ГЛАВА 4 БИТВА ЗА СЕВЕР

ГЛАВА 4

БИТВА ЗА СЕВЕР

Перед началом наступления Мола опубликовал прокламацию-ультиматум. Документ несколько раз передавали по радио и сбрасывали на республиканскую территорию в виде листовок. Он гласил:

«Я намерен быстро закончить войну на Севере. Все лица, сложившие оружие и не виновные в убийствах, сохранят жизнь и собственность. Но если покорность не будет немедленной, я сравняю Бискайю с землей, начиная с военных объектов».

Франко и Мола направили против басков до 50 000 штыков, 200 орудий, 60 бронеединиц, не менее 150 самолетов. В резерве оставались две итальянские дивизии. На море националисты имели два крейсера, четыре эсминца, минный заградитель, около десятка мелких сторожевых судов. Баски противопоставили неприятелю на суше 30 000 человек, около 60 мелкокалиберных пушек, 80 минометов, 12 бронеединиц и 25 самолетов. На море имелось два эсминца, три подводные лодки и несколько вооруженных рыбачьих судов.

Со стороны националистов на поле боя распоряжался заместитель Молы генерал Солчага. Среди фронтового командования выделялись способные полковники, только что произведенные в генералы — Алонсо Вега и Гарсиа Валино. Отдельно действовавшим «Легионом Кондора» командовал генерал Гуго Шперрле.

Северным фронтом республиканцев номинально руководил генерал-республиканец Франсиско Льяно де ла Энкомиенда. Начальником его штаба был коммунист майор Франсиско Сиутат, генеральным комиссаром фронта — герой астурийского восстания 1934 года социалист Гонсалес Пенья.

Генеральным инспектором фронта стал в апреле присланный из Валенсии бывший начальник генштаба беспартийный генерал Кабрера. После Малаги и Харамы его подозревали в предательстве, и его прибытие никак не поправило дел республиканцев. Герой Мадридской битвы Эмиль Клебер не без основания говорил: «Кабреру отправили на север помогать сдавать врагу Бискайю».

Фактически вооруженными силами Бискайи командовал штатский человек — президент Агирре. Бывший предприниматель, владелец шоколадных фабрик, Агирре никогда ранее не интересовался военным делом и, естественно, не мог быть компетентным. Он имел также связи с международным капиталом и потому был вдобавок ненадежен.

После декабрьской операции против Наварры баски не вели (и не могли вести) наступательных операций. Всю зиму они с помощью французских инженеров возводили вокруг Бильбао систему долговременных укреплений — «Синтурон», или Железный пояс. Он должен был сделать баскскую столицу неприступной. Испанская и западная печать окрестила его «маленькой линией Мажино».

Но по многим причинам — недостаток рабочей силы, оборудования, вредительства «пятой колонны» военная ценность «Синтурона» была сомнительной и многими оспаривалась уже при его возведении. Игнорируя существование дальнобойной артиллерии, систему построили слишком близко к Бильбао. Часть ее укреплений неграмотно, без маскировки разместили прямо на гребнях Кантабрийских гор. Западную часть системы, обращенную к Сантандеру, укрепили лучше, чем восточную, откуда как раз грозил основной удар неприятеля.

В довершение всего после окончания работ, в марте, один из руководителей строительства — майор Гойкоэчеа перебежал к националистам со всеми схемами «Синтурона» и объяснениями к ним. К апрелю упорно трудившиеся баски под воздушными налетами врага успели перестроить лишь некоторые укрепленные узлы. Так или иначе сооружение Железного пояса сделало басков самонадеянными. Их руководство не вело разведки и не знало замыслов врага. Наступление Молы застало Северный фронт врасплох.

Первый же день сражения ознаменовался разрушением старинного поселка Дуранго, отличавшегося изобилием церквей и монастырей. Он находился на перекрестке дорог и его сочли военным объектом и атаковали «тримоторес». Погибло 228 мирных жителей, в том числе два католических священника и 13 монахинь. «Дуранго, — пишет Хью Томас, — выпала участь стать первым беззащитным европейским городом, подвергшимся безжалостной воздушной бомбардировке». Действительно, его бомбили дольше и сильнее, чем Ирун, Толедо или Бадахос.

Судьба Дуранго стала предзнаменованием дальнейшего образа действий националистов на Северном фронте. Военные наблюдатели писали: «Война вокруг Бильбао не похожа на борьбу вокруг Мадрида. Она вообще ни на что не похожа».

Наступление на Бильбао — это сокрушительный, безнаказанный террор массированной авиации. Если все это изобразить на картине, то под ней нужно сделать надпись: «Горе стране, которая не может обороняться в воздухе».

Воздушный террор стал характерной чертой испанской войны, отличавшей ее от всех предшествующих гражданских войн — американской, русской и даже от Первой мировой войны. На Северном фронте Испании националисты захватили и без труда удерживали господство в воздухе. Их авиация налетала звеньями, эскадрильями, эскадрами. По заранее составленному графику они сменяли друг друга над одним и тем же отрезком фронта, забрасывая его бомбами и полосуя пулеметными очередями до превращения всего, что было внизу, в груды обломков или в море огня. Впервые в человеческой истории самолеты ВВС охотились за отдельными людьми.

Первые удары Солчага и Гарсиа Валино направили на лежавший у самого фронта городок Очандиано в долине реки Девы. В авангарде националистов наступала дивизия «Наварра» из четырех бригад. Ее основу составляли добровольцы рекете, ненавидевшие басков еще больше, чем Республику в целом. Добровольцы баски, в свою очередь, терпеть не могли наваррцев.

