Глава 7. В БИТВАХ ЗА ЛИВОНИЮ

Глава 7. В БИТВАХ ЗА ЛИВОНИЮ

После взятия Полоцка русское наступление на западных рубежах остановилось. Победы первых лет войны не получили достойного продолжения.

Отчасти крымская угроза была тому виной. Стратегия, допускавшая ведение масштабных войн одновременно на севере и на юге, не учитывала ограниченные возможности страны. Московское государство располагало не столь уж значительным демографическим ресурсом. Кровопролитные боевые действия на литовско-ливонском театре военных действий, два тяжелейших столкновения с Крымом, сожжение Москвы — всё это не лучшим образом сказывалось на боеспособности вооруженных сил России.

Но в середине 1570-х годов Русское царство еще могло вести активные наступательные операции. Военноэкономический потенциал его далеко не был исчерпан к тому времени. Иван Грозный пытается изменить ситуацию на Ливонском фронте личным участием в походах.

Так, в конце 1572 г. (поледние остатки опричнины к тому времени уже расформированы) царь идет с большой армией под Пайду (Вейссенштайн или Виттенштайн). Прежде русские корпуса уже подходили к Пайде и пытались захватить ее, но были вынуждены отойти: превосходные укрепления и значительный гарнизон делали Пайду неприступной. Зимой 1572/73 г. владевшие городом шведы сделали ошибку, оставив слишком мало воинов для защиты Пайды. Командир шведского гарнизона Ганс Бойе не вел разведки. Поэтому появление русских в непосредственной близости от Пайды было им вопринято как набег незначительного отряда, двигающегося к мызе Ниенгоф, — там находились две пушки с порохом и свинцом, и шведы опасались, что царские воеводы отобьют эти орудия. Желая воспрепятствовать захвату пушек, Бойе бросил на их защиту большую часть своих ратников. Тем самым он оголил Пайду. Видимо, понадеялся на непреодолимость ее стен. Но оборонительные сооружения крепости, по-прежнему устрашающе мощные, осажденным не помогли. Русская армия подвергла Пайду артиллерийскому обстрелу. А когда появился достаточно широкий пролом, крепость взяли штурмом при относительно небольших потерях. Правда, тогда погиб царский любимец Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский по прозвищу

Малюта. Именно это, по всей видимости, вызвало приступ жесточайшего обращения с пленниками: за малым исключением их сожгли, что подтверждается и ливонскими, и русскими источниками272. Это, конечно, было столь же непростительным зверством, как и Стародубская резня.

Пайду взяли в первых числах января 1573-го. Отряд немцев, находившийся рядом, в Ниенгофе, разбежался, узнав о приближении русской армии. Шведы, небольшими силами вышедшие в поход из Ревеля, по беспечности и самоуверенности своей двигались, не ведя какой бы то ни было разведки. В результате их пленили.

Царь фактически приобрел ключ к воротам Ревеля и обновил старые лавры покорителя Полоцка. Кроме того, после взятия Пайды Иван IV вернул себе репутацию грозного воителя, подпорченную его поспешным отступлением из-под Москвы к Ростову перед воинством Девлет-Гирея (май 1571).

Шуйский участвовал в походе на той же должности, что и у Молодей, — первым воеводой Сторожевого полка273. Для него это второй, после «полоцкого взятия», опыт, как надо раскалывать «крепкие орешки». Впоследствии, защищая псковскую твердыню, он припомнит все прежние уроки, полученные им в роли осаждающего… Полоцк и Пайда, в частности, научат его правильному отношению к оборонительным сооружениям. «Тяжелый наряд» Ивана IV громил их быстро и эффективно. Следовательно, враг тоже мог доставить осадные пушки и разнести из них русские укрепления. Надеяться на слабость неприятельских орудий или неискусство пушкарей было бы наивно. Артиллерия второй половины XVI столетия достигла такого уровня развития, при котором кирпич, дерево или известняк (из них чаще всего строили крепости на Руси) противостоять ей не могли. Напрашивался вывод: одних только стен недостаточно для надежной обороны крепости. Надеяться на них не стоит. Они представляют собой лишь… временное неудобство для упорного, хорошо подготовившегося противника. Требуется что-то еще. Дополнительно.

