеств. Однако торжество обернулось мрачным пророчеством недалекого и трагического конца. Во время этого царствования отпущенный на свободу раб по имени Тулун имел честь выполнить некоторые важные поручения своего соверена, после чего милости халифа не иссякли, так что когда родившийся в 835 году сын Тулуна Ахмед достиг достаточного для признания его правового статуса возраста, его назначили наместником в Египте. Он видел, что халиф дряхл и, как Якуб, подумал, что при помощи небольшого военного предприятия сумел бы захватить побольше власти для себя и своих потомков. А в те времена большинство мужчин жаждало пристроить своих детей, после того как налаживалась их собственная жизнь. Начиная с 873 года, когда он навел порядок во вверенной ему провинции, он уже вынашивал план одного смелого предприятия, и года за три он подготовил начало выступления, поскольку к тому времени стал уже полновластным хозяином Египта. Со своим войском он вторгся в Сирию, взял Дамаск, Хомс, Киннесрин, Антиохию и не останавливался, пока не достиг Тарсуса. И остановиться его вынудила измена в собственном лагере, спровоцированная командующим войсками халифа и его собственным братом, Мо- вафеком, которого прочили в наследники. Некоторые города, которые он занял, были вновь отбиты Ахмедом, но закончить начатое он все же не успел — смерть взяла над ним верх (примерно в 883 г.). На этом, правда, расчленение халифата не закончилось; династия Тулунидов также не прекратила своего существования, ибо захваченными территориями она владела еще примерно два десятка лет.[104]

Мотамед умер в Багдаде в 892 году, а его брат Мовафек — незадолго до него, так что преемником стать, как того желал халиф, ему было не суждено. Халифом стал Мотадед, сын Мовафека. Этот принц симпатизировал Алидам и по этой причине пользовался небольшим вниманием со стороны историков своей страны, поскольку в то время, как, впрочем, и сейчас, Алиды (или шииты) образуют всего лишь небольшую фракцию последователей пророка.[105] Принципом пророка, как мы помним, было то, что он требовал: либо все принимают веру так, как он учил, либо они платят дань в казну сарацин. Действуя в этом духе, Мотадед признал независимость тулунидов, но лишь после того, как получил от них основательную плату.

Мотадед, кроме того, нашел время, чтобы присмотреться к Саффаридам, и, помня, как они победили соперника халифа в Хорасане, почувствовал, что в один прекрасный день они и с ним захотят померяться силой. Тогда он заключил альянс с Исмаилом Самани, быстро возвысившимся воином, начавшим утверждение монархии в Трансоксании, землях, лежащих по правую сторону Амударьи, со столицей в Бухаре. Исмаил был чрезвычайно рад принять участие в войне со своим возвысившимся соседом и очень скоро выступил в сторону Хорасана во главе большой армии. Амр был достаточно прозорливым, чтобы не ждать подхода вражеского войска. Он пересек пограничную линию и дал сражение. Но в самый напряженный момент жеребец, на котором ехал Амр, испугался, закусил удила и метнулся в гущу врагов, унося на спине оцепеневшего седока. Эта оплошность, такая случайная и такая нелепая, позволила Исмаилу одержать скорую, но такую бесславную победу (898 г.).

В день этой победы Амр сидел под надежной охраной в своем шатре и, как рассказывают, приказал прислуге приготовить еду. Единственной кухонной принадлежностью, оказавшейся под рукой, было ведро, в котором лошадям подавалось зеро, размоченное в воде. Ведро на гнутой палке было повешено над огнем. В этот момент мимо пробегала голодная собачонка, которая сунула голову в ведро, чтобы выхватить из воды кусок мяса, но, почувствовав тепло, тут же отпрянула. К несчастью, неловкое движение сбило ведро с деревянной опоры, и оно наделось на голову собаки, а дужка ведра оказалась у нее на шее. Псина в ужасе убежала, а военачальник стал смеяться так громко, что охрана и прислуга сбежалась к шатру как по тревоге. Амр сказал, что ему только что пришло в голову: интендант с утра не сумел распорядиться сотней верблюдов, чтобы захватить кухонную посуду для главы Саффаридов, так что в обед хватило одной-единственной дворняжки, чтобы унести весь инвентарь, предназначавшийся для трапезы командующего.[106] Со смертью Амра (901 г.) династия прекратила существование, хотя номинально он передал власть своему внуку, Тахиру ибн-Мухаммеду.