Превратившийся в развалины Очандиано пал на шестой день сражения. Льяно де ла Энкомиенда и Агирре отозвали десять баскских батальонов из Астурии, где они готовили вместе с шахтерами очередную операцию против Овьедо. Затем баски нанесли встречные удары и заняли часть оставленной было территории.

Весь апрель наступавшие не могли продвинуться дальше берегов реки Девы. Баски сражались решительно и хладнокровно. К тому же у них было вволю стрелкового оружия, гранат и снарядов. Ежедневно националистам удавалось продвинуться в среднем на 600–700 метров. Это весьма напоминало многомесячные кровавые позиционные бои Первой мировой войны с их бесплодным топтанием противников на месте.

В середине апреля националисты сделали передышку. Причиной послужили ощутимые потери в наваррских бригадах и помощь, которую республиканское руководство пыталось оказать Северу.

Окрыленные победами у Гвадалахары и Пособланко, преувеличивавшие влияние этих побед на боеспособность националистов, военное министерство и генштаб выдвинули идею большого наступления в охваченной партизанским движением Эстремадуре. Ударная группировка должна была выйти к португальской границе и расколоть вражескую территорию надвое.

Но в Эстремадуре был самый минимум дружинников — всего 15 000 человек. Между тем расчеты операторов показывали: для операции необходимо выделить до 80 000 бойцов. Тогда пришлось бы снять много войск с Центрального фронта (около 100 000 бойцов), частично обнажив Мадрид.

Противниками замысла оказались генерал Миаха, Рохо и поддержавшие их военные советники из СССР во главе со сменившим Берзина Куликом. Они не собирались жертвовать недостаточно укрепленной столицей ради выручки Бильбао, который, по их мнению, был защищен «Синтуроном» и должен был продержаться очень долго.

По позднейшему выражению историков, «Эстремадура стала заложницей Мадрида — центра мировой революции». Миаха и Рохо отказались дать Эстремадурскому фронту свободные войска, а Кулик — самолеты и летчиков, без которых операция, конечно, состояться не могла. Ценности Бискайи — ключа ко всему Северному фронту — они не хотели признавать.

Со стороны кастильцев Миахи и Рохо, возможно, проявились и застарелая неприязнь к баскам, и пренебрежительное отношение к эстремадурцам.

В начале апреля 1937 года Ларго Кабальеро утвердил другой план действий в целях выручки Северного фронта. План включал среднемасштабные наступления сразу на трех направлениях — под Уэской (с 4 апреля), в Университетском городке на Центральном фронте (с 9 апреля) и у Теруэля с 26 апреля.

Последовательные удары на далеко отстоявших друг от друга направлениях призваны были ввести националистов в заблуждение о намерениях противника, заставить их разбросать силы и средства и в конечном счете отказаться от захвата Бискайи.

В бой было двинуто в общей сложности немало сил — 60 000 штыков и сабель, около 200 орудий и почти вся наличная авиация основной части Республики — до 140 машин. Операция под Уэской продолжалась 10 дней, в Университетском городке — 4, под Теруэлем — 7.

Всего республиканские силы наступали 21 день апреля (из 30), что опровергает легенду об их длительном почивании на лаврах Гвадалахары. Лозунгом наступления стало вместо знаменитого ноябрьского «Но пасаран!» (Они не пройдут!) уверенное «Пасаремос!» (Мы пройдем!).

Однако наступать оказалось гораздо труднее, чем защищаться. Места всех трех операций были избраны крайне неудачно — в горных местностях Арагона или среди разрушенных университетских зданий. Наступления развернули без основательной разведки. Как и прежде, республиканские колонны наступали вразнобой, без взаимодействия различных войск, прямо на хорошо снабженного и тщательно укрепившегося противника.

Между налетами республиканской авиации и атаками наземных сил обычно проходило по нескольку часов, что позволяло националистам прийти в себя и приготовиться к отпору. Артиллерия била не прицельно, а обычно «по квадратам», т. е. наугад, и впустую тратила дефицитные снаряды. Человеческие потери Республики в трех операциях оказались в несколько раз больше вражеских — свыше 5000 раненых и убитых.

Апрельские наступательные операции в Кастилии и Арагоне задержали наступление Молы и Солчаги в Бискайе на восемь дней (12–20 апреля). В остальном же они обернулись крахом военного планирования и тактики республиканской армии. Не войска Франко, а силы Республики безрассудно распылялись на больших пространствах и расходовались с очень низким коэффициентом полезного действия. Резервы не националистов, а республиканцев оказались скованными и растраченными.

Особенно болезненной была неудача республики в Каса-дель-Кампо и в Университетском городке, где войсками командовали герои Мадридской и Гвадалахарской битв — Листер и Кампесино. Их участие казалось залогом успеха. Пехота пошла в атаку с эмоциональным подъемом, но танки и ВВС умудрились опоздать и отстать от нее. Часть пехоты, несмотря на это, глубоко вклинилась в расположение националистов, но была окружена и вынуждена была прорываться из кольца ценой жестоких потерь.

Авиация вместо указанных ей объектов по ошибке разбомбила совсем другие. Пехота, а за ней бронетанковые части попали в парке Каса-дель-Кампо на минное поле, о котором Хунта обороны Мадрида не имела сведений. Взрыв националистами минного поля нанес наступающим дополнительный урон.

Наступление провалилось. После него республиканцы не решились наступать в Мадриде около двух лет.

Националисты меньшими силами в очередной раз удержали западные предместья Мадрида, добившись морально-политического успеха. Столица Испании осталась в их осаде. Между тем у националистов в данном сражении совсем не было бронетанковых сил и авиации.

Ларго Кабальеро воспользовался провалом наступления, чтобы свести счеты с Хунтой обороны Мадрида. 24 апреля он распустил ее.

