Глава 2 СВИДЕТЕЛЬСТВА «ОЧЕВИДЦЕВ ПРОСТРАЦИИ» И. В. СТАЛИНА

Глава 2

СВИДЕТЕЛЬСТВА «ОЧЕВИДЦЕВ ПРОСТРАЦИИ» И. В. СТАЛИНА

2.1. «Свидетельство» несвидетеля Н. С. Хрущева

Как уже говорилось, спустя три года после смерти И. В. Сталина, на закрытом заседании XX съезда КПСС Хрущев вскрыл ящик Пандоры, запустив тем самым механизм оплевывания вождя по всем мыслимым направлениям, в том числе обвинив его в страшном преступлении, связанном с гибелью основного состава регулярной Красной Армии в начальный период войны. Выше уже было рассмотрено, в чем конкретно обвинял Хрущев И. В. Сталина в своем докладе на съезде, опираясь на свидетельства очевидцев, поскольку самого его в то время в Москве не было. Однако в дальнейшем он уже самостоятельно обличал вождя без всяких ссылок на свидетелей.

Так, в своих мемуарах он писал: «Сейчас-то я знаю, почему Сталин тогда не выступил (22 июня 1941 года. — А.К.). Он был совершенно парализован в своих действиях и не собрался с мыслями».

Все высказывания Хрущева по обвинению Сталина в недееспособности и даже трусости можно было легко дезавуировать, поскольку он непосредственно не мог наблюдать за поведением Сталина, с одной стороны, а с другой — его явная неприязнь к Сталину просто выпирала наружу. Кроме того, склонность Хрущева к искажению исторической правды просто не оставляла шансов для исследователей проблемы якобы неадекватного поведения Сталина, опираться на высказывания Хрущева по этим вопросам.

Другое дело воспоминания и высказывания других деятелей из окружения Сталина, которые в то время работали непосредственно с ним и несут не меньшую ответственность за неудачи, сложившиеся на фронтах в первые дни войны.

Наиболее полные воспоминания об этих трагических днях оставил А. И. Микоян. С них и начнем анализ свидетельств сталинских приближенных о поведении Сталина в первую декаду после начала войны.

2.2. Свидетельства А. И. Микояна

Свои мемуары А. И. Микоян оставил в виде книги «Так было», выдержавшей несколько изданий, в том числе выпущенной издательством «Вагриус» в 1999 году, из которой мы взяли приведенные ниже цитаты. Кроме того, имеется довольно объемистая 3-томная рукопись «1941 год», хранящаяся в РЦХИДНИ с координатами архивного хранения: РЦХИДНИ. Ф. 84. Оп. 3. Д. 187. Л. 118–126.

В мемуарах Микояна эта ситуация выглядит следующим образом:

«Решили, что надо выступить по радио в связи с началом войны. Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин. Но Сталин отказался: «Пусть Молотов выступит». Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышат обращение к народу не Сталина — Первого секретаря ЦК партии, Председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу — всем подняться на оборону страны. Однако наши доводы ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, это сделает в другой раз. Так как Сталин упорно отказывался, то решили, пусть выступит Молотов. Выступление Молотова прозвучало в 12 часов дня 22 июня.

Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что в тот момент не знал, что сказать народу».

Здесь ключевая фраза «подавленное состояние» Сталина. Конечно, после напряженной рабочей недели накануне немецкого вторжения, короткого (безусловно тревожного) сна не более 2–3 часов вид у него был, как уже выше упоминалось со ссылкой на свидетельство Я. Чадаева, «усталый, утомленный. Его рябое лицо осунулось». В это легко поверить, но ведь это далеко не «подавленное состояние».

Микоян утверждает, что присутствующие, в том числе и он лично, долго уговаривали Сталина выступить, но тот ни в какую! Трудно представить себе такую ситуацию, которую как бы мог допустить Сталин, уже принявший решение по каким-то иным, неизвестным окружающим, обстоятельствам поручить выступление своему заместителю В. М. Молотову. Тот же Микоян примолк бы и молчал, забившись в норку, словно мышка, только поведи Сталин бровью в его сторону. Сталин не позволял таких вольностей для обсуждения своих уже принятых решений. Другое дело, когда обсуждался вопрос, по которому у Сталина еще не было решения и его лишь предстояло принять. В этом случае вождь внимательно выслушивал мнение абсолютно всех присутствующих, даже намеком не давая понять, каково же его собственное мнение, чтобы оно вольно или невольно не было навязано очередному выступающему. В заключение, как хорошая вычислительная машина, проанализировав мнение всех «экспертов», он буквально «выстреливал» решение, которое никакому обсуждению уже не подлежало. Это был годами установившийся ритуал и приближенные его ни при каких обстоятельствах этот ритуал не нарушали, вернее, не смели нарушать.

Нам могут возразить: но тут же особый случай, Сталин в «подавленном состоянии», даже больше — он в «прострации», у него сломлена воля, и поэтому все осмелели и давай на его давить. Но вот мнение человека как бы со стороны — присутствующего на совещании одного из руководителей Коминтерна Георгия Димитрова, который не усмотрел в состоянии Сталина подавленности и прострации, записав в своем дневнике: «Удивительное спокойствие, твердость, уверенность у Сталина и у всех других» (ко всем «другим», по его записи в дневнике, относятся: С. К. Тимошенко, Н. Г. Кузнецов, Л. П. Берия и Л. З. Мехлис).