Урок поистине драгоценный. Иван Петрович сумеет извлечь из него пользу…

После взятия Пайды русское наступление в Северной Ливонии развивалось, мягко говоря, неровно. После того как русский гарнизон во главе с окольничим274 Д.А. Бутурлиным275 занял крепость, Иван IV разделил армию на три части.

Сам государь с двором, большей частью артиллерии и стрельцов вернулись домой.

Небольшой корпус отправился осаждать Каркус. В его состав вошел немецкий отряд марионеточного «короля Ливонского» Магнуса (союзника Ивана IV), меньшая часть «наряда» под командой талантливого артиллерийского начальника князя Ю.И. Токмакова и конный русский отряд, возглавленный двумя воеводами — князем П.Т. Шейдяковым и Н.Р. Юрьевым. Им удалось одержать новую победу: Каркус пал после мощного артобстрела. Там расположился русский гарнизон во главе с князем Г.И. Долгоруким, однако то ли весной 1573-го, то ли в 1575 г. царь пожаловал город Магнусу276.

Второй корпус, более значительный (шесть полков), двинулся на Ревель. Им командовали служилый татарский «царь» Саинбулат (после крещения Симеон) Бекбулатович и князь И.Ф. Мстиславский. Правую руку вел князь И.А. Шуйский, Сторожевой полк — князь И.П. Шуйский277.

11 января 1573 г. русские отряды вошли в Ниенгоф, перебили 300 шведов и захватили две охраняемых ими пушки278. Кроме того, по сообщениям русских источников, нашим воеводам удалось взять некий населенный пункт Ропумыл (то ли Ропу и мызу) 279. Мыза — тот же Ниенгоф, а Ропа — непонятно что: возможно, замок Борпаэль или город Роп с замками Гросс-Роп и Кляйн-Роп, трудно сказать.

На этом успехи кончились. В бою близ Коловери (Лоде) корпус Мстиславского и Саинбулата Бекбулатовича столкнулся со шведско-немецкими войсками и потерпел поражение.

Как свидетельствуют русские воинские разряды, «.. убили на бою государева боярина князя Ивана Ондреевича Шуйсково, а князя Ивана Федоровича Мстисловского да Михаила Яковлевича Морозова (второй воевода Большого полка. —Д.В.) ранили. И дворян, и детей боярских и стрельцов многих побили». Пискаревский летописец добавляет к этой печальной картине еще одну неприятную подробность: оказывается, долгое время в Москве не знали наверняка, погиб ли князь И.А. Шуйский: «А князя Ивана Андреевича Шуйского не сыскаша: безвестно несть»280. Такое могло произойти лишь в одном случае: если полки бежали с поля боя и оставили тело воеводы неприятелю… Отчасти неудача объясняется изменой и дезертирством: «С тово бою отъехал шурин государев князь Олександр Си- бекович Черкасской к немцам и сказал в немецких полках Кляусу (шведский полководец Клаус АкезенТотт. —Д.В.)… что бутто государевы многие люди побежали»281. У князя Черкасского имелся мотив личной мести: не так давно царь казнил своего шурина князя Михаила Темрюковича Черкасского, более того, ходили слухи, что и вторая государева жена, Марии Темрюковна, также умерла не своей смертью. Вот и решил ближайший их родич изменить московскому государю. Что же касается таинственного «бегства» служилых людей из русских полков, то, вероятно, имеется в виду дезертирство. Взяв Пайду и Ниенгоф, изрядно разорив Северную Ливонию, дворяне, надо полагать, решили, что воинская работа их окончена и пора по домам. А неприятель, узнав о столь выгодном для себя обстоятельстве, нанес неожиданный удар.