Плохо продуманные и непродуктивные наступления остались малозамеченными и очень скоро были забыты. Их вскоре заслонили известия о более масштабных событиях…

В ходе возобновившегося натиска националистов на Севере 26 апреля был разрушен ранее никому не известный городок Герника. Как и в Дуранго, в расположенной в 30 километрах от Бильбао Гернике не было войск и укреплений, но городок считался важной коммуникативной точкой. Кроме того, в нем работала ярмарка, и с воздуха было видно скопление народа, которое можно было с большой высоты принять за войсковую группировку. За один день Гернику бомбили несколько раз. К «Легиону Кондора» присоединилась итальянская «легионарная авиация». Всего в разрушении незащищенного городка участвовало свыше 40 бомбардировщиков — от «тримоторес» до новых «Хейнкелей-111». Невзирая на полное отсутствие противодействия, их прикрывало 20 истребителей — главным образом «Хейнкели-51» и «Фиаты-32». Среди истребителей были и только осваивавшиеся летчиками новые цельнометаллические монопланы «Мессершмитт-109».

Количество раненых и убитых жителей городка и его округи превысило 2500 человек. Среди погибших и пострадавших снова было много детей и священнослужители католической церкви.

Близ Герники в день ее гибели находилось несколько западноевропейских журналистов. Они тут же побывали на месте происшествия, расспрашивали уцелевших жителей и нашли осколки бомб германского производства. Их репортажи немедленно опубликовали крупнейшие информационные агентства разных стран. Среди очевидцев был мэр Герники. Группа баскских священников, многие из которых тоже побывали под бомбами, написала в Ватикан письмо протеста.

Бомбежка вызвала сильнейший отзвук во всем международном сообществе. Маленький городок в мгновение ока стал всемирно известным. Каталонец Пабло Пикассо вскоре написал картину «Герника», изобразив в аллегорической форме ужасы военных разрушений. Франко художник изобразил в виде мифического чудовища — Минотавра. «Герника» стала одной из известнейших в истории мировой культуры картин и действенным орудием антивоенной и антитоталитарной пропаганды.

В Саламанке и Бургосе чувствовалось замешательство. Информационная служба каудильо 27 апреля опубликовала бессвязное сообщение, гласившее, что Гернику «разрушили и сожгли отряды Агирре, чтобы свалить вину на националистов». Они якобы закладывали «динамитные заряды». Однако Герника была древней баскской столицей, в ней находился священный дуб, под которым древние баски некогда заседали и вершили суд. Ни один баск не выполнил бы приказа о разрушении города, если бы Агирре отдал его.

Днем позже националисты официально объявили, что 27 апреля их самолеты не поднимались с аэродромов и, следовательно, физически не могли бомбить городок. Однако Герника погибла 26-го числа. 4 мая дикторы Саламанки добавили: в Гернике «видны следы пожаров после недели артобстрелов и бомбежек». Город бомбили три с половиной часа. Но кто его бомбил — умалчивалось.

Через несколько месяцев информационные службы Франко сделали открытие — бомбили республиканские ВВС. Однако тогда же неназванный штабной офицер националистов поведал английским репортерам, рассказывая об участи жителей Герники: «Мы бомбили их, бомбили и бомбили!» Однако осталось не уточненным, кого же он подразумевал под словом «мы» — германо-итальянских союзников или же именно испанских националистов.

Современные зарубежные историки в большинстве склоняются к выводу, что официальные заверения Франко о непричастности националистов к бомбардировке не были ложью. Из всех публикаций видно, что авиация, подчиненная генералу Кинделану, не участвовала в налете на Гернику.

Прямую ответственность несло командование «Легиона Кондора» во главе с Вольфрамом фон Рихтгофеном и его начальство в рейхе — штаб рейхсмаршала Геринга. Подчиненный только Берлину Рихтгофен, по всей вероятности, не потрудился известить Франко или Молу о намерении уничтожить Гернику. Он поставил их перед свершившимся фактом.

Каудильо же не хватило духу сообщить всему миру, что немецкие и итальянские летчики ему больше не подчиняются. Подобное заявление могло бы стоить ему уважения многих националистов и военной поддержки Гитлера и Муссолини.

Некоторые сражавшиеся в Испании германские пилоты, особенно будущий ас Второй мировой войны Альфред Галланд, выдвинули еще одну версию трагедии. По их словам, Гернику немцы разрушили без приказа, по ошибке из-за плохих бомбовых прицелов. Однако эта версия тоже повисает в воздухе. Ведь «ошибка» продолжалась несколько часов…

В политическом плане разрушение Герники стало проигрышем испанских националистов и германских нацистов. Оно принесло им ненужные осложнения. Оно окупилось только в узко военном отношении. На другой день после зверского налета наваррские бригады заняли развалины Дуранго и Герники. Подавленные разгромом баскские части без боя оставили выгодные естественные рубежи вокруг городка. Националисты форсировали устье реки Герники и захватили порт Бермео.

Отход республиканцев к Железному поясу ускорялся. Оборона Бискайи дала трещину.

Из Бильбао с мая 1937 года стали уходить пароходы с беженцами. В первую очередь вывозили детей-дошкольников и младших школьников. Часть приняли Франция и Англия (до 4000 человек), часть (5000 детей) — СССР. Соединенные Штаты, демонстрируя преувеличенное уважение к принципам «невмешательства», отказались принять хотя бы одного ребенка, дабы не быть обвиненными в нарушении нейтралитета.