Некоторые исследователи заметили, что А. И. Микоян в своих мемуарах, как бы это помягче выразиться, несколько преувеличивал свою роль в той или иной критической ситуации, когда зачастую его слово играло как бы решающее значение по выходу из создавшегося тупика. Никакого особого криминала в этом нет, так делают многие, поскольку своя «кочка зрения» всегда кажется наиболее заметной. И эта человеческая слабость не может служить основанием, чтобы отметать буквально все аргументы Микояна, поскольку иными, альтернативными, материалами свидетелей мы не располагаем. Однако к его свидетельствам следует подходить весьма критически.

Е. Прудникова, правда по другому поводу, усомнилась в справедливости некоторых фрагментов в воспоминаниях Микояна, приведя следующий пример. Когда у Молотова родилась идея создания Государственного Комитета Обороны, он обсудил ее сначала с Берией и Маленковым, а затем позвал Микояна, и все вместе отправились на Ближнюю дачу к Сталину. По поводу участия Микояна в обсуждении этого вопроса Е. Прудникова выразила серьезное сомнение: «Не преувеличивает ли он свою значимость?»

Далее, о событиях 22 июня Микоян пишет уже не как участник совещания, на котором обсуждалось предстоящее обращение Молотова по радио, а со слов Молотова:

«Далее он (Молотов) рассказал, как вместе со Сталиным писали обращение к народу, с которым Молотов выступил 22 июня в двенадцать часов дня с Центрального телеграфа.

— Почему я, а не Сталин? Он не хотел выступать первым, нужно, чтобы была более ясная картина, какой тон и какой подход. Он, как автомат, сразу не мог на все ответить, это невозможно. Человек ведь. Но не только человек — это не совсем точно. Он и человек, и политик. Как политик он должен был и выждать, и кое-что посмотреть, ведь у него манера выступлений была очень четкая, а сразу сориентироваться, дать четкий ответ в то время было невозможно. Он сказал, что подождет несколько дней и выступит, когда прояснится положение на фронтах.

— Ваши слова: «Наше дело правое. Враг будет разбит, победа будет за нами» — стали одним из главных лозунгов войны.

— Это официальная речь. Составлял ее я, редактировали, участвовали все члены Политбюро. Поэтому я не могу сказать, что это только мои слова. Там были и поправки, и добавки, само собой.

— Сталин участвовал?

— Конечно, еще бы! Такую речь просто не могли пропустить без него, чтоб утвердить, а когда утверждают, Сталин очень строгий редактор. Какие слова он внес, первые или последние, я не могу сказать. Но за редакцию этой речи он тоже отвечает.

— Пишут, что в первые дни войны он растерялся, дар речи потерял.

— Растерялся — нельзя сказать, переживал — да, но не показывал наружу. Свои трудности у Сталина были, безусловно. Что не переживал — нелепо. Но его изображают не таким, каким он был, — как кающегося грешника его изображают! Ну, это абсурд, конечно. Все эти дни и ночи он, как всегда, работал, некогда ему было теряться или дар речи терять».

В этом многословном объяснении Молотова, пересказанном Микояном и опубликованном Ф. Чуевым, чувствуется, тем не менее, какая-то недоговоренность относительно причины отказа Сталина от выступления. Что-то он недоговаривает, но и проговаривается: «свои трудности у Сталина были». Что это за трудности? Почему о них молчит Молотов? А вот что звучит рефреном: «…некогда ему было теряться или дар речи терять». Но, тем не менее, так и не прояснилось, какая же основная причина послужила причиной отказа Сталина выступить с обращением к народу?

По Микояну, в «подавленном состоянии» Сталин находился вплоть до 24 июня: «Немного поспали утром, потом каждый стал проверять свои дела по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим и т. д. Сталин в подавленном состоянии находился на Ближней даче в Волынском (в районе Кунцево)».

Но главное в этом фрагменте воспоминаний Микояна не то, что он совершенно необоснованно приписывает «подавленность» Сталину, находившемуся на Ближней даче, поскольку он с ним не общался, а то, что он убедительно утверждает, что вождь эти дни находился именно на даче. По первому утверждению он солгал по инерции, поскольку это продолжение той же самой лжи, которая относится к 22 июня.

Спрашивается, зачем ему лгать о пребывании Сталина на даче, когда тот, согласно Журналу регистрации посетителей, принимал посетителей и 24 июня с 16 часов 20 минут до 21 часа 30 минут, приняв при этом 20 человек, а накануне, 23 июня, практически целый день, приняв 21 человека. Нет ему никакого резона «вспоминать» о том, чего не было. Это не тот случай, когда вольно или невольно Микоян несколько преувеличивает свою роль. Слаб человек, так ему комфортнее. Но здесь-то какой резон?! Солгать без умысла — это же не в его правилах.