Смерть Амра и падение Саффаридов не позволили установить мир, ибо Исмаил, бывший помощником халифа, увидел слабость мусульман и вознамерился составить им оппозицию, как мы вскоре сможем убедиться. А тем временем Мотадед умер, оставив трон своему сыну Муктафи в 902 году. Муктафи являл собой такого суверена, кто, при определенных обстоятельствах, мог бы приумножить славу халифата. Однако в тот момент все, казалось бы, работало против него. Халифу не только пришлось вести непрерывные войны против внешних врагов, но и его собственные владения разрывались от разноголосицы мнений многочисленных группировок, которые изо всех сил старались ниспровергнуть в стране верховную власть, лелея преступную надежду возвыситься самим. В числе самых неугомонных интриганов были конечно же турецкие телохранители, которые приобретали все большее и большее могущество, и вот уже приготовились обезглавить само государство.

Когда Муктафи пришел к власти, он обнаружил, что владения Исмаила простираются дальше Тихона (или Окса, т. е. Амударьи. — Примет, пер.), дальше Туркестана, и от границ Хорасана к пределам «Катая», или Китая. Когда Саффариды были убраны с его пути, он прибавил к этим обширным землям и Хорасан, захватил солидный кусок Персии и таким образом утвердил новую династию Саманидов, правителей, чье противостояние халифу действовало на него, как шип, вонзившийся в тело.[107] Карматы в свою очередь тоже способны были нанести громадный урон, и вскоре возникла насущная необходимость послать в Сирию войска, чтобы подавить кровавые вспышки убийств и грабежей. Военачальник, который первым осуществил это предприятие, был вначале разбит, но его регулярные войска рано или поздно справились с фанатиками; но, хотя он сурово расправился с ними, вспышки ярости продолжали то и дело возникать, с каждым разом разгораясь все сильнее. Но теперь вся их энергия направлялась против мекканских караванов. Сообщалось, что двадцать тысяч паломников было истреблено в пустыне на их праведном пути к святыням пророка. Вряд ли халиф мог считать себя слишком уязвленным такого рода нападениями и вылазками, поскольку преступления карматов мало отличались от аналогичных вылазок самих халифов, которые точно так же поступали с караванами, с тех еще времен, когда меч был впервые обнажен. Однако нападения карматов на караваны взбудоражили всю Аравию, и силой всеобщего возмущения они были сметены, после чего обеспокоенный Муктафи смог наконец передохнуть.

Халиф вовсе не обольщался идеей, будто бы мир и спокойствие — нормальное состояние дел в его державе, и как только он освободился от этих нечестивцев из пустыни, ему пришлось снаряжать армию для начала кампании против тех самых Тулунидов, что отхватили его египетские владения. В этом своем начинании он преуспел, и династия Тулунидов была свергнута, все ее вожди перебиты, а египетские провинции были возвращены халифату (около 907 г.). На этом счастливом событии смерть настигла Муктафи, и скипетр перешел в 908 году к его брату Муктадиру, мальчику тринадцати лет.

Для исламского мира пребывание на троне отрока в столь нежном возрасте было чем-то новым. Возможность совершить очередной переворот была слишком соблазнительна, чтобы позволить ее упустить. Очень скоро образовалась сильная партия, противопоставленная юному принцу, и ее члены принесли клятву Абдалле ибн-Мутазу. Абдалла послал Муктадиру оскорбительную записку с требованием не покидать дворца и сидеть дома «с матерью и ее прислужницами», а сам тем временем распорядился, чтобы капитан его стражи захватил дворец, не рассчитывая встретить сопротивление. Но он ошибся. Приближенные халифа были готовы дать отпор любому нападению, и когда капитан стражи, посланный Абдаллой, приступил к выполнению полученных им приказов, его встретил дождь стрел. Последовала яростная перестрелка, Абдалла пустился в бегство, но был схвачен и умерщвлен, а исполнители разогнаны.

Легко допустить, что из этих двоих претендентов на власть в халифате Абдалла подошел бы лучше: он был зрел годами, прославлен в деле, отличался известной мудростью и любовью к справедливости. Муктадир, с другой стороны, был игрушкой в руках своих евнухов и жен, и на агонию своей страны, невзгоды которой день ото дня росли, он взирал без малейшего интереса и сочувствия. Он был не в состоянии поддерживать порядок в своем государстве, да и в собственном дворце тоже. И хотя на троне он находился долгое время, история его правления изобилует фактами измены целых городов и провинций, мятежей доблестных военачальников, наводивших на него трепет, когда он пытался хотя бы подумать о состоянии дел в стране. Злоупотребление им общественными деньгами было скандальным, даже для той эпохи вседозволенности! Говорят, что Муктадир бросил на ветер больше денег, чем великий Харун мог скопить за всю свою жизнь.