С другой стороны, уничтожение священного города и части гражданского населения временно сплотило басков и повысило их стойкость. Несмотря на введение 27 апреля в сражение итальянских дивизий с новым командующим — отличившимся в Эфиопии генералом Этторе Бастико, несмотря на господство националистов в воздухе, май 1937 года стал лебединой песней сопротивления Бискайи. Войска Солчаги и Бастико двигались вперед еще медленнее, чем в апреле. На помощь Бискайе прибыли подкрепления из Астурии — около десяти пехотных батальонов. В них состояло до 7000 превосходных бойцов-динамитчиков. При всей неприязни религиозных басков к безбожникам-шахтерам, при всех политических колебаниях баскской элиты правительство Агирре не возражало против прибытия астурийцев.

Кое-какую помощь удалось получить из центра. В мае — июне с Мадридского фронта удалось перебросить две истребительные эскадрильи. Оттуда же прибыло несколько военных руководителей с незапятнанной репутацией, отличившихся при обороне столицы и в дни Гвадалахары — полевые командиры Галан, Кристобаль и Нинетти, «Горис» — советский военный советник Горев.

Впрочем, одновременно военное министерство отозвало из Бильбао кастильца и республиканца Льяно де ла Энкомиенду, у которого не сложились отношения с Агирре. Его заменили баском — генералом Гамиром Улибарри, этническое происхождение которого было вполне уместно, но честность и талант которого в отличие от предшественника были под сомнением.

Пока что баскская пехота научилась рыть убежища и укрываться в них. Территорию, уступленную врагу днем, она отбивала в ночных сражениях. Несколько итальянских батальонов у Бермео было окружено басками и с трудом, только через несколько дней, при помощи наваррцев пробило кольцо окружения. Военные летописи Мануэля Аснара пестрят выражениями: «Очень упорное противодействие противника… большие трудности… Гарсиа Валино отходит ночью на исходные позиции…»

Теперь все силы Молы и Солчаги были вовлечены в напряженное сражение. У Республики появился хороший шанс атаковать неприятеля на основных фронтах. Однако весна 1937 года сопровождалась по обе стороны фронта нарастанием внутриполитических страстей. Франко справился при помощи военных трибуналов с их выбросом в считанные дни. В Республике борьба затянулась. Республиканцам суждено было пройти через длительный майский политический кризис, который был вызван прежде всего обострением соперничества между анархистами, коммунистами и социалистами. Заметную роль в нем сыграло и вмешательство СССР в ситуацию в Испании.

Ларго и его приверженцы безусловно ценили советскую военную помощь. Премьер-министр разрешал советским гражданам называть себя «товарищем» и принимал советского посла в любое время. Но вместе с тем кабальеристы считали, что полностью расплатились за помощь золотым запасом и испано-советские отношения должны быть равноправными. Тем временем часть военных советников (Кулик), советский посол в Валенсии Розенберг и руководство интербригад (Марти, ди Витторио) порой вели себя в Республике как в колонии или в государстве-сателлите. Они навязывали военному министерству планы операций, добивались смены неугодных руководителей. Затем по указанию из Москвы они стали открыто требовать запретить «марксистско-ленинскую партию» (ПОУМ), которую в Кремле считали троцкистской организацией.

Постоянные интриги компартии и СССР против маловлиятельного, не опасного Советскому Союзу ПОУМа возмущали Ларго. Ведь ПОУМ был одной из партий, подписавших пакт Народного фронта…

По Республике ходили слухи, доходившие и до премьер-министра, что советские официальные лица, имеющие статус «дипломатических работников» (Орлов-Фельдбин), причастны к тайным арестам и умерщвлению граждан, отрицательно относящихся к компартии и к СССР.

Тревожило и пугало Ларго распространение советско-коммунистического влияния на предприятиях, среди республиканских фронтовых офицеров и даже среди министров. Под этим влиянием оказался ранее верный спутник Ларго, министр иностранных дел Альварес дель Вайо, ставший любимцем советских журналистов и дипломатов, а также испанских коммунистов. В 1937 году Вайо даже стал гостем одного из пленумов ЦК испанской компартии.

Настораживало гордого и строптивого Ларго постоянное повторение коммунистической печатью короткой телеграммы Сталина главе компартии Хосе Диасу, в которой черным по белому значилось: «Дело Испании — не частное дело испанцев, а всего передового и прогрессивного человечества». К «передовому прогрессивному человечеству» советское правительство с 1936 года причисляло себя…

Вряд ли понравилось премьер-министру и его сторонникам и тайное послание Сталина, Молотова и Ворошилова, в котором последние в подозрительно вежливой манере советовали Республике… проводить умеренную внутреннюю политику, не отталкивать крестьянство и городскую мелкую буржуазию.

Послание только ухудшило атмосферу отношений между республиканским правительством и СССР. Во-первых, кастильский простолюдин Ларго не терпел непрошеных советов. Во-вторых, советы из Москвы в корне расходились с линией кабальеристов, стремившихся к «полной победе социализма» и к диктатуре пролетариата, т. е. к избавлению страны от мелкой буржуазии. «Почему мелкие буржуа существуют в нашем тылу? Ведь мы боремся против капитализма», — писала отражающая взгляды Ларго газета «Аделанте». В-третьих, было подозрительно, что правительство, которое у себя в стране осуществило знаменитый «великий перелом» начала 30-х годов и устранило (часто физически) самостоятельное крестьянство и городских собственников, теперь призывает к терпимости и умеренности, к сохранению многоукладной экономики и т. д.

Второе — и последнее послание Сталина «испанскому Ленину» было в сущности еще нелепее. Оно содержало призыв поскорее объединить социалистическую и коммунистическую партии. Чтобы подсластить пилюлю, Сталин заверял Ларго, что является сторонником его дальнейшего пребывания у власти — пусть Ларго возглавит единую пролетарскую партию!