Найти бы подтверждение этому утверждению в качестве контрольного: чье-то еще воспоминание или документальное подтверждение. К сожалению, арсенал воспоминаний очевидцев невелик, а если и есть какие, то они с дребезгом разбиваются о данные Журнала регистрации посетителей, как и версия Микояна. Разве что версия В. М. Жухрая, что три дня, а именно 23–25 июня, Сталин тяжело болел и физически не мог исполнять свои обязанности. Но и это мы уже «проходили», Журнал начисто отвергает эту версию. Так что оставим пока и этот вопрос без ответа.

Дальше несоответствие отдельных важнейших фрагментов воспоминаний Микояна с реальной действительностью еще круче, и это свидетельствует о том, что к его мемуарам следует относиться весьма и весьма критически. Вот, например, как, по Микояну, развиваются события в один из самых напряженных дней первой недели войны — 29 июня.

Мы уже знаем, что 29 и 30 июня Сталин действительно отсутствовал в своем кремлевском кабинете. Но у Микояна это не так:

«29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на Западном направлении сказать не смог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил нам всем поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой.

В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь. Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не могли. Потом Сталин и другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д. Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи, никто не знает.

Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Была полная беспомощность в штабе. Раз нет связи, штаб бессилен руководить. Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек разрыдался, как баба, и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним.

Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5–10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были еще мокрые. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик (это Сталин предложил), потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову.

Его сопровождал энергичный, смелый, расторопный военачальник Гай Туманян. Предложение о сопровождающем внес я. Главное тогда было восстановить связь. Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали успешно развиваться в районе Перемышля. Но войска Белорусского фронта оказались тогда без централизованного командования. Сталин был очень удручен».

Микоян утверждает, что мысль поехать в Наркомат обороны родилась у членов Политбюро именно в кремлевском кабинете Сталина вечером 29 июня, тогда как, согласно Журналу регистрации посетителей, в этот день у Сталина приема не было. Мало того, он нигде не упоминает, что в этот день, как утверждают мемуары Г. К. Жукова, Сталин дважды приезжал в Наркомат обороны и Ставку Главного Командования:

«29 июня И. В. Сталин дважды приезжал в Наркомат обороны, в Ставку Главного Командования, и оба раза крайне резко реагировал на сложившуюся обстановку на Западном стратегическом направлении».

Но он еще, по словам Жукова, дважды приезжал в Ставку Главного Командования (СГК), которая к этому времени из кремлевского кабинета Сталина была переведена на ул. Кирова, в вестибюль станции метро «Кировская». Учитывая, что на этой станции были оборудованы кабинеты И. В. Сталина и Б. М. Шапошникова, Сталин возможно 29 июня дважды приезжал в свой кабинет на станции метро «Кировская», а оттуда дважды выезжал в Наркомат обороны. Кого подвела память из этих мемуаристов, никакими иными свидетельствами или документами подтвердить невозможно. Мемуары Жукова — источник столь же ненадежный, как и воспоминания Микояна. Если Жуков упоминает о том, что Сталин дважды был в Ставке, стало быть он с ним там встречался, но дважды свидетельствует, что Сталин был в Наркомате обороны, а в один из приездов он, по воспоминаниям Микояна, даже «разрыдался, как баба». Что же получается, Западный фронт разгромлен, Минск захвачен фашистами, связь с фронтом потеряна, а начальник Генерального штаба мечется с ул. Кирова на ул. Фрунзе, где располагался Наркомат обороны, и обратно, подмечая при этом, что Сталин тоже не может задержаться где-то в одном месте, чтобы разобраться с критической обстановкой, сложившейся на самом стратегическом направлении, которым немцы устремились прямиком на Москву.

Как было на самом деле — тайна сия великая есть. Обратим, однако, внимание на то, что Жуков — «этот мужественный человек», по оценке самого Микояна — «разрыдался, как баба». Что-то не верится, чтобы на резкие, но справедливые замечания вождя была такая неадекватная реакция человека, который стал главным героем сложившегося вокруг него героического эпоса.

Однако вышеприведенная цитата взята из рукописного варианта воспоминаний Микояна, хранящегося в РЦХИДНИ, то есть из первоначального текста воспоминаний. Интересно сравнить его с текстом из книги «Так было», куда вошел рассмотренный выше эпизод. Первые абзацы текстов совпадают, но дальше тексты серьезно отличаются, что свидетельствует о редакторской правке первоначального текста:

«В Наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что связь потеряна, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи — никто не знает.

Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: «Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует».

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5–10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые.

Главное тогда было восстановить связь. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик — это Сталин предложил, потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову.

Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали развиваться сравнительно неплохо. Но войска Белорусского фронта оказались тогда без централизованного командования. А из Белоруссии прямой путь на Москву. Сталин был очень удручен».