По сообщению Ливонской хроники, «…третью часть войска он (Иван IV. —Д.В.) послал в Вик, чтобы опустошить земли около Габсаля, Лоде и Леаля и взять также эти замки угрозами и страхом. Но шведы твердо держались в упомянутых замках и не обращали внимания на ужасную пальбу московита. Этот отряд, по Божьему соизволению, претерпел отличнейшие убытки в Вике. Потому что Клаус Акезен, достаточно долго сносивший с горестью неистовства московита и упрашиваемый бюргерами, наконец, храбро выступил со своим войском, не таким сильным однако, как раньше, искать неприятеля. Встретивши не далеко от Лоде русских, он послал вперед свой авангард, состоявший большею частью из ливонцев; когда же последние напали на отряд русских и за превосходством русских не могли или не хотели вернуться к шведскому войску, то обратились в бегство и тем уменьшили и еще более ослабили шведский отряд. Они побежали, кто в Ревель, кто в Парнов, кто в Фикель, кто в Лоде, и везде распространили дурную весть, что шведы разбиты. Этою вестию были глубоко опечалены все христианские души в упомянутых местах, а особенно в Ревеле, и эта весть и печаль продолжалась два дня; затем Господь послал лучший слух, именно, что маленький шведский отряд, всего не более 600 всадников и 100 (1000) кнехтов победили более 16 000 русских, 7000 убили, остальных обратили в бегство, две мили гнались за ними и отняли у них весь обоз, около 1000 саней, нагруженных всякими припасами и добычею. Этому снова все очень обрадовались. Битва произошла при Лоде 1573 г., 23-го января»282.0 численности русских войск и об их потерях ливонский источник вряд ли был хорошо осведомлен. Однако поражение наши воеводы понесли и впрямь серьезное — шведы доставили в Ревель богатые трофеи: русские пушки и знамена. Правда, и шведам успех под Коловерью стоил недешево: они потеряли убитыми двух ротмистров, гауптмана Ревельских кнехтов, несколько других офицеров, много дворян и простых бойцов.

Несмотря на неудачу полевой армии в открытом бою и значительные потери, взятые крепости — Пайда и Каркус — остались за русскими. Отбить их в ту кампанию шведы не сумели. Напротив, воевода М.А. Безнин совершил набег на «ревельскиеместа» и «…многих немецких людей побил и языки поймал». Иван IV, довольный действиями одного из своих фаворитов, щедро пожаловал участников набега соболями, камкой, «кормлением» в городах, высокими должностями. А ответный большой поход в русскую Ливонию, начавшийся зимой 1573/74 г. закончился для шведов полной неудачей.

Здесь стоит остановиться и окинуть взглядом весь истекший к середине 1573 г. отрезок служилой биографии князя Ивана. Крупные, важные должности он получал, но… ничего особенного. Командование полком, право возглавить маленькую рать «украинных» воевод… никаких из ряда вон выходящих почестей, никаких «скачков» в армейской иерархии. Его карьеру можно назвать ровной, солидной, но не блестящей.

Зато И.П. Шуйский получил огромный тактический опыт.

К середине 1570-х он вырос в разносторонне подготовленного полководца. Участвовал в трех больших сражениях, осадах двух или трех неприятельских крепостей, сам организовывал оборону крепости, «работал» против татар, шведов, польско-литовских сил. И за службы свои не получал упреков от монарха, не удостаивался высочайшей опалы.

Как сказали бы в XX в.: «Ценный кадр». А учитывая тяжелые потери, понесенные командным составом российских вооруженных сил в 1570-х годах283, ценность Ивана Петровича как опытного тактика росла очень быстро.

Во второй половине 1573-го и, возможно, в 1574 г. князь Шуйский наместничает во Пскове вместе с крещеным ногайцем князем П.Т. Шейдяковым. Известно, что в августе он уже занял место наместника: ему с шейдяковым посылают распоряжение помогать Нарве-Ругодиву, если на город нападут «большие немецкие люди»284. Несколько лет спустя роль псковского наместника и воеводы станет для него привычной: во Псков с Шейдяковым и другими военачальниками в конце 70-х — начале 80-х гг. его будут назначать неоднократно. Как правило, Иван Петрович числится там вторым воеводой, но выполняет роль наиболее активного и ответственного командира. Воеводство (хотя бы и на втором месте) в богатом и славном Пскове — большая честь. Иначе говоря, князь Иван впервые получает не просто «именную службу», а весьма крупное, весьма заметное назначение. И это — после участия в сравнительно неудачных боевых действиях начала 1573 г.! Видимо, государь не видит какой-либо вины И.П. Шуйского в поражении под Коловерью, зато воспринимает его как опытного и храброго военачальника. С этого момента начинается взлет воинской карьеры Ивана Петровича. До сих пор он был одним из многих полковых воевод, но теперь входит в высший ярус военно-политической элиты. Отныне ему достаются лишь ключевые командные посты.

