Глава XX МЕСТО РЯДОМ С КОРОЛЯМИ

Глава XX

МЕСТО РЯДОМ С КОРОЛЯМИ

Когда лорд Тэлбот привез в Гринвич долгожданное известие, Елизавета разыграла одно из самых замысловатых, хотя и совершенно неправдоподобных, представлений своего царствования.

Пока звонили церковные колокола, а ее подданные по всей Англии фейерверками праздновали смерть Марии, Елизавета проливала «обильные слезы» и сменяла истерическое оплакивание на политически рассчитанную ярость, утверждая, что весь Тайный совет предал ее, а она подписала приказ о казни «ради безопасности» — чтобы это ни означало, — и немедленно отправила Дэвисона в Тауэр. Прекрасно зная, что его избрали на роль козла отпущения, он в подробностях описал все свои поступки и действия Елизаветы, понимая, что его признают виновным в том, что он предал королеву Его приговорили к заключению в Тауэре и огромному штрафу в 10 тысяч фунтов. Уплаты штрафа так никогда и не потребовали, он продолжал получать жалованье личного секретаря Елизаветы, пользовался весьма мягкими условиями заключения в Тауэре и был через год выпущен на свободу с пожизненной пенсией. Бёрли временно запретили появляться перед Елизаветой, Уолсингем дипломатично заболел, а Хаттон, приложивший в качестве лорд-канцлера печать к приказу, с минуты на минуту ожидал ареста. Доставившего приказ Билля сослали в Йорк на менее значительную должность, что было совершенно несправедливо. Пожалуй, только он по-настоящему и пострадал. В апреле Паулета назначили канцлером ордена Подвязки, и он вздохнул с облегчением.

На три недели были закрыты все морские порты и прекратилось сообщение с Европой, однако благодаря Шатонефу искаженная версия событий все-таки просочилась. Английских послов в Париже отлучили от двора, а в Лондон было отослано заключение французских юристов о том, что суд над Марией был незаконен. 12 марта 1587 года в соборе Парижской Богоматери отслужили поминальную мессу, на которой присутствовал весь французский двор, облаченный в глубокий траур, полностью проигнорировав при этом пожелания Марии относительно Реймса или Сен-Дени. Надгробную проповедь произнес Рено де Бон, архиепископ Буржский, и она была переполнена похвалами: «Трудно найти человека, в котором сошлось бы столько добродетелей, ведь помимо удивительной красоты, привлекавшей взгляды всего света, она обладала прекрасным характером, ясным умом и здравостью суждений, какую редко встретишь у лица ее пола и возраста… Она обладала большой храбростью, которая умерялась женской мягкостью и нежностью». Архиепископ далее вспомнил о том, как видел ее свадьбу в этой самой церкви. Он сокрушался по поводу ее казни, ужасаясь тому, что «та, что оказала честь брачной постели французских королей, пала, обесчещенная, на эшафоте… Представляется, что Господь решил прославить ее добродетели страданиями». Он призвал всех христианских государей вторгнуться в Англию и отомстить за смерть мученицы. Антония Фрейзер указывает, что эту речь, возможно, через 200 лет использовал Эдмунд Бёрк для похвалы Марии Антуанетте. Смыслом проповеди являлось не выражение личной скорби, но публичное прославление от лица монархии Валуа, и эту поминальную мессу можно считать началом культа Марии Стюарт.