Как раз во время этого царствования, в 909 году, взбунтовались так называемые Фатимиды, которые выдавали себя за потомков Али. Правда, когда одного из халифов этой линии спросили, к какой ветви он принадлежит, тот положил руку на обнаженный ятаган и сказал: «Вот основатель моей династии!» После чего он швырнул горсть золотых монет своим солдатам и воскликнул: «А это моя генеалогия!»[108]

Общеизвестно, что Мухаммед объявил Али — хотя записи в Коране об этом не существует, — что в будущем когда-то должен появиться некий Махди, посланец Аллаха, и он будет из рода Али. Ему суждено вернуть миру правду — это своего рода спаситель. Имя Махди прозвучало в истории около 685 года, во время царствования Абд-эль-Мелика, когда свой дерзкий выпад против халифа совершил Моктар, потерпевший сокрушительное поражение. С того времени мысль о приходе Махди продолжала распространяться, пока не укоренилась в Персии, Африке, Турции, Египте, а в наше время и в Судане, где она связана со смертью Горгоны, «этого последнего персонажа пуританского христианства, казалось, сошедшего со страниц произведений Мильтона в суетный мир 19 столетия», — тот самый персонаж, чудовище, что является своим убийцам-берберам вместо Антихриста, которому суждено быть поверженным рукою Махди.[109] Словно в знак протеста против ожиданий Алидов, Мансур дает своему сыну имя Махди.

Обейдалла принадлежал к этой семье, давшей новый импульс фанатическому устремлению ее членов завоевать их права, как они сами понимали их. Он вновь огласил пророчество, что Мухаммед должен явиться в обличье своего потомка, который придет через триста лет после собственной смерти. Приняв титул Махди, покорил Аглабидов и другие племена, которые восставали против халифа, и вскоре стал хозяином африканских владений, от Египта до Атлантики. Он основал столицу Махади, в ста милях южнее Туниса, на месте развалин римского города и не так далеко от Каирвана, к тому времени принадлежавшего Аглабидам уже свыше столетия. Обейдалла безнаказанно разорял побережье Италии и Сицилии, однако в своих попытках вторгнуться в Египет терпел одну неудачу за другой.

Константин VII Порфирогенет (Багрянородный), юный император семи лет, взошел на престол в Константинополе в 911 году. Его мать, Зоя, оказывала на него существенное влияние. Византийские войска были направлены в Малую Азию, где ими был совершен ряд нападений карательного характера. Впоследствии они продвинулись до самой Месопотамии, откуда большое число пленных было благополучно доставлено в Константинополь. Но вторжение со стороны Болгарии причинило Зое столько тревог, что она отправила двоих послов ко двору Муктадира, чтобы вести переговоры об обмене пленными.

Гости из Константинополя привезли множество дорогих подарков от своей госпожи, и халиф вознамерился ослепить их демонстрацией своего величия, надеясь, что показанное превзойдет все то, что послам доводилось видеть раньше. Им не позволили посетить лично его самого, и их принимал визирь, аудиенция которого происходила во дворце, утопавшем в садах. Аллеи и дворики, как описывали очевидцы, были запружены придворными и солдатами, из окон свисали бесценные ковры. Когда чужестранцы явились в церемониальный зал, чтобы договориться о встрече с халифом, и увидели визиря, тот сидел в окружении царедворцев высшего ранга, которые стояли не по правую и по левую руку от него, а за его спиной.

В назначенный для более важной аудиенции день коридоры, аллеи, дворы, улицы и переулки были заполнены людьми в полном вооружении. Все покои дворца были обставлены самой роскошной мебелью, выполненной восточными мастерами. Подходы ко дворцу охранялись 160 тысячами солдатами в парадном строю. За ними были построены 7 тысяч прислужников и главных евнухов, 4 тысячи белокожих и 3 тысячи чернокожих, наряженных в шелка, с поясами, расшитыми драгоценными камнями. А на волнах Тигра покачивались многочисленные лодочки и корабли всех форм и расцветок, роскошно убранных.