А время от времени на долю князя выпадают почести иного рода: так осенью 1574 г. его приглашают в Москву, на свадьбу Ивана IV и Анны Васильчиковой, — тогда царь почтил представителей всех главных ветвей в роду Шуйских. В 1576 г. И.П. Шуйский рассуживает местническую тяжбу Ф.Ф. Нагого с В.Г. Зюзиным285. Судейство по местническому делу само по себе — признак царского благорасположения.

Неизвестно, как долго находился князь Иван Петрович на псковском наместничестве: год, как принято было во второй половине XVI столетия, или же более того. 28 апреля 1576 г. воинский разряд упоминает его на юге. Иван IV с двором и армией выходит «на свое дело земское в Калугу». В его свите присутствует и боярин князь Иван Петрович Шуйский. Он не занимает в этом походе каких- либо командных постов, пребывая рядом с царем как советник286. Затем, по всей видимости, он возвращается во Псков, на наместничество. Во всяком случае, «на Егорьев день вешний» (23 апреля) 1577 г. приказ о воинских сборах для новой наступательной операции на северо-западе застает князя И.П. Шуйского именно там.

Весной-летом 1577-го он работает как крупный военный администратор. Фактически вокруг него собирается ядро боевых сил для будущего наступления287.

Царь видит в Иване Петровиче толкового военачальника.

Продолжая давление на неприятеля в Ливонии, Иван Васильевич вторгается туда летом 1577 г. с большой русской армией и союзным войском ливонского короля Магнуса. Судя по документам того времени, для похода планировалось собрать очень значительные силы: более 19 400 дворян, казаков, стрельцов и служилых татар. Правда, процент дворян — наиболее боеспособной и лучше всего вооруженной части войска — ниже, чем при «Полоцком взятии» и на Молодях. Их всего-то около трети, и это тревожный симптом. Однако мощь русской ударной группировки такова, что в Ливонии с нею не могут поспорить ни шведы, ни немцы, ни литовцы, ни поляки. Армия располагает внушительным артиллерийским парком: 21 пушка и 36 пищалей при 7300 ар- тобслуги и охраны, а также 12 700 посохи288. Царь вышел с войсками изо Пскова 13 июля 1577 г. Незадолго до начала основного этапа наступательной операции разведку боем выполнила легкая трехполковая рать князя Т.Р. Трубецкого (5300 бойцов) 289.

Во время этого похода князь И.П. Шуйский исполняет важную роль. Фактически он играет роль военачальника, допущенного к принятию главных тактических решений.

Ивана Петровича назначили вторым воеводой в Большой полк. Первым воеводой расписан крещеный татарский «царь» Симеон Бекбулатович, особа необыкновенно знатная и пользовавшаяся безграничным доверием государя. Однако, по всей видимости, реальное командование полком осуществляет именно князь Шуйский. Очень показателен один факт: в русской армии всякий полковой воевода, помимо общих командных функций, получал отряд ратников под прямое руководство; так вот, князю Ивану досталось 813 бойцов, а Семиону Бекбулатовичу лишь 196290. Симеон Бекбулатович, по представлениям того времени, без сомнений, знатнее Шуйского. Более того, Шуйский уступает в знатности первым воеводам других, менее значительных полков. Но за спиной у Симеона Бекбулатовича — формально старшего из полковых «начальных людей» — он получает возможность спокойно распоряжаться в Большом полку, не получая никаких местнических претензий. Так делали в армейской иерархии Московского государства, когда хотели назначить на ключевой командный пост толкового человека, но ему чуть-чуть не хватало «крови» до первенства по знатности. Этот обычай «московитов» подметил еще английский дипломат Джильс Флетчер, посетивший Россию на исходе 1580-х.

Кто во время генерального наступления на Ливонию в большей степени исполняет роль полководца, а кто — политика? Был ли Шуйский простым администратором при царе, или же он вел кампанию на тактическом уровне, а Иван IV занимался политическими вопросами и принимал стратегические решения? А может быть, Шуйский сы- град роль своего рода «начальника штаба» при монархе- главнокомандующем? Или он просто оказался одним из воевод без решающего голоса по ключевым вопросам тактики? В любом случае львиная доля командирской работы ложилась именно на князя Ивана. Но можно ли более определенно очертить функции князя И.П. Шуйского в ливонском походе?