Вскоре после поминальной службы во множестве появились жизнеописания и сочинения о Марии, многие из которых не имели никакого отношения к истине. Первым был издан опус Сарторио Лошо — романтическое повествование о том, как Мария покинула Шотландию, чтобы бежать во Францию, однако противные ветра пригнали ее корабль к английским берегам. Анонимные памфлеты, появившиеся вслед за «Discours de la Mort de Marie, Royne d’Ecosse»[134], сменились анонимным жизнеописанием на немецком языке. В Кёльне вышел латинский памфлет, в котором вместо настоятеля из Питерборо фигурировал пастор-кальвинист, а его проповедь была полна «дьявольских соблазнов». Автор завершил текст фразой: «Да здравствует Мария, светская мученица во Христе». Первый английский поклонник Марии, Адам Блэквуд, издал «La Mort de la Royne d’Ecosse»[135]. Там шериф Ноттингемский — дерзкий и бесстыдный человек — врывается в комнату Марии, когда она молится, топчется позади нее, а затем тащит ее к двери. Палачи — «мясники» — пытаются сорвать с нее одежду; потом они бесцеремонно уволакивают ее тело, несмотря на стенания отчаявшихся служанок. В изобилии появлялись и хвалебные поэмы, в которых Елизавета фигурировала в качестве Иезавели. Среди них были сонеты, анаграммы имени Марии и оды на смерть, принадлежавшие перу Малерба, Роббера Гарнье и кардинала дю Перрона. Неудобные факты игнорировали или меняли местами, чтобы они соответствовали обвинениям. В одном памфлете Елизавету обвинили в том, что она придумала акт об ассоциации исключительно для того, чтобы завлечь Марию в заговор Бабингтона, тогда как совершенно ни в чем не виновная Мария просто стремилась освободиться из несправедливого заключения. Вокруг Марии Стюарт начал сгущаться туман легенды.

В Шотландии казнь могла бы стать причиной скорой и враждебной реакции, поскольку Елизавета убила их королеву и мать их только что достигшего совершеннолетия короля. Послы Якова находились в Лондоне с предыдущего декабря, умоляя о помиловании Марии. Елизавета и в самом деле не желала дать им решительный ответ и позволить им вернуться в Шотландию. Между Елизаветой и Яковом существовал договор о дружбе, поэтому послам приходилось ходить по минному полю, но в любом случае представления короля о его матери, тщательно сформированные Елизаветой и Джорджем Бьюкененом, были двойственными. Он говорил: «Честь обязывает меня настаивать на сохранении ей жизни», но при этом советовал Уолсингему: «Пусть ее посадят в Тауэр или другую крепость и не дают возможности переписываться». Ходили слухи о том, что некая «неназванная персона» предложила выторговать жизнь Марии в обмен на отказ Якова от притязаний на английский престол. Яков умолял Елизавету не считать его хамелеоном, каковым он казался, и объявлял: «Пусть все судят о том, каким любящим и непостоянным я бы оказался, если бы предпочел мать своему праву». Это утверждение, как и многие заявления Якова, можно прочесть по-разному. Елизавета была раздражена его кажущейся двусмысленностью и написала ему: «Великим препятствием в наших переговорах является убеждение, что либо Ваше Величество поверхностно судит о деле, либо что вы со временем сможете прийти к соглашению». Ее ответ послам Якова был гораздо более прямым: «Скажите вашему королю, что я сделала ему немало добра, с самого его рождения удерживая над его головой корону, и что я собираюсь сохранить дружбу между нами, а если она нарушится, это будет его двойная вина».

На самом деле в Шотландии не было единой реакции. Жители Пограничного края сочли смерть Марии достаточным оправданием возобновления набегов, и дипломатические связи на время были разорваны «из-за ярости этих людей». Сам Яков на людях сокрушался, но «в ту ночь он сказал тем, кто был рядом с ним: “Теперь я — единственный король”». Придворные сообщали также: «Король сохранял спокойствие во время рассказа о казни его матери, он не оставляет своих развлечений и охотится чаще, чем прежде». В Шотландии, несомненно, чувствовали горечь, и Якова осуждали за трусость и глупость, когда он просто приказал всем облечься в траур вместо того, чтобы послать армию. Ходили слухи о созыве ополчения, и собирались вооруженные люди, готовые вторгнуться в Англию. Но Яков осторожно обращался с договором о дружбе между ним и Елизаветой. Он хорошо знал, что от него требуется только спокойно ждать и английский престол достанется ему. Формально оправданием его бездействия служило то, что он был «не в состоянии отомстить за ужасное убийство его дражайшей матери». В прошлом он был слишком молод, «а в давние времена содержался в плену», затем, освободившись от хватки мятежной знати, он не имел денег, наконец, он не мог объединить за собой Шотландию «из-за множества духовных и светских партий, каждая из которых думает о себе, а не обо мне». Он написал Елизавете, безуспешно умоляя ее о милосердии, причем говорил не о невиновности Марии, но лишь просил даровать ей прощение. В двадцать один год он уже заслуживал свое прозвище — «мудрейший дурак во всем христианском мире».

