Без религиозной основы поэзия невозможна[262]

Без религиозной основы поэзия невозможна[262]

Корр.: Вадим Валерианович, без всякого сомнения, поэзия, как и любая часть культуры, имеет религиозные корни (вообще слово «культура» происходит от слова «культ»). И, видимо, первыми образцами человеческой лирики были священные гимны. Но наш предмет – русская классическая и постклассическая поэзия, которая является частью поэзии новоевропейской. А суть последней, как известно, безграничное самовыражение ее творца, говоря словами Тютчева (сказанными по другому поводу), «апофеоза человеческого «я». Такая концепция предельно далека от христианского понимания творчества. И отсюда вытекает первый вопрос: насколько отечественная лирика указанной эпохи религиозна, или же в ней преобладает «человеческое, слишком человеческое»?

В. Кожинов: В принципе, то, что вы говорите, совершенно верно. Действительно, поэзия не может жить без религиозной основы, так же как без этой основы не может вообще совершаться человеческое бытие. Но тут тоже нельзя упрощать. Одно дело – опора на религиозную основу, без которой любое искусство гибнет, – этот процесс очень хорошо показан в книге русского эмигранта первой волны Владимира Вейдле «Умирание искусства» как раз на примерах новоевропейской культуры. В русской поэзии названного периода есть немало замечательных произведений, в которых авторы напрямую обращаются к священным сюжетам, к тем или иным сторонам православия. Но в то же время важно сознавать, что совершенно не обязательно религиозность или даже, конкретнее, православность поэзии воплощается в непосредственно религиозных или церковных образах, символах, понятиях. Более того, нередко попытка подменить поэзию молитвой и наоборот приводит к печальным результатам. В конце концов, если мы признаем, что Вселенная сотворена Господом, то воспевание ее или любой из ее частей всегда в той или иной мере религиозно. Когда Пушкин пишет: «Мне грустно и легко; печаль моя светла…», то он говорит не только о любви к женщине, здесь есть и религиозное чувство. Или: «Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим». Эти строки понимают часто чересчур примитивно. Между тем в них говорится о том, что только Бог в своем великом милосердии может дать женщине, отвергнувшей поэта, любовь, равную его любви. И еще вопрос: заслужила ли она от Бога такой дар…

Конечно, есть множество стихов, проповедующих и атеизм, и нигилизм, и что угодно… Но в целом, если в стихотворении поэзия обнимает весь мир, если в нем есть чувство вечности – оно, без сомнения, религиозно. А вечность можно уловить только в мгновении. Вспомните у Лермонтова действительно изумительное начало: «Выхожу один я на дорогу…» И читатель, который проникается этой строкой, тоже выходит вместе с поэтом на дорогу, и оказывается, что «пустыня внемлет Богу…».

Кроме того, при публикации такого рода произведений нужно думать и просто о качестве как таковом. Потому что бездарное воспевание Бога – это нонсенс, это абсурд. К сожалению, сейчас часто сталкиваешься с тем, что многие люди (особенно из числа неофитов) стремятся выразить свои религиозные чувства в очень плохих стихах. А если религиозное чувство художественно не воплощено, оно не может передаться и читателю, и мы имеем лишь лозунг, декларацию, пусть и вполне благочестивую.

Корр.: Помнится, Михаил Петрович Лобанов написал в одной из своих статей, что во вроде бы совершенно светской поэзии Рубцова гораздо больше религиозности, чем в «богословских» стихах С.С. Аверинцева…

В. Кожинов: И он совершенно прав. Я глубоко уважаю Сергея Сергеевича как прежде всего человека очень образованного, как крупного ученого, но я не понимаю, зачем он пишет стихи, поскольку для этого у него нет никаких серьезных оснований. Несмотря на обилие христианской символики, его вирши как-то странно пусты. А у Рубцова религиозное чувство неподдельное, не вычитанное, органическое, вытекающее из всей его жизни. Как он сам совершенно справедливо писал о себе: «Я клянусь: душа моя чиста». И важно отметить, что в те годы, когда творил Рубцов, православие ни в коей мере не было «модным», как сейчас, и многие его строки выглядят для своего времени очень смело.

Корр.:В современном литературоведении, вернее, в той его части, которая декларирует приверженность ценностям православия, есть два крайних течения. Представители одного превращают почти всех наших классиков в каких-то святых, идеальных христиан, сглаживая все острые углы в их мировоззрении. Другие же, напротив, мерят отечественную литературу катехизисом и на этом основании ее полностью отрицают как недостаточно православную. Что вы думаете по этому поводу?