Советские официальные лица — от Сталина до Орлова-Фельдбина, от Берзина и Кулика до экономического советника посольства Сташевского были осведомлены о гордости Ларго и многих испанцев, но упрямо не хотели принимать ее в расчет. Происходило это вероятно потому, что советские официальные лица давно уже жили в стране, где почти не осталось гордых и самодостаточных граждан, где разрушены были понятия о национальной самобытности и государственном суверенитете, вытесненные «пролетарским интернационализмом», где «гибкость», переходившая в угодничество, успела стать прочным жизненным правилом подавляющего большинства.

В Испании коса нашла на камень. (Как мы увидим позже, нечто подобное произошло с самонадеянными фюрером и дуче, слишком рано возомнившими себя хозяевами другой Испании — националистической.)

В Кремле преувеличивали властолюбие Ларго, о котором так много писали советские дипломаты в секретных донесениях. Полагали, что если пригрозить «испанскому Ленину» смещением, то он, конечно, не захочет расставаться с благами власти и ради их сохранения уступит во всем. Рассуждавшие так судили об окружающих по себе…

Многие работники и посетители военного министерства запомнили надолго драматическую сцену между Ларго и советским послом, разыгравшуюся весной 1937 года. Посол потребовал увольнения генерала Асенсио Торрадо — ярого антикоммуниста, тогдашнего правительственного военного консультанта, негативно относившегося к советским офицерам и к СССР в целом. В разговоре принимал участие и Альварес дель Вайо. После двухчасового жаркого спора дверь кабинета, в котором происходила аудиенция, растворилась, и в приемной услышали громкий голос обычно невозмутимого главы правительства:

«Вон отсюда, вон! Вы должны усвоить, сеньор посол, что испанцы бедны и нуждаются в помощи, но мы не позволим, чтобы иностранный посол навязывал волю главе испанского правительства. А вам, Вайо, надлежит не соглашаться с давлением иностранца на вашего премьер-министра, а зарубить себе на носу, что вы — испанец и министр Республики».

Позже в кулуарах премьер жаловался президенту Республики: «Один из министров предал меня. А ведь он — социалист. Он — министр иностранных дел».

Подобные сцены несколько раз происходили на заседаниях кабинета между Ларго и министрами-коммунистами. В ответ СССР и компартия усиленно обхаживали республиканскую партию Асаньи и Хираля и правого социалиста Прието. Они добились того, что президент Республики и его партия поддерживали ровные отношения с советским посольством. То же делали такие приетисты как министр финансов Негрина. А сам завзятый реформист Прието, которого «Правда» некогда ругала за «соглашательство и сотрудничество с буржуазией», на официальном приеме в Валенсии весной 1937 года сделал заявление во вполне коммунистическом духе: «Если победа будет нашей… глубокая связь будет соединять нас с коммунистическими странами. Россия и Испания — клещи, которые с двух противоположных концов Европы будут сжимать капиталистические страны!»

В конце марта Кремль через руководство Коминтерна потребовал у испанской компартии смены премьер-министра. Добиться согласия ЦК компартии оказалось труднее, чем думали в Москве. Немалая часть коммунистических руководителей, находясь на содержании Москвы, тем не менее была против прямого вмешательства иностранной державы в испанскую политику.

На апрельском заседании коммунистического политбюро иностранные граждане составили около половины присутствующих. Явились сразу пять эмиссаров Коминтерна — Гере, Кодовилья, Марти, Степанов, Тольятти и два советских дипломата — замещавший отозванного посла поверенный в делах Гайкис и советник посольства Орлов-Фельдбин. Ни один из них не был членом испанской компартии.

Пальмиро Тольятти объявил, что Ларго должен уйти. Большинство испанцев — Ибаррури, Михе, Урибе, Чека промолчали. «Воле Москвы» не побоялись воспротивиться лидер партии Хосе Диас и министр народного просвещения, глава отдела пропаганды ЦК Хесус Эрнандес. Развернулась серьезная полемика. Марти и Степанов заметили, что Ларго неудачлив и что осудила его не Москва, а «история». Андалузец Диас не одобрил их высказывания и в сердцах назвал каталонца Марти бюрократом. Тот взорвался:

«Я — революционер! А вы?»

«Тут все революционеры», — сухо парировал Диас.

«Докажите!» — прорычал Марти.

«Вы — наш гость, — возразил Диас, — и если что-то не нравится, дверь к вашим услугам».

Многие вскочили с мест. Отвыкший от подобных сцен в коммунистическом мире опытный функционер Гере застыл с раскрытым ртом, Кодовилья пытался успокоить Марти, единственная женщина — Ибаррури бегала от одного спорщика к другому с криками «Товарищи, товарищи!». Невозмутимость сохраняли лишь Тольятти и Орлов.

Наконец Диас неохотно произнес, что поддержит предложение, если за него будет большинство. Почти все проголосовали «за». Диас и Эрнандес подчинились воле большинства.

Разрыв СССР с Ларго был ускорен вспыхнувшим 3 мая в Каталонии анархистским восстанием. В тылу разразилась вторая гражданская война. Одним из поводов к восстанию послужило требование коммунистической печати запретить ПОУМ и разоружить анархистские организации, другим — намерение каталонского Хенералидада отобрать у анархистов занятую ими еще 19 июля барселонскую телефонную станцию. Ее операторы на просьбы соединить с каталонским правительством любили отвечать, что такового не существует. Кроме того, их подозревали (хотя и не обвиняли) в прослушивании телефонных разговоров. Еще одним толчком к насилию стало убийство «бесконтрольными» коммунистического партийного функционера и захват ими границы с Францией с изгнанием оттуда карабинеров. Последнее обстоятельство разъярило не только коммунистов, но и каталонский Хенералидад и центральное министерство финансов, которому подчинялись карабинеры.