Год спустя в Шотландию вернулась Джейн Кеннеди. Она дала Якову подробное описание событий, свидетелем которых стала в Большом зале замка Фотерингей. Она «повергла его в грусть и задумчивость». В мае 1588 года Елизавета даже предложила, чтобы Яков и она «выпили большой глоток из реки Леты» и забыли об этом событии, по крайней мере, как о яблоке раздора между ними. Паулет наконец разрешил доставить письма Марии, и Мендоса начал переписку с Филиппом II относительно его прав на английский престол — ведь было ясно, что Яков не станет рисковать своим будущим, обращаясь в католичество. На самом деле последнее завещание Марии не содержало фразы, лишавшей Якова наследства, следовательно, Филипп никаких прав не имел.

Таким образом, Шотландия, Англия, Франция и Испания лишь разыграли возмущение. Елизавета утверждала, что никогда не имела намерения казнить кузину, и публично наказала придворных, на которых возложила ответственность за это событие. В Европе же католики почувствовали облегчение, поскольку не существовало больше несчастной католической королевы Марии Стюарт, которую нужно было освободить и восстановить в правах, хотя ее родственники Гизы, несомненно, почувствовали личную утрату. Однако тело Марии Стюарт все еще не было похоронено и лежало в Большом зале замка Фотерингей. Приказ Уолсингема о временном захоронении в приходской церкви проигнорировали, но даже Елизавета понимала, что необходимо принять окончательное решение. В конце июля она дала распоряжения относительно похорон Марии. Живая Мария представляла собой католическую угрозу, но мертвая она превратилась в королеву-изгнанницу и кузину Елизаветы, и ей поэтому полагалась вся роскошь государственных похорон. Кроме того, пышная церемония могла несколько облегчить совесть Елизаветы.

В десять часов вечера 30 июля 1587 года глава коллегии герольдов сэр Уильям Деттик вместе с пятью другими герольдами выехал из Фотерингея при свете факелов в сопровождении сорока всадников. Он сопровождал тело Марии, находившееся в королевской карете, которую влекли четыре лошади. Карету превратили в катафалк, покрыв ее черным бархатом и «богато украсив щитами с гербом Шотландии и небольшими вымпелами». Кортеж двигался медленно, а сразу за герольдами шли Мелвилл, Бургойн и четыре члена свиты Марии. Остальных привезли из Чартли и разместили в Фотерингее. В два часа утра похоронная процессия достигла реки Нин близ Питерборо. Там их встретили епископ Питерборо, настоятель собора с капитулом и герольд Кларенсье[136]. В соборе их ждали «хористы и певцы», а внутри, в приделе, напротив могилы Екатерины Арагонской, первой жены Генриха VIII, была вырыта свежая могила. Екатерина умерла неподалеку отсюда, в Кимболтоне, двадцать один год назад[137], и соборный могильщик Роберт Скарлет, которому исполнился уже 81 год, мог гордо утверждать, что рыл могилы двум королевам. Огромный двойной гроб опустили в могилу, которую потом заложили кирпичами.

На следующий день прибыли участники предстоявшей церемонии королевских похорон; их разместили на ночь в епископском дворце, где в зале стоял трон с гербом Елизаветы. Сама она не приехала, ее представляла графиня Бедфорд[138].