Редактор пощадил прославленного маршала, и здесь Жуков рыдает уже как «мужчина». Исследователи работают с мемуарами Микояна с большой осторожностью и считают, что ему можно верить без всяких оговорок лишь в том случае, когда речь идет о людях, с которыми у него никогда не было неприязненных отношений. Отношения у Анастаса Ивановича с Георгием Константиновичем таковыми не были, и он его в своих мемуарах слегка «опустил», и живописная картина в кабинете наркома им просто выдумана. Молотов, тушивший вспыхнувший пожар, по версии Микояна, рассказывал писателю И. Стаднюку несколько иной вариант развития вспыхнувшей ссоры, по следам которой буквально на следующий день были приняты жизненно важные для судеб страны решения:

«Ссора вспыхнула тяжелейшая, с матерщиной и угрозами. Сталин материл Тимошенко, Жукова и Ватутина, обзывал их бездарями, ничтожествами, ротными писаришками, портяночниками. Нервное напряжение сказалось и на военных. Тимошенко с Жуковым тоже наговорили сгоряча немало оскорбительного в адрес вождя. Кончилось тем, что побелевший Жуков послал Сталина по матушке и потребовал немедленно покинуть кабинет… Изумленный такой наглостью военных, Берия пытался вступиться за вождя, но Сталин, ни с кем не попрощавшись, направился к выходу. Затем он тут же поехал на дачу».

Вот эта версия генезиса вспыхнувшего конфликта более правдоподобна, чем выдуманная Микояном. Во-первых, тут выпукло проявились характеры «настоящих мужчин» по принципу — «Никто не хотел уступать», а во-вторых, только такой вариант развития событий в момент, когда военные недвусмысленно дали понять, что с началом войны реальная власть перешла в их руки, мог встряхнуть «удрученного» Сталина и подтолкнуть его к принятию исторических решений по укреплению пошатнувшейся власти. В тот же вечер было принято обнародованное на следующий день решение о создании Государственного Комитета Обороны, к которому отныне переходила вся полнота власти в стране. А Сталин, как Председатель ГКО, становился единоличным правителем страны, полновластным диктатором наподобие диктаторов древнеримской республики, которых назначал сенат в критические для судеб республики моменты.

Дальнейшие события, завершившиеся принятием решения о создании ГКО, со слов Микояна, развивались следующим образом:

«Когда мы вышли из Наркомата, он такую фразу сказал: Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, — все это просрали. Мы были поражены высказыванием Сталина. Выходит, что все безвозвратно мы потеряли? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта…».

Сталин, Молотов, Берия и, возможно (по воспоминаниям Молотова), Маленков направились на Ближнюю дачу, скорее всего не для традиционного обеда, переходящего в ужин. Не до веселья было. Можно делать только более или менее правдоподобные предположения, чем занимались члены Политбюро после случившегося конфликта Сталина с военными. По одной версии они уговаривали Сталина не покидать свой пост, о чем он сгоряча якобы заявил, по другой — именно на этом импровизированном заседании Политбюро был тщательно проработан вопрос о создании ГКО. Подробнее об этом ниже, а сейчас рассмотрим версию Микояна:

«На следующий день, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский. Вдруг звонят от Молотова и просят зайти к нему.

Идем. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов (который к этому времени уже отбыл на Западный фронт. — А.К.), Берия. Мы их застали за беседой. Берия сказал, что необходимо создать Государственный Комитет Обороны, которому отдать всю полноту власти в стране. Передать ему функции Правительства, Верховного Совета и ЦК партии. Мы с Вознесенским с этим согласились. Договорились во главе ГКО поставить Сталина, об остальном составе ГКО не говорили. Мы считали, что в имени Сталина настолько большая сила в сознании, чувствах и вере народа, что это облегчит нам мобилизацию и руководство всеми военными действиями. Решили поехать к нему. Он был на Ближней даче».

В каком состоянии застали Сталина приехавшие на Ближнюю дачу соратники? Здесь у Микояна снова расхождение рукописного варианта с вариантом, опубликованным в книге «Так было».

В «изначальных» воспоминаниях Микояна перед ними предстала следующая картина:

«Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Он вопросительно смотрит на нас и спрашивает: «Зачем пришли?». Вид у него был спокойный, но какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.

Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин.

Сталин посмотрел удивленно, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит.

Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного комитета обороны. Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я (Берия)».

А вот как в воспоминаниях, якобы подвергнутых конъюнктурной правке, скорее всего в угоду Хрущеву, поскольку тот воспроизводит многократно те же нелепости, которые появились после «правки» воспоминаний Микояна:

«Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: «Зачем пришли?» Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовывать.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный Комитет Обороны. «Кто во главе?» — спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе — он, Сталин, тот посмотрел удивленно, никаких соображений не высказал. «Хорошо», — говорит потом. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. «Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я», — добавил он».

Как видим различия разительные. В первом случае вид у Сталина был «спокойный, но какой-то странный», в во втором уже «настороженный, какой-то странный», что дало основание заявить: «У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовывать». Кто, кроме самого Микояна, мог сделать столь кардинальные правки? Ссылки на заявление, сделанное сыном А. И. Микояна Серго, что: «Сравнение диктовок отца с текстом, подвергшимся экзекуции редакторов, показало, что в ряде случаев мысли автора были искажены до неузнаваемости», ничего не проясняют, поскольку это было сказано по другому поводу: «Третий том, начинавшийся с периода после 1924 года, находился в работе в «Политиздате», когда отца не стало, он умер 21 октября 1978 года, не дожив месяца до 83 лет. Через несколько недель меня вызвали в издательство и сообщили, что книга исключена из планов, а вскоре я узнал, что это было личное указание Суслова, побаивавшегося отца до самой его смерти и теперь осмелевшего».