Первым из противников анархистов на сцену выступил «буржуазный» Хенералидад. 3 мая уполномоченные Компаниса с несколькими штурмовыми гвардейцами явились на телефонную станцию с намерением удалить из нее анархистов. Последние, решив, что с ними хотят физически расправиться, открыли огонь. Многие анархистские профсоюзы и клубы ФАИНКТ, а также ПОУМ охотно поддержали восстание «против опереточного буржуазного Хенералидада». Из тайников были извлечены пулеметы, легкие пушки, бронеавтомобили, «которые, будь они на фронте, решили бы участь Сарагоссы, Теруэля и Уэски». На улицах Барселоны, Лериды, Таррагоны появились баррикады и разгорелись серьезные бои. Остановились заводы, прервалось уличное движение.

Часть арагонских дружинников покинула траншеи и повернула в тыл, на помощь собратьям. Арагонский фронт несколько дней был открыт. Но националисты не могли этим воспользоваться — их ударные силы наступали в Бискайе или были прикованы к Мадриду.

Центральное правительство заняло позицию «нейтралитета», что было на руку анархистам. Однако многие каталонские рабочие не поддержали восстания, а коммунистические профсоюзы и каталонские националисты тоже были вооружены. Наступление восставших на ключевые пункты Барселоны через сутки выдохлось. ФАИ — НКТ не дождались помощи извне. Республиканская авиация генерала Сиснероса перехватила арагонских дружинников. Под угрозой бомбардировки они рассеялись в разные стороны или же вернулись в Арагон.

Анархисты овладели восточной, приморской частью Барселоны и рабочими предместьями. На крышах небоскребов и соборов засели их снайперы. Коммунисты и Компанис прочно удерживали западную половину города.

Восставшие в ходе уличных боев осадили резиденцию президента Асаньи. Правительственные силы должны были его выручать. Главу республики пришлось посадить в танк «Рено» и под пулями снайперов эвакуировать из взбунтовавшейся Барселоны.

Из Валенсии примчались министры-анархисты. Гарсиа Оливер и Фредерика Монсени целые сутки через громкоговорители призывали восставших прекратить огонь, разобрать баррикады и разойтись. К ним мало кто прислушался. Короткое перемирие тут же было нарушено снайперами. Многие анархистские боевики были уверены, что Хенералидад и коммунисты намерены перебить всех восставших и объявить ФАИ — НКТ вне закона.

Масла в огонь подлило появление в Барселонском порту «с дружеским визитом» нескольких британских эсминцев. ФАИ — НКТ увидели в их приходе «мобилизацию сил международной реакции против анархизма».

Тем временем Хенералидад и коммунисты получили подкрепление. Центральное правительство, невзирая на симпатии премьера к анархистам, решило наконец вмешаться. «Вторая гражданская война» в крупнейшем центре страны слишком дорого стоила репутации Республики. 5–6 мая из Валенсии прибыло несколько пехотных бригад. Для их доставки морское министерство выделило все исправные крупные военные корабли — «Хайме I», «Либертад» и «Мендес Нуньес». Военное министерство и МВД прислали также 4000 штурмовых гвардейцев, поручив командование карательной операцией генералу Посасу. По пути в Барселону армия и гвардейцы подавили восстание в нескольких городах Южной Каталонии.

6 мая правительственные и коммунистические силы перешли в наступление. 8 мая последние бойцы ФАИ — НКТ прекратили огонь и помогли разобрать баррикады. Сдача оружия условиями мирного урегулирования не предусматривалась. Братоубийственная война закончилась. По разным подсчетам она принесла испанцам от 400 до 950 убитых и свыше 2000 раненых. Барселона была местами разрушена, военная экономика Каталонии бездействовала почти полмесяца. Арагонский фронт Республики был обнажен и окончательно дезорганизован, а жизненно необходимая военная помощь Центра Северному фронту надолго отсрочена.

Ларго в Валенсии объявил виновниками кровопролития все боровшиеся стороны и отказался продолжить репрессии. Воспользовавшись заминкой, коммунисты нанесли правительству завершающий удар.

15 мая на заседании кабинета они в ультимативной форме потребовали запрещения ПОУМа, отказа Ларго от поста военного министра, снятия министра внутренних дел и разоружения тылового населения. После отказа премьера министры-коммунисты покинули заседание. Вдогонку им прозвучало сухое: «Продолжаем работать без вас». Ларго был настроен решительно.

Но произошла неожиданность: вслед за министрами заседание покинули Прието, Хираль, Альварес дель Вайо и ряд других членов правительства. Часть из них при этом объявила виновниками восстания анархистов. Несколько министров аргументировали свои действия невозможностью управлять страной без коммунистов (то есть — без советской помощи). В помещении остались шесть человек, четыре из которых были анархистами.

Во главе с Гарсиа Оливером они предложили премьеру продолжать работу правительства. Но Ларго в критический момент перестал быть «испанским Лениным». На предложение лидеров ФАИ — НКТ он ответил: «Это диктатура. А я не хочу быть диктатором». Премьер-министр отправился к президенту Асанье и вручил ему прошение об отставке.

Правительственный кризис длился три дня. Руководство ФАИ — НКТ устно и в печати требовало продолжения премьерства Ларго. Но их политическое влияние после разгрома барселонского восстания резко снизилось. К тому же у анархистов, отрицавших выборы и парламент, не было парламентской фракции, которая наряду с остальными должна была играть центральную роль в формировании кабинета.