Два посла были допущены сначала во дворец главного управляющего двором и, пораженные великолепием того, что они увидели, предположили, что они приближаются к августейшей особе Повелителя Правоверных. Когда же они достигли наконец дворца самого халифа, то увидели 38 тысяч покрывал из золототканой шелковой парчи, 22 тысячи восхитительных ковров, украшавших стены. Во дворце находилось два зверинца с дикими зверями, искусно дрессированными, которые принимали лакомства из рук своих сторожей, в том числе сто львов, каждый со своим смотрителем. Из зверинцев послов проводили в павильон Дерева, где находилось искусственное дерево о 18 сучьев, с разноцветными листьями, пестрыми птичками из золота и серебра разных форм и размеров, причем каждая птичка могла петь при помощи механизма, встроенного в ее тело. Затем они прошли коридором, стены которого были увешаны 10 тысячами кольчужных доспехов, в сад, украшенный многочисленными произведениями искусства немыслимой цены и редкости.

После такого показа их привели к самому Муктадиру, который возлежал на кушетке из эбенового дерева, инкрустированной золотом и серебром, справа от которой висело 9 ожерелий с драгоценными камнями, блеск от которых затмевал дневной свет. Послам и переводчику не позволили подойти к халифу на расстояние ближе 900 локтей. Когда прием был окончен, гостей повели по дворцу, чтобы показать слонов, жирафа, рысей и других крупных животных — все они были в богатых чепраках и сбруях; после прогулки их самих нарядили в почетные одеяния и каждому вручили в подарок 50 тысяч дирхем золота. Следует упомянуть, что во дворец они были приведены в час дневного намаза, через «улицу минаретов», и момент подгадали таким образом, что когда муэдзины воззвали к молитве, казалось, земля вздрогнула, как во время землетрясения, а иностранцы содрогнулись от смертельного ужаса. Трудно сказать, насколько этот случай далек от реальных событий, но по нему можно судить о варварской любви к выставлению напоказ пышности и блеска при дворе халифов, и тут никаких сомнений не остается.[110]

Пышный прием завершился миром. Но не успел договор вступить в действие, как в Сирии вновь подняли голову ужасные карматы, и неуверенный в себе халиф проявил свою полную беспомощность, не сумев ничего предпринять. Ни один человек при дворе не обнаружил достаточно ума и присутствия духа, кроме одного евнуха, который, хоть и был в числе придворных, не побоялся низложить суверена ввиду его некомпетентности, а на трон в Багдаде посадить его брата Кахира. Трое суток Кахир переживал восторженное состояние, после чего коварные хозяева сбросили его, за то, что он не угодил им и, как было заведено, не разделил богатства из казны между солдатами в день своего восшествия на халифский престол. С Муктадира спали оковы, и он сместил брата, а затем был смещен сам! При таком стечении обстоятельств Мосул объявил себя независимым, и в халифате не нашлось такой силы, которая могла бы удержать город от разрыва последних уз, которые удерживали его от нарушения клятвы. Затем вновь карматы совершили нападение на Мекку, захватили ее, убили многих пилигримов, как это было во время предыдущего халифата, разгромили Каабу, сдвинули черный камень и завалили священный источник Земзем мертвыми телами.

Вдохновленный подобными беспорядками, некий «солдат удачи» предпринял революцию в Персии, восстановил культ магов в завоеванных частях страны. Багдад — ввиду потрясений, имевших место так близко, — был ввергнут в состояние крайнего смятения. Горожане боялись, что дни Якуба-медника вот-вот повторятся, но узурпатор двинулся прочь, к Табаристану, и тогда Багдад вздохнул свободнее. Передышка была временной, тем не менее, и во дворце вновь возникла интрига, приведшая к позору того евнуха, что низложил Муктадира, который был настолько обозлен, что поднял армию и взял столицу в осаду. В тот момент Багдад был столицей крошечного клочка земли, окружавшего город! По совету своих приближенных, Мук- тадир вышел впереди войска с плащом пророка в сопровождении советников, каждый из которых нес в руках экземпляр Корана. Но осажденные, вместо того чтобы проявить уважение к святыням, обратили наступавших в бегство. И когда наконец он попал к ним в руки и потребовал, чтобы в его лице оказывалось уважение последователю Мухаммеда, они воскликнули, вонзая в него острые мечи: «Мы хорошо тебя знаем! Ты последователь не пророка, а дьявола!» Так пал халиф Муктадир, и ослабевший халифат в 932 году ощутил на себе еще более жесткую хватку турок.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.