Речь идет о доныне неизданном 3-м томе мемуаров А. И. Микояна, которые после его смерти редактировали, если верить Серго, под патронажем самого М. А. Суслова. Насколько верно это заключение, будет ясно, когда мемуары А. И. Микояна будут полностью опубликованы и введены в научный оборот.

Редактировать же «до неузнаваемости» прижизненный текст мемуаров без согласования с автором непозволительно было никому, даже самому Суслову, поскольку оба они были членами Политбюро, и такое не могло случиться по определению. Только сам автор мог внести столь кардинальные правки, например в угоду Н. С. Хрущеву, который впоследствии смело ссылался на мемуары А. И. Микояна, да еще на «свидетельства» Л. П. Берия, который никаких письменных свидетельств, как известно, не оставил, а с мертвого какой спрос. Так что это был единственный источник информации о странном поведении вождя, который находился в «прострации» в течение всей недели, с 22 по 29 июня, отказывался от управления страной, от власти и испугался, что соратники привлекут его к ответственности.

Что связывало Микояна и Хрущева в их антисталинской политике? Только ненависть. Микоян не мог простить Сталину, частенько иронизировавшему над ним, называя его «27-м бакинским комиссаром».

Процедура обсуждения кандидатур в состав ГКО воспроизведена Микояном во втором томе своих мемуаров:

«Молотов от имени нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Во главе такого органа должен быть Сталин. Сталин посмотрел удивленно, никаких возражений не высказал. Хорошо, говорит.

Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я (Берия).

Сталин заметил: тогда надо включить и Микояна, и Вознесенского. Всего 7 человек утвердить.

Берия снова говорит: товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в Правительстве и Госплане. Вознесенский выступил против возражения Берия и предложил, чтобы в составе ГКО было семь человек с учетом названных Сталиным лиц. Другие на эту тему не высказывались. Впоследствии выяснилось, что до моего с Вознесенским прихода в кабинет Молотова Берия устроил так, что Молотов, Маленков, Ворошилов и он (Берия) согласовали между собой это предложение и поручили Берия внести его на рассмотрение Сталина. Я был возбужден тем, что мы тянем время, поскольку вопрос касался и моей кандидатуры. Считал спор неуместным. Знал, что как член Политбюро и Правительства буду нести все равно большие обязанности.

Я сказал — пусть в ГКО будет 5 человек. Что же касается меня, то, кроме тех функций, которые я исполняю, дайте мне обязанности военного времени в тех областях, в которых я сильнее других. Я прошу назначить меня особо уполномоченным ГКО со всеми правами ГКО в области снабжения фронта продовольствием, вещевым довольствием и горючим. Так и решили. Вознесенский попросил дать ему руководство производством вооружения и боеприпасов, что также было принято. Руководство по производству танков было возложено на Молотова, а авиационная промышленность и вообще дела авиации — на Маленкова. За Берия была оставлена охрана порядка внутри страны и борьба с дезертирством».

Чем не заседание Политбюро, обсудившего важнейший вопрос, кардинально менявший структуру власти страны на военное время? Был подготовлен Указ Президиума Верховного Совета СССР об образовании ГКО от 30 июня 1941 года, и Иосиф Виссарионович Сталин, уже будучи главой ГКО, занялся кадровыми вопросами, о чем несколько позже.

Мы уже выше отмечали, что Е. Прудникова вообще высказала сомнение по поводу участия Микояна в подготовке решения о создании ГКО, и вся сцена, разыгранная у Сталина на Ближней даче 30 июня, им просто выдумана, поскольку его в составе инициативной группы просто не было: «…почему те, кто принимал решение о создании ГКО, позвали именно Микояна, который даже не вошел в его состав? При том, что Ворошилов, например, остался «за бортом» — этого блиц-совещания?» — Согласимся с Е. Прудниковой, Анастас Иванович действительно несколько преувеличил свою реальную роль в государстве. Никакого особого криминала в этом нет, так делают многие, и это не дает оснований отметать его рассказ (он мог узнать обо всем этом от того же Маленкова или Берия.

Конечно, это не утверждение, а всего лишь предположение, которое вряд ли будет подтверждено какими-то достоверными источниками. Но оно имеет право на существование, хотя бы по той причине, что рассказ Микояна действительно похож на пересказ с добавлением некоторых своих версий, якобы сделанный в угоду Н. С. Хрущеву Л. П. Берия.

Так, свой рассказ о заседании Политбюро в урезанном формате на Ближней даче вождя Микоян заканчивает словами о том, что после образования ГКО Сталин обрел «полную форму, вновь пользовался нашей поддержкой». Здесь ключевое слово «вновь». Это означает, что якобы был период, когда Сталин не пользовался такой поддержкой соратников! Это полный бред в стиле Э. Радзинского про хитрого царя Ивана Грозного и пытавшихся бунтовать непослушных бояр. А пересказ событий 30 июня у Микояна в чем-то напоминает аналогичный рассказ (пересказ) об этих же событиях Я. Чадаева, якобы со слов Булганина, который и близко не участвовал в этих мероприятиях.