Разряды скупо отразили его деятельность. Конкретные тактические задачи выполняли по большей части люди невысокого ранга. Чаще всего царь отправлял осаждать непокорные города и проводить рекогносцировку местности думных дворян Богдана Вельского и Деменшу Чере- мисинова, а также воеводу, командующего «нарядом», — окольничьего В.Ф. Воронцова. Расписывать движение и расположение полков царь приказывал первому дворовому воеводе боярину князю Ф.М. Трубецкому — человеку весьма опытному, или тому же В.Ф. Воронцову, а с ними вместе работали второй воевода полка Правой руки боярин Н.Р. Юрьев, думный дворянин Б. Вельский, да дьяки В. Щелкалов и А. Клобуков. Собственно, эти шестеро скорее всего и выполняли наиболее важную часть штабной работы. Тот же князь Ф.М. Трубецкой на пару со вторым дворовым воеводой А.Ф. Нагим допрашивал представителей Зессвегена, явившихся договариваться о сдаче города. Надо полагать, Трубецкой был в числе главных военных советников царя на тот момент.

В подавляющем большинстве случаев подробный пересказ боевых действий в разрядной книге ясно показывает: все основные решения принимались царем лично и лишь изредка — по совету с сыном Иваном и воеводами.

Иван Петрович Шуйский упомянут в нескольких случаях. Он с «боярами» допрашивает Павла, старосту города Влеха (Мариенгаузена), пришедшего сдавать город291. Позднее князь участвует в большом совещании, устроенном по приказу Ивана IV после того, как пришло тревожное известие: король ливонский, нарушив договоренность, занял город Кокенгаузен (Куконос). Три дня спустя И.П. Шуйский, по всей видимости, участвовал в новом штабном совещании — по поводу захвата Магнусом города Вольмара292. Время от времени из его полка отряжаются небольшие отряды для участия в боевых операциях. Вот, собственно, и все упоминания Ивана Петровича на протяжении ливонского похода.

По этим данным можно сделать осторожный вывод: функций «начальника штаба» князь Шуйский в этом походе не имел. Тактические решения принимал главным образом сам Иван IV. Царь — и главный стратег армии, и ее главный тактик, и, по совместительству, главный политик. Когда ему требовалась консультация, он собирал воинский совет, в котором главное место занимали князья Ф.М. Трубецкой и И.П. Шуйский. Иногда им доверялись переговоры. Частные тактические задания выполнялись военачальниками более низкого ранга. Таким образом, роль Шуйского — быть одним из главных воевод, советником царя, не имея первенствующего положения.

Этот поход принес воеводе, да и всей нашей армии, значительный успех. По разным летописным источникам, русские полки, а также отряды Магнуса взяли тогда то ли 20, то ли даже 27 ливонских городов, в том числе и довольно значительные — Режицу, Чествин, Линовард, Кесь (Вен- ден). Ливонские авторы сообщают о 34 городах и замках, захваченных русскими293. Командование русской армии, в том числе и князь Шуйский, выполняло свои обязанности наилучшим образом. Казалось, вновь, как при взятии Полоцка, военная машина России работает подобно хорошо отлаженным часам. И воевода боярин Шуйский — один из важнейших «живых узлов» в ее устройстве.

Сдавшимся городам и замкам царь обещает оказать милость и действительно мягко обходится с их жителями. Напротив, сопротивление подавляется с большой жестокостью. Так, суровые казни обрушились на жителей Зесс- вегена (Чествина или Чиствина по-русски), попытавшихся активно обороняться, даже устраивать вылазки. Город осаждали порядка 2,5 русских ратников с «легким нарядом». Артиллерийский обстрел, учиненный Деменшой Черемисиновым (начальником «наряда» под Зессвегеном), быстро принудил горожан к сдаче. Некоторых из них царь велел посадить на колья, других — продать в рабство294.

Впрочем, польско-литовские гарнизоны малочисленны и не способны противопоставить русской мощи эффективную оборону. Всюду им на смену приходят более сильные русские гарнизоны, которым придается значительная артиллерийская поддержка. Первое время ливонские «городки» быстро сдаются на милость победителя.

Но в ряде случаев шведы и ливонские немцы упорствуют, и тогда Шуйскому с прочими воеводами приходится применять тактические способности.