В. Кожинов: Любая крайность отражает скорее мироощущение того человека, который ее придерживается, чем объективную картину явления. Поэтому на подобный экстремизм, по-моему, просто не стоит обращать внимания. Как я уже говорил, истинная поэзия должна обнимать всю полноту бытия, и поэтому в ней вполне естественны богоборческие мотивы, которые так сильно звучат, например, у Лермонтова. Но ведь он почти одновременно с такого рода стихами писал и подлинно православные произведения… Мой покойный учитель Михаил Михайлович Бахтин, человек глубоко верующий, вообще говорил, что истинно религиозный человек всегда находится на грани веры и безверия. И мы знаем из житий святых, что даже у них были сомнения.

Корр.:Сам Христос преодолевал искушения и на кресте взывал: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»

В. Кожинов: Совершенно верно. И поэтому я еще раз повторяю: поэзия – не молитва, не рифмованное богословие (последнее одинаково плохо и для поэзии, и для богословия). В ней должна присутствовать свобода человеческого выбора.

Корр.:Из ваших рассуждений, Вадим Валерианович, вытекает вывод, что антология русской духовной лирики, по большому счету, должна быть собранием просто лучших образцов отечественной поэзии…

В. Кожинов: В конечном счете, да. Хотя, безусловно, необходимы какие-то ограничения. Но когда речь идет о воплощении в стихах полноты мира… В частности, в лучших стихах разных поэтов возникает такая вертикаль, как бы сразу соединяющая небо и землю. И это, несомненно, глубоко религиозный мотив.

Корр.:В идеале я с вами, Вадим Валерианович, согласен. Но при таком подходе нам придется занимать стихами чуть ли не всю газетную площадь. Поэтому строгий тематический отбор все же неизбежен. И в этой связи на какие явления отечественной лирики вы бы особенно хотели обратить внимание «Десятины»?

В. Кожинов: Вы ограничили себя рамками XVIII–XX вв. И, наверное, это правильно. Хотя, на мой взгляд, великолепным образцом религиозной поэзии в широком смысле слова является, скажем, «Слово о законе и Благодати» (XI в.) митрополита Илариона. Кстати, недавно наш прекрасный поэт Юрий Кузнецов осуществил высокохудожественный поэтической перевод этого великого творения древнерусской словесности. Но можно, конечно, начать и с XVIII в., с ломоносовского «Вечернего размышления о Божием Величестве…» и гениальной державинской оды «Бог». Настоятельно советую вам обратиться к такому замечательному явлению как тютчевская плеяда (сам Тютчев, П.А. Вяземский, Ф.Н. Глинка, А.С. Хомяков, С.П. Шевырев, Л.А. Якубович, В.Г. Бенедиктов). Когда я в 1982 г. издал антологию этих поэтов (она недавно переиздана), то получился, по сути, сборник именно религиозной лирики. И тогдашняя цензура довольно долго ее терзала, причем коснулась даже рисунков ныне покойного художника Юрия Селиверстова. Например, на одном из них плыли на лодке святые Зосима и Савватий, о которых написал стихотворение Шевырев, и их потребовали убрать. Селиверстов просто рвал и метал, он считал, что согласиться на такое – кощунство. Но его духовный отец – Иннокентий Просвирнин (тоже уже покойный) сказал ему: «Юра, ну, представь, что они за парус зашли!» Так вот, поэты тютчевской плеяды как бы оттолкнулись от эпохи 20-х годов, с ее, прямо скажем, прохладным отношением к православию, и утверждали в своих стихах религиозные ценности. Пушкинская эпоха – это наш Ренессанс, с его культом античности, а тютчевско-гоголевская – наше барокко, которое, как вы знаете, в Европе было напрямую связано с католической контрреформацией. Сравните, для примера, религиозность Пушкина и Гоголя – какой разительный контраст! И в этом повороте отечественной культуры была настоятельная необходимость, без него, скажем, не мог бы создаться Достоевский. В силу того, что поэзия тютчевской плеяды была религиозной и политически скорее консервативной, ее затем постарались вытеснить и предать забвению. А по моему мнению, это явление по-своему не менее значительное, чем пушкинская плеяда.