Левореспубликанские партии предлагали сделать новым премьером одного из отцов-основателей Республики, депутата и бывшего министра Фернандо де лос Риоса. Правые социалисты выдвигали кандидатуру Прието, левые — Альвареса дель Вайо. Но советские дипломаты через коммунистическую фракцию настаивали на победе своего фаворита — министра финансов Хуана Негрина. Если верить мемуаристам, на тайные переговоры к Негрину отправился Хесус Эрнандес — член коммунистического политбюро, друг Хосе Диаса.

Удивленный Негрин ответил посланцу чужой партии, что он неизвестен и не имеет популярности.

«Популярность можно создать», — заметил Эрнандес.

«Но я же не коммунист».

«Тем лучше. Мы поддерживаем вашу кандидатуру. Вы согласны, доктор?»

«Согласен».

Так выглядела закулисная сторона событий, позднее изложенная Эрнандесом в его воспоминаниях — «Я был сталинским министром в Испании». На другой день большинство депутатских фракций кортесов одобрило кандидатуру Негрина. Многие политики, в частности Прието, пошли на этот шаг из-за застарелой ненависти к Ларго.

17 мая президент утвердил состав второго правительства Народного фронта. Количество министров было сокращено с 18 до 9. Три министра были социалистами, два — республиканцами, два — коммунистами, по одному министру представляло басков и каталонцев. Негрин стал премьером и сохранил за собой пост министра финансов. Прието был повышен — он получил военное министерство. Хираль стал министром иностранных дел.

Анархистам было предложено сохранить два министерских поста, но они отказались их принять, пока пост премьера не занимает «товарищ Франсиско Ларго Кабальеро». Подобно Ларго, испанские анархисты проявили принципиальность и не стали любой ценой цепляться за власть.

Управлять республиканской Испанией пришел плотный, крепко сбитый, веселый человек, в очках, с ученой степенью, сорока пяти лет от роду. Он был ровесником Франко, но сильно отличался от мрачного каудильо, высокомерного Асаньи и медлительного спартанца Ларго Кабальеро.

Хуан Негрин происходил из зажиточной религиозной семьи с Канарских островов. Родители — городские землевладельцы, единственный брат принял монашеский сан. Негрин считал себя космополитом, он много путешествовал, свободно говорил на нескольких европейских языках, даже немного по-русски. Последним, вероятно, был обязан жене, некоей Михайловой. По одним сведениям — эмигрантке, по другим — советской гражданке.

Любитель вкусной еды и хороших вин, охотно сходившийся с женщинами, менявший жен и любовниц как перчатки, тем не менее Негрин слыл интеллектуалом. По образованию он был физиологом, в молодости стажировался в германских университетах, а также в Ленинграде у академика Павлова.

В годы Республики Негрин, став социалистом и депутатом кортесов, произнес там всего одну речь. Фактически оставив занятия наукой, он превратился в администратора — одного из создателей и спонсоров Университетского городка. В оборудование лабораторий, славившийся щедростью «доктор Негрин» вложил немало собственных средств.

В социалистической партии Негрин считался приетистом. Прието был его политическим наставником. Но он одновременно поддерживал дружеские отношения и с левым Альваресом дель Вайо, а став министром, был лоялен к Ларго. Именно ему осмотрительный премьер-министр доверил осенью 1936 года секретную операцию — отправку золотого запаса в Москву. С тех пор у Негрина были хорошие отношения с советским посольством, которые и помогли ему получить пост главы кабинета.

Компартия, социалисты, республиканские партии, баски и каталонцы выразили доверие новому правительству. Против выступили ФАИ — НКТ и небольшая группа сторонников Ларго Кабальеро. Но они, подобно большинству фалангистов и монархистов по другую сторону фронта, не осмелились предпринять каких-либо действий против нового кабинета, ограничившись лишь угрозами.

К 1 июня кризис завершился. Правительство стало компактнее и дееспособнее. Большинство рычагов государственной власти осталось в руках социалистов и республиканцев. Но позиции коммунистической партии значительно окрепли. Она нейтрализовала сразу две враждебные могущественные политические силы — анархистов и кабальеристов. Сделано это было во многом руками умеренных социалистов и без формального разрушения Народного фронта. Коммунисты при активной поддержке СССР одержали внутри Испании крупную политическую победу, которая произвела глубокое впечатление на современников.

«Главным орудием падения Ларго была компартия, социалистическая партия следовала руководству коммунистов… Компартия добилась политического превосходства над прочими партиями, менее умелыми и дисциплинированными, и решающего влияния… Общественное мнение лишь теперь осознало, насколько велика роль компартии в испанских событиях», — комментировала международная печать.

В связи с очевидным упрочением позиций коммунистов и СССР в Республике (а также ввиду приближения фронта к железорудным богатствам Бискайи) английские правящие круги открыто выдвинули в мае 1937 года идею прекращения огня и примирения националистов с республиканцами. Форейн оффис работал над планом «прекращения военных действий в Испании», а британская дипломатия зондировала почву в Париже, Женеве, Риме и Берлине на предмет его реализации. Несколько английских военных кораблей уже стояло на рейде Барселоны.

«Никакой разумный человек не может ожидать, что мир через соглашение родится из этого хаоса интересов, страстей, ненависти… — патетически вещала „Таймс“ сразу после образования кабинета Негрина. — Посредничество!.. Где есть воля, там найдется путь». С республиканской стороны миротворческие усилия предприняли Бестейро (открыто) и Прието (тайно). С согласия Прието и Асаньи отец-основатель Республики Бестейро выезжал в Лондон — официально на коронацию Георга VI, а фактически на переговоры с британскими политиками о мирном урегулировании. Однако в итоге стечения обстоятельств последовало не прекращение огня, а совсем другое.