На следующее утро, в восемь часов, графиня в сопровождении джентльменов гофмейстеров под балдахином фиолетового бархата прошествовала в парадной процессии в большой зал епископского дворца, где теперь находилось восковое изображение Марии в полном облачении. Восковые изображения были частью традиции, поскольку королевские похороны часто проходили спустя много месяцев после смерти, а техника бальзамирования была несовершенной. В случае с Марией тело лежало в неприкосновенности пять месяцев, погода стояла жаркая, а процесс разложения, вероятно, зашел уже довольно далеко. В состав похоронной процессии теперь влились герольды, пэры и их супруги, рыцари и дамы в трауре. За изображением Марии в собор проследовали около 240 человек. Стены собора были затянуты черным бархатом на высоту шести-семи ярдов, каждая вторая колонна была украшена гербами — самой Марии, Франциска II или Дарнли, причем их гербы соединялись с шотландским гербом. Хоры были также затянуты черным. Свите Марии было позволено присутствовать, хотя слуги-католики вышли из храма после процессии и ждали окончания службы в клуатре. Протестанты Мелвилл и Барбара Маубрей остались. Де Про позволили быть на похоронах; «на его шее было золотое распятие, которое он носил открыто, а когда ему сказали, что люди перешептываются и проявляют недовольство, он ответил, что не снимет его, даже если ему придется за это умереть». Нет свидетельств тому, что Паулет присутствовал на похоронах; он, вероятно, был счастлив наконец освободиться от своих обязанностей. Восковое изображение положили на катафалк, покрытый черным сукном и украшенный гербами. На крышке гроба «поместили два позолоченных щита с шотландскими гербами и позолоченную имперскую корону». Распорядителем впечатляющей церемонии был настоятель Флетчер, но удивительно бесцветную проповедь произнес епископ Линкольнский[139]. Затем лорд Бедфорд положил на алтарь кольчугу, шлем, меч и щит; их впоследствии повесили на стену над могилой. Герольды сломали свои жезлы над могилой, и процессия вернулась в епископский дворец на обед. «Слуги покойной королевы находились в отдельной комнате, где разбавляли еду и питье обильными слезами». В целом церемония была достаточно роскошной, чтобы удовлетворить привитые Марии вкусы Валуа, а для Елизаветы она означала окончание отношений с беспокойной кузиной. Похороны обошлись Елизавете в 321 фунт.

На могиле не было надписи до тех пор, пока слуга Марии Адам Блэквуд не совершил паломничество в Питерборо и не поместил на ней табличку с эпитафией. Оригинал был написан на латыни. В переводе он звучит следующим образом:

«Здесь покоится Мария, королева Шотландии, дочь короля, вдова короля Франции, кузина и наследница королевы Англии, наделенная королевскими добродетелями и королевским умом (ведь к правам государей часто обращаются втуне). Это украшение наших дней и светоч истинного монаршего достоинства погашен варварской жестокостью и тиранией. Один и тот же несправедливый приговор привел Марию, королеву Шотландии, к физической смерти, а всех оставшихся государей — к смерти гражданской (ведь они стали обычными персонами). Это — странный и необычный памятник, в котором живые объединяются с мертвыми; ибо знайте, что вместе со священным прахом блаженной Марии здесь лежит растоптанное и поруганное величие всех королей и государей. А поскольку тайна королевской власти наставляет государей в их обязанностях — путник, я не скажу ни слова больше».

Эту эпитафию быстро убрали.

Оставшихся слуг освободили через два месяца. Бургойну позволили вернуться в Англию, и он получил должность при дворе Генриха III, вероятно, после того, как доставил королю последнее письмо Марии. Гурьон отправился к Мендосе и передал ему предназначавшееся Филиппу II кольцо с алмазом. Филипп, в свою очередь, выполнил просьбу Марии и выплатил жалованье ее слугам. Элизабет Кёрл присоединилась к Барбаре Маубрей в изгнании; обе они похоронены вместе в церкви Святого Андрея в Антверпене. Джейн Кеннеди вернулась в Шотландию, вышла замуж за Эндрю Мелвилла и присоединилась ко двору Якова VI. В 1589 году ее в составе королевской свиты отправили в Данию за принцессой Анной — невестой Якова, но она, к несчастью, добралась только до Фиртоф-Форт. При переправе из Бёрнтайленда в Эдинбург лодка перевернулась и она утонула.

Замок Фотерингей был заброшен и разделил судьбу всех заброшенных зданий: местные фермеры использовали его как удобную и бесплатную каменоломню, и к концу XVIII века от него почти ничего не осталось.

Могила Марии в Питерборо оставалась нетронутой до 14 августа 1603 года. Через пять месяцев после восшествия на английский престол Якова VI, ставшего Яковом I в Англии, новый король послал верховного герольда Деттика в Питерборо с «роскошным бархатным покровом», который надлежало повесить над могилой его матери. Мемориальные проповеди должен был произнести епископ и его вездесущий настоятель.