Корр.:Вадим Валерианович, давайте хотя бы немного поговорим о центральной фигуре тютчевской плеяды. Тем более что вы специально занимались Федором Ивановичем, написали о нем прекрасную книгу. Совершенно очевидно, что Тютчев – поэт религиозный. Но мне кажется, что у него наряду с христианскими мотивами есть и очень сильные мотивы языческие. Каково, на ваш взгляд, соотношение христианства и язычества в тютчевской лирике?

В. Кожинов: Творчество Тютчева очень четко делится на два периода. В первом (20 – 30-е гг.) – господствует настроение достаточно далекое от христианского. Но я бы, правда, не стал называть его языческим, скорее этот период можно назвать натурфилософским, ибо поэт находился тогда под громадным влиянием германской мысли, прежде всего Шеллинга. Но второй период тютчевского творчества (50 – 70-е гг.; в 40-х Федор Иванович написал очень мало) является как бы отрицанием первого, и в нем действительно как высшие ценности человеческого бытия утверждаются ценности православия. Именно тогда создаются произведения, ставшие вершиной религиозной лирики, в том числе и несравненное по своему духовно-историческому значению «Эти бедные селенья…». Сам Тютчев, как известно, жил как раз на самой грани веры и неверия, о чем откровенно говорил: «Я верю, Боже мой! Приди на помощь моему неверью!..» Но он признал Истину православия, вне зависимости от всех своих сомнений, как что-то абсолютно высшее, во что, как и в Россию, «можно только верить», хотя бы для такой веры даже и не было каких-то «реальных» подтверждений. И эта вера оказалась для него самым важным, к чему вообще может быть причастен человек.

Корр.: Вадим Валерианович, мы, по-моему, в нашем разговоре уделили недостаточное внимание Пушкину. Сейчас появилось множество работ, в которых Александр Сергеевич предстает как глубоко православный поэт и мыслитель (наиболее талантливо эта точка зрения представлена в книгах, статьях и телепередачах высоко ценимого вами В.С. Непомнящего). С другой стороны, есть традиция, идущая от Розанова, трактующая Пушкина как многообразного «протея», как «эхо», отзывающееся на все, и в том числе и на религиозную тему как на одну из возможных тем. Что бы вы могли сказать по этому поводу?

В. Кожинов: В концепции Непомнящего есть определенный экстремизм, но она и не лишена большой правды. Ведь Пушкин, по словам Аполлона Григорьева, это «наше все», и в нем есть действительно все, как в белом цвете присутствуют все цвета радуги. И он вместил в себя и богохульство, и молитву. Пушкину принадлежит самое страшное (и самое талантливое) в русской поэзии кощунство – «Гавриилиада». Но когда позднее в «Пророке» поэт говорит: «И вырвал грешный мой язык, И празднословный, и лукавый…», то я думаю, что это своего рода покаяние. А в конце жизни Александр Сергеевич создал ряд замечательных стихотворений, относящихся к лучшим достижениям нашей духовной лирики. То есть нет основания упрощать путь поэта, но нельзя не видеть, что настроение Пушкина в его поздних вещах было не литературной игрой, а выражением его убеждений.

Корр.: Розанов считал (и мне кажется, он прав), что самым религиозным русским поэтом был, несмотря на богоборческие мотивы, Лермонтов…

В. Кожинов: Я с этим не согласен. Представьте себе, я считаю, что самый православный наш поэт – Некрасов.

Корр.:Я несколько ошарашен, Вадим Валерианович…

В. Кожинов: Такова точка зрения не только моя, но и Достоевского. Дело в том, что Некрасов сумел совершенно перейти на сторону народа, проникнуться его мировоззрением больше, чем кто бы то ни было другой. Но его все время представляют широкой аудитории в рамках школьной программы, а многие его лучшие вещи замалчиваются. Я уже достаточно давно составил антологию, которая никак не может выйти, – «Вершины русской поэзии». В ней семь поэтов: Пушкин, Баратынский, Тютчев, Кольцов, Лермонтов, Фет и Некрасов. Все, читавшие книгу в рукописи или в верстке, поражались: они некрасовских стихов, вошедших туда, просто не знали. Я помню, как много лет назад покойный Олег Васильевич Волков, наш старейший писатель, узнав, что я занимаюсь Некрасовым, сказал мне с возмущением: «Как вы можете писать об этом заурядном стихоплете, который виноват во всех революциях и их последствиях!» Я ему ответил: «Олег Васильевич, вы Некрасова не читали». Конечно, Некрасов был связан с так называемыми революционными демократами, на него сильно влиял Чернышевский… Но обратите внимание, когда поэт захотел возвеличить последнего, он не нашел ничего лучшего, чем уподобить его Христу: «Его еще покамест не распяли, Но час придет, он будет на кресте. Его послал Бог гнева и печали Царям земли напомнить о Христе». То есть идеалом Некрасова, как и идеалом русского народа, оставался именно Христос. И здесь он, как ни странно, сближается с Тютчевым…