Тут уже появился и Ворошилов, который «единодушно выражал мнение» бояр, что достойнее И. Сталина на роль диктатора никого нет. И эту развесистую клюкву Э. Радзинский преподнес как некое открытие, хотя известно, что Ворошилов уже отбыл на Западный фронт.

На удочку подобных литературно-исторических подделок попадаются порой и серьезные исследователи. Так, у ряда авторов всерьез обсуждается микояновская выдумка о неадекватном поведении Вознесенского в критический день 30 июня, когда он якобы призывал коллег передать абсолютную власть Молотову, ну а что следовало сделать в таком случае со Сталиным — догадывайтесь сами.

Например, Ю. Емельянов в своей монографии «Сталин. На вершине власти», списав у Микояна сцену подготовки проекта решения о создании ГКО и поездки на Ближнюю дачу его соратников, пишет:

«Решили поехать к нему. Он был на Ближней даче.

Молотов, правда, заявил, что Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии. Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, сказал: «Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем», то есть в том смысле, что если Сталин будет себя так вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы пойдем за ним.

Другие члены Политбюро подобных высказываний не делали и на заявление Вознесенского не обратили внимания. У нас была уверенность в том, что мы сможем организовать оборону и сражаться по-настоящему. Однако это сделать будет не так легко. Никакого упаднического настроения у нас не было. Но Вознесенский был особенно возбужден».

Как «глухой тетерев», Ю. Емельянову вторит Е. Рыбас, написавший совместно с дочерью 2-томную монографию «Сталин». Во втором томе «Судьба и стратегия» читаем:

«Это походило на признание краха.

Именно на следующий день Молотов и предложил создать ГКО.

Перед тем, как ехать к Сталину, Молотов предупредил, что тот «в последние два дня находится в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет инициативы».

Эти слова вызвали возмущение Вознесенского, и он заявил: «Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем».

То есть судьба Сталина повисла на волоске. Если бы сейчас предложение Вознесенского было поддержано, у государства бы появился новый начальник.

Но на самом деле никто не собирался свергать Сталина. Свергать вождя в этот критический час было бы самоубийством. И, повиснув на мгновение, судьба Сталина вернулась на прежнее место». Эх, куда занесло неразборчивого в использовании «достоверных» свидетельств А. И. Микояна, известного биографа И. В. Сталина.

Настораживает то, что и Ю. Емельянов, и Рыбасы, как рефрен, повторяют, с подачи опять же Микояна, слова, якобы произнесенные В. М. Молотовым, что Сталин 29 и 30 июня «…находился в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет инициативы». Это сказал якобы человек, находившийся в эти дни рядом со Сталиным практически непрерывно, видевший неиссякаемую энергию вождя, пытавшегося детально разобраться в том, что происходит на фронтах, и прежде всего на Западном фронте, гневно клеймящего беспомощность военных, потерявших бразды управления войсками, перенесшего унижение от дуболомных руководителей Наркомата обороны и только на какой-то миг расслабившегося, чтобы осмыслить происходящее накануне принятия судьбоносных для страны решений.

Впрочем, пора критически проанализировать высказывания и свидетельства этого человека, беспредельно преданного вождю, до самых последних дней своей жизни боровшегося за восстановление его доброго имени и ни разу не усомнившегося в его абсолютно адекватных действиях в критические дни первой недели после начала войны.

2.3. Свидетельства В. М. Молотова

Вячеслав Михайлович Молотов не оставил личных воспоминаний в виде собственных мемуаров. Опираться можно лишь на свидетельства, опубликованные по результатам его многочасовых бесед с писателем Ф. Чуевым, оформленных в виде двух книг: «Молотов. Полудержавный властелин» и «Сто сорок бесед с Молотовым». Интервью Ф. Чуеву Молотов давал, будучи глубоким стариком, в 1984 году, на 95-м году жизни, поэтому скидки на возраст неизбежны.

Например, американский исследователь поведения Сталина в первые дни после начала войны И. Куртуков в своей монографии «Бегство Сталина на дачу в июне 1941 года» приводит такую цитату из интервью Молотова Ф. Чуеву:

«Дня два-три он не показывался, на даче находился. Он переживал, безусловно, был немножко подавлен… Трудно сказать, двадцать второго это было или двадцать третьего это было, такое время, когда сливались один день с другим».

Понятно, что 22 июня Сталин не мог находиться на даче, потому что он находился в своем кремлевском кабинете непрерывно с 5 часов 45 минут до 16 часов 45 минут, и первым, кого он принял, прибыв в Кремль, были Молотов, Берия, Тимошенко, Мехлис и Жуков. Памятный это был день, решали, кому выступить по радио с обращением к народу, готовили совместно текст выступления. Не могло не врезаться ему в память и одобрение Сталина, прозвучавшее по поводу состоявшегося выступления Молотова: «Ну и волновался же ты, но речь прошла хорошо».