Почти десять лет спустя Яков вновь написал настоятелю: «Мы распорядились, чтобы ее упомянутое тело, ныне похороненное в нашей кафедральной церкви в Питерборо, должно быть перенесено в Вестминстер». Демонстрируя прекрасную память и не упуская возможности сэкономить, король настоял на том, чтобы во время перемещения использовали тот же самый бархатный покров. Яков уже приказал соорудить мраморное изображение Елизаветы на ее надгробии в приделе погребальной капеллы Генриха VII в Вестминстере. Генрих VII предназначал капеллу для себя самого и своей жены, Елизаветы Йоркской; ее архитектором был Роберт Вёрчью, а в интерьере доминирует великолепное королевское надгробие, сделанное Торриджано. Елизавета Тюдор лежала в безымянной могиле до тех пор, пока Яков не решил почтить ее память надгробием из белого мрамора. Вырезанная Максимилианом Колтом и позолоченная Иоханном де Критцем каменная Елизавета лежала, усыпанная жемчугами и другими драгоценностями, держа в руках символизировавшие ее власть и могущество державу и скипетр.

Теперь Яков приказал Виллему и Конелиусу Куру создать скульптурное изображение своей матери, которое должно было быть помещено в противоположном приделе. В отличие от Елизаветы, держащей в руках символы королевской власти, Мария Стюарт лежит со сложенными, словно в молитве, руками. Она вновь в высоком вдовьем чепце и королевском платье. Хотя у ее ног размещен лев Шотландии, ее изображение больше напоминает аббатису, нежели королеву. Памятник Марии — «большего размера, словно бы для обозначения превосходства матери перед предшественницей, жертвы над палачом».

В сентябре 1612 года тело Марии в большом свинцовом гробу было наконец перенесено из Питерборо и захоронено в Вестминстерском аббатстве. Все подробные распоряжения Марии о захоронении ее во Франции рядом с семьей были проигнорированы. Ей предстояло упокоиться в протестантской церкви, всего в нескольких ярдах от своей кузины Елизаветы. Надежда Марии на то, что «мне не найдут место рядом с королями, вашими предшественниками», оказалась тщетной. Нужно, впрочем, отдать должное Якову I — он, вполне возможно, вообще не знал о том, что она высказывала такое пожелание.

Могила Марии неизбежно превратилась в центр притяжения для католиков, и начали распространяться слухи о совершавшихся там чудесах. По прошествии тринадцати лет католический апологет Уильям Демпстер, никогда эту могилу не посещавший, писал из Болоньи: это место «полнилось чудесами». Начиная с того момента, как тело Марии упокоилось в запертом зале в Фотерингее, люди начали молиться о ее заступничестве как можно ближе к гробу, однако людей, молившихся ей в Вестминстере, прогоняли.

В 1750 году Генри, кардинал Йоркский[140], — брат прямого наследника Марии принца Чарли — просил папу Бенедикта XIV о ее канонизации. Хотя Бенедикт XIV был известен как «просвещенный» папа, а Мария продемонстрировала «великодушие и христианскую любовь» в час смерти, что квалифицировало ее как мученицу, Рим счел, что ее дело не может продвинуться, пока не будет найдено убедительное доказательство ее невиновности в убийстве Дарнли и прелюбодеянии с Босуэллом. Святые Петр, Павел, Августин и Игнатий Лойола были грешниками, прощенными Ватиканом и канонизированными, поэтому отказ Святого престола даровать необходимое прощение Марии не может рассматриваться исключительно в теологическом контексте. Чтобы даровать прощение, нужно признать виновность Марии; если отказаться признать его необходимость, следует заявить о ее невиновности. Каждое из этих решений было чревато политическими осложнениями.

В 1887 году, на трехсотлетнюю годовщину казни Марии, к папе Льву XIII обратились вновь, на этот раз после хорошо организованной кампании, возглавлявшейся не кем иным, как королевой Викторией, «проявлявшей энтузиазм в отношении своей великой предшественницы в благодарность за то, что она не происходила от королевы Елизаветы». Риму предложили канонизировать Марию и еще сорок других мучеников-англичан. Кардинал Мэннинг, а также глава незадолго до того воссозданного католического диоцеза Сент-Эндрюс и Эдинбург архиепископ Уильям Смит при поддержке английских иезуитов возглавил кампанию, состоявшую из речей и выставок, хотя главный католический пэр Англии герцог Норфолк выступил против канонизации. Кампания захлебнулась в 1892 году после смерти кардинала Мэннинга и архиепископа Смита; в результате к 1902 году Мария была единственной кандидатурой, и дело застопорилось. Ватикан уверяет, что «ее дело все еще открыто». Предложение отметить 400-летнюю годовщину ее казни выпуском марки с ее портретом было также отвергнуто.