Корр.: Вы меня совершенно заинтриговали, Вадим Валерианович. И я хочу предложить вам составить раздел нашей антологии, посвященный Некрасову.

В. Кожинов: С удовольствием. Хотя бы ради того, чтобы разрушить в глазах пусть и небольшого количества людей сложившийся стереотипный (и ложный) образ этого поэта.

Корр.:Кого еще, Вадим Валерианович, из мастеров русской религиозной лирики XIX в. стоит отметить особо?

В. Кожинов: Ну, во-первых, конечно, Фета, хотя он и декларировал свой атеизм и звучали у него богоборческие ноты, что, впрочем, ведь тоже одно из проявлений религиозности. Важно не забыть Константина Случевского, глубоко православного человека и оригинального поэта. К сожалению, он жил в непоэтическое время, что наложило отпечаток на его стихи.

Корр.:Как складывается судьба духовной поэзии в катастрофическом для нашей страны XX в.?

В. Кожинов: В начале века происходит какой-то духовный надлом. Все заражены различными новыми веяниями. Не случайно, что даже те поэты, которые хотели пребывать в лоне религии, тяготели в большей мере не к православию, а к различным сектам (например, громадной популярностью пользовалось хлыстовство). Этот надлом очень ярко отразился в Блоке. И даже в творчестве такого вроде бы правоверного христианина, как Вячеслав Иванов, неясно, чего больше – античного язычества или христианства. И подобное настроение закономерно вело к богоборческой революции. После 1917 г. богоборчество ясно заявляет о себе даже у таких поэтов, как Клюев и Есенин. Но позже, когда поэзия приходит в себя после гигантского социального катаклизма, религиозное начало снова проявляется в ней, скажем, у Заболоцкого или Пастернака…

Корр.:Я отношусь с симпатией и к фигуре, и к творчеству Пастернака. Но я все время ощущаю какую-то искусственность его языка, причем как раз в «неоклассических», поздних его вещах. Порой кажется, что это пишет иностранец, конечно, очень любящий Россию, но иностранец.

В. Кожинов: Я думаю, что такое ощущение возникает и оттого, что Пастернак уж слишком старается, чтобы его язык был русским. Возможно, в этом проявился комплекс, связанный с его еврейским происхождением, от которого поэт отрекался. В конце жизни он даже уверял некоторых людей (мне об этом говорил его ближайший друг – философ В.С. Асмус), что он не сын художника Леонида Пастернака, а русский подкидыш. Поэтому то, что вам представляется недостаточно русским, есть результат желания Бориса Леонидовича быть слишком русским. Невольно вспоминается Константин Аксаков, рядившийся в старинную русскую одежду и принимаемый москвичами, по остроумному выражению Чаадаева, «за перса». Но тем не менее я не вижу никаких оснований вычеркивать замечательную религиозную лирику Пастернака из вашей антологии.

Корр.:А кто сегодня достойно продолжает традицию религиозной поэзии?

В. Кожинов: Во-первых, недавно ушедший от нас Николай Иванович Тряпкин, последний, так сказать, органический поэт, вынесший свою религиозность из семьи и быта. Религиозные темы, так или иначе, преломляются в творчестве Юрия Кузнецова, Станислава Куняева, Глеба Горбовского… Думаю, эта традиция не прервется, пока существует русская поэзия.

Корр.:И в заключение нашей, как мне кажется, весьма содержательной беседы я задам вам, Вадим Валерианович, наверное, ее главный вопрос, пусть он и прозвучит несколько прямолинейно. Можно ли сказать о русской поэзии XVIII–XX вв. в целом, что это поэзия православная?

В. Кожинов: Если понимать православие не в качестве богословской догматической системы, а как определенный менталитет, как комплекс этических и эстетических представлений, то, безусловно, русская поэзия в ее лучших проявлениях глубоко православна.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.