И вдруг такой нюанс в воспоминаниях через 43 года: то ли 22 июня Сталин уединился на даче, то ли 23-го, но два дня его в Кремле не было. Зафиксируем этот нюанс и в качестве рабочей гипотезы положим, что это были 2 дня, скажем, 23 и 24 июня, поскольку 22 июня однозначно отпадает. И. Куртуков также допускает аберрацию памяти весьма пожилого человека, комментируя вышеприведенный фрагмент воспоминаний Молотова следующим образом:

«Двадцать второе или двадцать третье» пусть тут не смущают, они всплыли из хрущевской версии, которую как раз Чуев с Молотовым обсуждал. Конечно, невозможно через 43 года точно вспомнить дату событий, важно подтверждение факта «прострации». Каждому свое! Давай, хоть умри, прострацию!

Тут требуется комментарий уже к комментарию самого И. Куртукова. Упомянутое «подтверждение факта «прострации» относится не к Молотову, который такого термина никогда не употреблял. Это относится к Н. С. Хрущеву, утверждавшему, со ссылкой на Микояна и Берию, что Сталин с первых дней войны впал в «прострацию». Здесь важно то, что И. Куртуков подметил сам факт смешения даты события (удаления вождя на дачу) и его продолжительность. Продолжим цитирование ответа Молотова Ф. Чуеву непосредственно по первоисточнику:

«Ну конечно, он переживал, но на кролика не похож, конечно. Дня два-три он не показывался, на даче находился. Он переживал, безусловно, был немножко подавлен. Но всем было очень трудно, а ему особенно.

— Якобы был у него Берия, и Сталин сказал: «Все потеряно, я сдаюсь».

— Не так. Трудно сказать, двадцать второго или двадцать третьего это было, такое время, когда сливался один день с другим. «Я сдаюсь» — таких слов я не слышал. И считаю их маловероятными».

Опять в воспоминаниях фигурирует, что Сталин два-три дня не показывался в Кремле. Исключая 22 июня, получается, что 23–24 июня, или даже 23–25 июня он не появлялся в Кремле. Так это же совпадает с версией В. М. Жухрая, что именно в эти три дня, 23–25 июня, Сталин тяжело болел и физически не мог появиться в своем кабинете! Но… он не только появлялся, он еще и интенсивно работал, и записи в Журнале регистрации, тому надежное свидетельство. Наваждение какое-то! Невольно хочется поддержать уважаемого Владимира Михайловича Жухрая, что все эти записи сделаны ошибочно! Но поддержать не получается, уж очень это солидный документальный свидетель и от него никак невозможно отмежеваться. Тогда что? Никакой веры свидетельствам Молотова, списать на аберрацию памяти или вообще отмахнуться от его воспоминаний из-за преклонного возраста. Но тогда возобладают завиральные версии А. И. Микояна, которые нечем будет проверить на достоверность.

А проверять и сопоставлять крайне необходимо, учитывая диаметрально противоположное отношение этих двух свидетелей к Сталину. Если Микоян имел основание «мстить» Сталину за «27-го бакинского комиссара», то Молотов был беспредельно предан вождю, был его тенью и каких-либо негативных высказываний в адрес вождя допустить не мог по определению.

Сталин по какой-то причине поручил Молотову выступить вместо себя по радио с обращением к народу, и тот блестяще справился с этой задачей. А вот через 43 года он уже не очень убедительно объяснял Ф. Чуеву, почему Сталин так решил. Никто внятно и аргументировано не смог сделать это и по сей день…

А как в интерпретации Молотова выглядят события, происходившие 29–30 июня 1941 года?

«Поехали в Наркомат обороны Сталин, Берия, Маленков и я. Оттуда я и Берия поехали к Сталину на дачу. Это было на второй или на третий день…»{26}

«…По-моему, с нами был еще Маленков. А кто еще, не помню точно. Маленкова помню (об Анастасе Ивановиче он даже не упомянул. — А.К.).

Сталин был в очень сложном состоянии. Он не ругался, но не по себе было.

— Как держался?

— Как держался? Как Сталину полагается держаться. Твердо.

— А вот Чаковский пишет, что он…

— Что там Чаковский пишет, я не помню, мы о другом совсем говорили. Он сказал: «Просрали». Это относилось ко всем нам, вместе взятым. Это я хорошо помню, поэтому и говорю. «Все просрали», — он просто сказал. А мы просрали. Такое было трудное состояние тогда. Ну, я старался его немножко ободрить»{27}.

Здесь Молотов как бы запамятовал ту бурную сцену, разыгравшуюся в кабинете Тимошенко, о которой он ранее сам поведал писателю И. В. Стаднюку. А Ф. Чуеву не пришла почему-то в голову мысль напомнить об этом Молотову, хотя это сцена явилась поворотным пунктом последующего развития трагических событий, приключившихся в начале войны. Задай Ф. Чуев этот вопрос, возможно, в памяти В. М. Молотова всплыли бы какие-то дополнительные подробности этой мизансцены и не пришлось бы нынешним исследователям по крупицам собирать и тщательно сверять факты, подтверждающие подлинность версии Микояна и того же Берии (в изложении Хрущева) о непростых событиях 29–30 июня 1941 года.