Так, серьезную проблему создал союзник Ивана IV, король Магнус. Он имел четкую договоренность с московским государем о размерах своего «буферного» удела. Однако летом 1577 г. не уступил опасному соблазну и занял несколько ливонских городков за пределами обговоренной территории. Порой ливонцы, опасаясь владычества Магнуса меньше, нежели правления русского царя, спешили сдать город именно войску марионеточного «короля».

По сообщению «Ливонской хоники», Магнус «…написал в замки Крицборг, Кокенгаузен, Ашераден, Ленневарт, Лемборг, Шваненборг и во многие другие, что если они не желают потерять вместе с отечеством жен и детей, если не желают быть отведенными в вечное рабство, то пусть сдаются ему, герцогу. Так как великий князь сам лично шел с огромным войском, и замкам этим оставалось единственное средство, которым они могли надеяться спастись, только герцог Магнус, то они и сдались ему. В то же время венденские бюргеры восстали против поляков, взяли силой тамошний замок у польских наместников и вместе с городом передали его герцогу Магнусу. Точно так же и вольмарские бюргеры вместе с людьми герцога Магнуса взяли силой Вольмар, а наместника Полубенского захватили в плен и передали герцогу Магнусу. К присвоению себе упомянутых замков и крепостей, вместе с Кокенгу- зеном, у герцога Магнуса не было никакого позволения или полномочия от московита. Но он сделал это по той тайной причине, что надеялся спасти их от московита, а потом сдать их королю польскому, о чем раньше тайно извещал короля польского и герцога курляндского»295. Иначе говоря, буферный правитель вел двойную игру.

Конечно, местным жителям, которые предпочли Магнуса Ивану IV, было чего опасаться: прежде жители Юрьева-Ливонского (Дерпта) и гарнизон Пайды жестоко пострадали от Ивана Васильевича, а молва о новгородском разгроме 1570 г. и бесчинствах опричников под Таллином получила широкое распространение. Прибалтика наполнена была летучими листками и публицистическими сочинениями о зверствах Ивана IV, частично преувеличенных. Но и в той части, где сведения о суровости царского характера были верны, хватало подробностей, способных оледенить самое храброе сердце. Уже после окончания войны выйдет книга немца-пастора Павла Одерборна, живописавшего кровопийство русского государя с небывалыми выдумками, в духе какого-то ветхозаветного суперзлодейства. Одерборн врал изрядно; однако труд его поучителен тем, что в нем отразился панический ужас ливонского населения перед властью Ивана Грозного.

К сожалению, отчасти этот ужас был оправдан…

Магнусу один за другим сдаются города и замки, однако государь Иван Васильевич не рад этому. Ведь он сам явился «в свою вотчину»! К чему теперь посредник между ним и местным населением, когда русские пушки способны уговорить кого угодно? К чему буфер между ним и плательщиками податей, держателями земель, каковые могут быть отданы русским помещикам? Взятие городов обойдется дороже, чем их мирное подчинение? Но, во- первых, для силы, собранной в 1577 г., потери не страшны и, во-вторых, двойное подчинение, хотя бы и установленное мирным путем, недорого стоит в глазах Ивана IV. Наконец, самоуправство Магнуса ничем не оправдано с политической точки зрения: «король ливонский» нужен России как послушная фигура, как инструмент достижения дипломатических целей. Московскому государству нет никакого резона выращивать у себя под боком сильную независимую державу, поддерживать марионеточного правителя, выходящего из-под контроля.

Государь отправляет ливонскому королю гневное послание. Там он говорит ясно: у России сейчас достаточно сил для очистки всей страны без вмешательства Магнуса; если ему мало владений, доставшихся раньше, он может убираться к себе в Данию или отправиться на воеводство в Казань. Полки Грозного занимают Магнусовы новые приобретения296.

И в этой ситуации оказывается, что крупный город Вольмар (Владимирец) требует применения силы. Отряд Магнуса без труда овладел им. Однако к городу устремляется отряд в 2600 русских ратников под командой Б.Я. Вельского и Д.И. Черемисинова. Их пытаются не пустить внутрь. Они в ответ начинают осаду Вольмара.

«Пока происходила осада Вольмара, [царь] Иоанн взял крепость Эрлю и после этого усилил артиллерию под Воль- маром посылкою новых орудий. 1-го сентября Вельский и Черемисинов стали делать приготовления к штурму. Тогда осажденные произвели попытку прорваться сквозь ряды осаждающих, но большая часть их была перебита; в живых остались только 12 человек и начальник гарнизона Георг

Вилькин»297, — кратко и точно обрисовал захват Вольмара историк В.В. Новодворский.