На седьмой день существования кабинета Негрина — 24 мая произошел международный инцидент: республиканские ВВС во время налета на Балеарские острова подбили на рейде Пальмы-де-Майорка итальянский легкий крейсер «Кварто» и вспомогательное судно «Барлетта», убив и ранив несколько человек из их экипажа. Итальянское правительство, впрочем, не протестовало, вероятно, до конца не оправившись после «гвадалахарского шока».

Но уже через три дня у Балеарских островов имел место новый, гораздо более драматический инцидент. Республиканские самолеты советского производства «СБ» («Катюши») под командованием советского летчика Н.А. Острякова 26 мая повредили в Пальме германский сторожевик «Альбатрос». Протест командира «Альбатроса» остался без ответа. 29 мая «Катюши» обнаружили на рейде Ивисы неизвестный корабль, очень похожий на «Канариаса», и атаковали его. Несколько бомб попало в цель. Однако корабль оказался германским «карманным линкором» «Дойчланд». 30 человек погибло и умерло от ран и свыше 70 было ранено, бомбы также вызвали серьезные разрушения обеих палуб и машинного отделения. «Дойчланд» ушел на ремонт в Гибралтар.

Германские радиостанции и газеты сообщили на весь мир о «неспровоцированном нападении красных властей Валенсии» на нейтральный корабль. Третий рейх грозил репрессалиями.

Они последовали через два дня. Другой «карманный линкор» — «Граф Шпее» с четырьмя эсминцами получил из Берлина приказ обстрелять Альмерию, числившуюся в списках открытых городов, т. е. городов без гарнизонов и укреплений. По пути германская эскадра встретилась ночью с республиканской, благополучно разошлась с нею и утром 31 мая появилась у Альмерии. Начатый без предупреждения обстрел города из орудий всех калибров продолжался около часа. В Альмерии разорвалось свыше двухсот снарядов, которые разрушили 35 домов и убили 20 человек, ранив свыше ста. В тот же день Германия и Италия сообщили о выходе из системы морского контроля. Через несколько недель то же сделал Советский Союз.

К длинному списку: Бадахос, Ирун, Толедо, Мадрид, Малага, Дуранго, Герника прибавилось новое название — Альмерия.

Разрушение незащищенного города вызвало ярость республиканцев и сорвало планы посредничества и мирного урегулирования. Отражавшие настроения масс газеты Республики в ответ на соболезнующие телеграммы зарубежных пацифистов — «Трудящиеся всех стран оплакивают жертвы этой трусливой агрессии» в сердцах писали:

«Слезы нам не нужны. У нас их давно нет. Пусть плачут декаденты и импотенты. Не оплакивать нас нужно, а изменить отношение к нашему делу» (отказаться от «невмешательства». — С.Д.).

Вернемся к событиям 29 мая и сравним германо-националистическую и республиканско-советскую версию бомбардировки «Дойчланда». Немцы уверяли, что «Дойчланд» нес службу в системе международного морского контроля и зашел в Ивису за топливом. Нападение с воздуха застало его экипаж врасплох, отсюда и большие потери — около 20 % всей команды.

Республиканское правительство доказывало, что по правилам, подписанным в лондонском Комитете невмешательства, корабли-контролеры имели право приближаться к испанским берегам не ближе чем на 10 километров, а немцы грубо нарушили правила — линкор стоял всего в 200 метрах от берега. Всем державам-контролерам были заранее назначены порты заправки, заходить же в другие порты им запрещалось (германским кораблям был выделен Алжир).

Кроме того, Балеарские острова входили во французскую зону морского контроля. Следовательно, «карманный линкор» незаконно находился в испанских водах и скорее всего выгружал военные материалы, привезенные националистам.

«Дойчланд» вовсе не был захвачен врасплох — он встретил бомбардировщики зенитным огнем и был нападающей стороной. Бомбежка стала ответным действием республиканцев. Она была правомерной — авиация ответила на обстрел, которому она без предупреждения подверглась в одном из районов военных действий.

Республиканско-советская версия уточняет количество бомб, сброшенных на «Дойчланд». Их было двенадцать, в цель попало четыре (а не две). Обе версии страдают субъективностью и потому почти полностью исключают друг друга.

Особенно уязвима республиканско-советская версия событий у Ивисы — почти как националистическая версия разрушения Герники. Многоцелевые двухмоторные «Катюши» в республиканско-советской версии названы разведчиками, их задание — также разведывательным. Однако, как видно из объяснений военного министерства Республики, в полет они взяли не менее дюжины бомб среднего калибра, которые были способны подбить большой военный корабль (германские «карманные линкоры» имели водоизмещение около 10 000 тонн).

Парадокс: самолеты «неожиданно» обстреляны неизвестным кораблем из первоклассных германских зениток, но остаются невредимыми, а их экипажи под огнем, без пикирования, с горизонтального полета достигают 33 % попаданий в узкий и не особенно длинный (110-метровый) корабль!

В то же время нужно подчеркнуть, что однотрубные и одномачтовые германские «карманные линкоры» и впрямь были очень похожи на «Канариаса» и «Балеареса», давно досаждавших республиканцам. Перепутать их с высоты было легче легкого, а приказы об атаках на националистические крейсеры ВВС Республики получали многократно.

Вероятно, германская версия точнее: нападающей стороной у Ивисы были летчики, которые находились в добросовестном заблуждении.

С узко правовой точки зрения менее понятны действия летчиков при нападении на «Барлетту» и «Альбатроса», которые было легче отличить от националистических крейсеров. Но они более чем понятны с военной точки зрения.