Если все происходило именно так, как поведал И. Стаднюк, ссылаясь на рассказ Молотова, то военные преподали Сталину предметный урок на тему, как отказывают рычаги авторитарной власти, практикуемой им в мирное время, в условиях военного времени. Той власти, которая опиралась на непререкаемый авторитет вождя, который успешно управлял государством не с помощью властных полномочий, а посредством партийного членства и культа личности. Неограниченная власть и отсутствие всякой ответственности за свои действия устраивали Сталина, однако окружающие его соратники усматривали в этом возможность проявления негативных последствий, но по известным причинам не высказывали этих опасений.

И только Молотов еще в 1930 году упорно настаивал на том, чтобы Сталин стал Председателем Совнаркома. Однако Сталина устраивала скромная должность секретаря ЦК ВКП(б), впоследствии генерального секретаря, который ни за что не отвечал, а спросить мог с того же Председателя Совнаркома за те или иные упущения по всей строгости. И только опасность приближающейся войны вынудила Сталина занять эту должность, однако брать на себя руководство вооруженными силами он по-прежнему отказывался. Иначе по какой такой причине во главе Ставки Главного Командования, образованной на второй день после начала войны, был утвержден нарком обороны маршал С. К. Тимошенко. Ситуация создалась курьезная, когда член СГК Сталин формально попадает в подчинение к ее председателю, который одновременно является членом правительства, возглавляемого Сталиным. Лучше всех курьезность ситуации воспринимал бедный маршал Тимошенко, который подписывал директивы Ставки не иначе как— «От Ставки Главного Командования Народный комиссар обороны С. Тимошенко». С такими полномочиями много не навоюешь. Командующие фронтами и соединениями, получив директивные указания за такой подписью, еще подумают как скоро и с какой точностью выполнять эти указания. А поскольку военные люди особенно чутко реагируют на недостатки при оформлении документов, тем более в военное время, тем более при той неразберихе, которая сложилась в ее начале, то и уровень исполнительской дисциплины был соответствующий.

А вот когда военные послали наоравшего на них штатского Председателя Совнаркома по известному адресу, а тот внезапно осознал, что ему туда и следует пойти, поскольку реальной власти он над ними не имеет, то осознание необходимости преобразования властной вертикали пришло мгновенно. Проглотив горькую пилюлю, Сталин уехал на дачу, где провел, быть может, самую драматическую ночь в своей жизни. Возможно в промежуток времени, когда за ним захлопнулась дверь Наркомата обороны, до момента, когда он закрыл за собой дверь на Ближней даче, он действительно находился в «подавленном» состоянии, поскольку ему пришлось буквально подавлять вспыхнувшие негативные эмоции, чтобы сгоряча не наломать дров в ответ на вызов военных и не отправить их на эшафот. Вот как пишет об этом Е. Прудникова:

«Он был человеком очень эмоциональным (кто-то даже назвал его «кипящим»), но скованным железной самодисциплиной, и лишь время от времени, очень редко, его прорывало.

Подобные люди переживают такие моменты очень тяжело, и нет ничего удивительного, что Сталин отправился на дачу, возможно, бросив в сердцах что-то вроде той самой знаменитой фразы о наследии Ленина, которое они проели. Зачем поехал? Да просто успокоиться. Все равно в таком состоянии он едва ли смог бы работать — и, уж во всяком случае, ему самому виднее, как быстрее всего привести себя в порядок»{28}.

Конечно, ему надо было прежде всего успокоиться, расслабиться и немного отдохнуть, чтобы затем, собрав в кулак свою железную волю, уже к утру следующего дня принять необходимые решения по удержанию вырывающейся из рук абсолютной власти.

Нет, не о том думал вождь, как отказаться от власти и кинуть страну на произвол судьбы, а о том, как эту власть укрепить, чтобы поднять весь советский народ на священную войну против обнаглевшего фашизма. Думал, вероятно, он и о судьбе военных, так грубо поставивших его на место, особенно об этой троице, подвергшей его публичному унижению. И что? Упал хоть один волос с их буйных голов? 10 июля Ставку Главного Командования преобразовали в Ставку Верховного командования, поначалу вообще без председателя, но первым в списке ее членов стоял Сталин. Через месяц была учреждена должность Верховного Главнокомандующего, которую занял Сталин, сменивший Тимошенко 19 июля на посту Наркома обороны. Тяготившийся должностью наркома обороны маршал Тимошенко был назначен командующим Юго-Западным фронтом, сменив на этом посту генерала Кирпоноса М. П., погибшего при выходе из окружения. Тимошенко как мог руководил фронтом, были у него и взлеты, и падения, но он благополучно отвоевал всю войну, пользуясь заслуженным авторитетом в военных кругах и простого народа страны. Решительно отказался писать мемуары, заявив, что всей правды написать ему не позволят, а лгать он не станет ни при каких обстоятельствах.

8 августа 1941 года Ставку Верховного командования преобразовали в Ставку Верховного Главнокомандования, и Сталин стал Верховным Главнокомандующим, доказав за годы войны, что он может справиться с любым делом.

Генерал Ватутин был направлен на Северо-Западный фронт начальникам штаба фронта. Вскоре у него проявились блестящие полководческие способности, и он был назначен командующим фронтом. Погиб он будучи генералом армии в 1944 году, посмертно и навечно вписавшись в плеяду талантливых полководцев, принесших победу советскому народу.