Сам король ливонский со свитой по требованию Ивана Грозного выходит из сдавшегося ему Вендена (Цесис, Кесь). Город открывает ворота перед русскими полками. Царь всячески унижает и бесчестит Магнуса298, подвергает аресту и некоторое время держит в ожидании смертной казни. Потом прощает и даже дает небольшой удел. Но отношения между прежними союзниками, как видно, оказались капитально испорченными…

Новое возвышение Магнуса произойдет позднее. Возвращаюсь к сдаче Вендена королем ливонским: после того как «буферный» правитель отдаст себя на милость Ивана IV, горожане и бойцы гарнизона обстреляли русский лагерь, а потом заперлись в замке; во время конфликта с местными немцами русские понесли потери — погибло много стрельцов и дворян, получил ранение воевода В.Л. Салтыков. Это было героическое, но очень легкомысленное решение. В итоге венденский замок обложили со всех сторон, окружили шанцами, пять дней подвергали канонаде и взяли штурмом. Инициаторы сопротивления подорвали себя порохом, с прочими русское командование обошлось весьма неласково; многих пытали и убили. Впрочем, население иных городов, сдавшихся Магнусу, а потом занятых русскими войсками, также стало свидетелем серии казней. Казнили приближенных короля.

Жестокость по отношению к тем, кто защищал свои города, и суровость, проявленная Иваном Васильевичем в «деле Магнуса», настроили местное население неблагожелательно по отношению к новым властям. В дальнейшем переход земельных владений от ливонцев к русским помещикам явно не улучшил отношений. С самого начала Ливонской войны местные жители в большинстве своем находили мало поводов радоваться русскому завоеванию и поддерживать наши армии; теперь они получили еще несколько весомых аргументов в пользу мятежа. Если наш государь хотел навеки закрепить за Россией этой край, наверное, ему стоило подумать о более мягкой и более гибкой политике на присоединенных землях. Вероятно, несколько большая мягкость была уместна и в отношении Магнуса. Да, тот повел себя как авантюрист, пытаясь спекулировать на «русской угрозе». Однако слабый и своевольный союзник все же намного лучше, нежели открытый враг.

Если посмотреть на конфликт с Магнусом с иной точки зрения, более прагматичной, невольно появляется сомнение: а стоило ли этого лукавого, к тому же разозленного унижением человека оставлять на ключевой роли в Центральной Ливонии? Если он столь ненадежен, так почему же получил прощение и вернулся на свой удел?

Похоже, принимая решение по поводу Магнуса, государь Иван Васильевич в большей степени руководствовался не трезвым расчетом, а эмоциями…

В Московском государстве по городам и областям рассылаются царские послания с известиями о приобретении новых земель и городов в Ливонии. Но стратегические итоги масштабного вторжения в Ливонию оказались ничтожными. Пик успехов русского оружия в этой войне был пройден пятнадцатью годами ранее, после взятия Полоцка. Формально в 1577 г. под контролем у московского государя оказалось значительно большая территория, нежели в 1563-м. Но вскоре после того, как русская армия покинет занятые ею земли, неприятель с легкостью отобьет несколько городов. Единственный союзник Московского государства на этом театре военных действий, Магнус, в 1578 г. перейдет на сторону поляков. Вероятно, ему трудно было простить то страшное унижение, которому подверг его Иван Васильевич, и те потери, которые он понес в связи с крахом своей авантюры.

Осенью 1577 г. царь обо всех этих печальных событиях, которые произойдут в ближайшем будущем, знать еще не мог. Он доволен. Он мог бы продолжить завоевания в Ливонии, но там начался голод, а потому следовало скорее выводить армию299. Перед самым возвращением из похода Иван Васильевич устраивает в Вольмаре пир, на котором среди прочих воевод присутствует и князь Шуйский. Иван Петрович сидит у самого государя за столом, на почетном месте300. Это значит: царь ценит воеводу и благоволит ему. Знаком высокой милости станет приглашение Ивана Петровича на празднества в честь женитьбы государя на Марии Нагой осенью 1580 г. Царские свадьбы того времени посещали только те вельможи, кем государь особенно дорожил.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.