Место ее могилы в Питерборо, так же как и могила Екатерины Арагонской, было осквернено солдатами Кромвеля в годы гражданской войны в Англии. Сейчас это место обозначено флажками, преподнесенными собору Каледонским обществом Питерборо.

К сожалению, нельзя утверждать, что Мария наконец упокоилась с миром в Вестминстерском аббатстве. В феврале 1869 года произвели раскопки королевских могил с целью найти безымянную могилу Якова I. Под присмотром Джайлса Гиберта Скотта и главного каменщика аббатства настоятель собора Артур Стенли вскрыл могилу. Настоятель вспоминал:

«Я решил сделать проход, убрав камни с южной стороны южного придела капеллы, один из которых был помечен как “вход”. Он вел к большому лестничному пролету, шедшему вниз, под могилу шотландской королевы. Моим глазам открылась поразительная, почти ужасающая сцена. От самого пола поднималась гора свинцовых гробов; одни из них были большими, размер прочих колебался от детского до младенческого, и они громоздились один на другом».

У северной стены находилось два гроба, «сильно расплющенных» под весом четырех или пяти меньших гробов, наваленных на них сверху. Вторым снизу был гроб Арабеллы Стюарт, причем кости и череп виднелись сквозь трещину в свинцовой крышке. Нижний гроб стал черным как смоль и сильно сжался под весом остальных, однако свинцовое покрытие выдержало. Это и был большой гроб Марии, и его решено было не открывать и не перемещать. Остальными обитателями этой королевской свалки были скончавшийся в 1612 году Генри, принц Уэльский, сын Якова I[141]; два младенца Карла I; Мария, принцесса Оранская[142]; принц Руперт[143]; Анна Хайд, первая жена Якова II[144]; Елизавета Богемская[145], десять детей Якова II[146] и трагедия королевы Анны — ее восемнадцать детей[147], ни один из которых не дожил до совершеннолетия. «Невозможно было смотреть на эти обломки династии Стюартов без того, чтобы не пожелать восстановить среди остатков былого величия порядок и благопристойность». Исследователи привели в порядок детские гробики и многочисленные погребальные урны, но гроб Марии оставили нетронутым. Гроб Якова нашли в противоположном приделе, ближе к Елизавете, чем к его матери.

Надгробие Марии в Лондоне поражает величием, однако она лежит среди людей, которых не знала, причем многие являлись ее врагами. В Шотландии о Марии напоминает копия этого надгробия, хранящаяся в Шотландском музее. Во Франции нет ничего.

Мария Стюарт, родившаяся в то «время, когда преобладающей литературой эпохи были поэзия и рыцарский роман», прожила жизнь, столь наполненную событиями, какую только можно себе представить. Однако трудно найти другую такую пассивную жизнь. Почти все из множества событий, с которыми ей пришлось столкнуться, были случайными, а то единственное событие, которое она в некотором роде инициировала, в конце концов привело ее на плаху. Поэтому о Марии Стюарт вспоминают как о героине романтической трагедии — причем ей принадлежит роль трижды овдовевшей королевы удивительной красоты. Она отличалась изяществом, прекрасно танцевала и ездила верхом, любила развлечения на свежем воздухе, но проявляла более чем средние для своего положения способности. Загнанная в угол в споре, она всегда вспоминала о своем происхождении и королевской крови. Политические и богословские уроки ее дядей Гизов не пошли ей впрок, она забыла об искусных наставлениях Дианы де Пуатье относительно женского очарования и пренебрегла придворной дипломатией Екатерины Медичи. Мария обожала галантные игры и флирт, но, похоже, секс ее не слишком интересовал. Она предпочитала общение в тесной компании подруг и слуг, к которым всегда была благосклонна, и поощряла общение с придворными-мужчинами только в формальной обстановке танцев и придворных развлечений.

Смерть Марии оказалась неизбежной из-за действий ее сторонников, многие из которых сами взошли на плаху или подверглись еще более страшной казни, а она не сделала ничего, чтобы заслужить такое рвение. Она позволила случаю определять ее судьбу, пока сама не оказалась побежденной в финальной трагедии, предопределенной игрой все того же случая.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.